Елена Смелина Ржавый. Под его контролем

Глава 11

Одну ошибку я уже совершила.

Эта мысль не отпускает, пока меня выводят из комнаты. Спокойно. Без суеты. Без толчков в спину. Один из людей Баратова просто открывает дверь и кивает в коридор, будто мы закончили деловую встречу и теперь он провожает меня к выходу.

Только вот выходом здесь и не пахнет.

Телефон мне возвращают сразу. Словно делают одолжение, и я должна оценить их вежливость.

Я сжимаю его в ладони, но не включаю экран. Не хочу видеть ни время, ни пропущенные, ни собственное отражение в черном стекле.

В голове все еще крутится голос Баратова. Спокойный. Ровный. И от этого особенно мерзкий.

Одну ошибку вы уже совершили. Не советую проверять, что будет после второй.

Он не угрожал впрямую. Просто обозначил факт. Как прогноз погоды. И именно поэтому я ему поверила.

Меня провожают к машине. Дверца уже открыта. Та же темная кожа сидений, тот же глухой запах холода и мужского одеколона. Я на секунду задерживаюсь у двери. Не надеюсь сбежать, это было бы глупо. Просто хочу доказать себе, что еще могу что-то решать.

— Садитесь, — бросает водитель.

Без нажима. Но так, что спорить бессмысленно.

Я сажусь.

Машина трогается мягко, почти бесшумно. За окнами скользят фонари, мокрые витрины, редкие прохожие. Никто из сидящих впереди не оборачивается, не говорит ни слова. Будто меня здесь нет.

Сначала я думаю, что меня везут домой. Было бы логично. Довезти, отпустить, дать время переварить. Но через несколько минут узнаю район.

Оникс.

Внутри что-то резко сжимается.

Я всматриваюсь внимательнее, надеясь, что ошиблась. Но нет. Вот та же длинная линия дорогих машин. Знакомый поворот. Черная вывеска, в которой буквы будто светятся изнутри.

Баратов не собирается ждать.

Он хочет, чтобы все началось сегодня.

Я невольно сглатываю.

Значит, Ржавый в клубе.

И, может быть, не один.

Машина тормозит у тротуара. Не у самого входа — чуть в стороне, но достаточно близко, чтобы музыка уже давила через стены.

— Иди, — говорит тот, что сидит рядом с водителем.

Вот так. Без объяснений.

Я не двигаюсь.

— А если нет?

Он впервые поворачивает голову.

— Тогда поедем обратно.

Секунда.

Я почти слышу, как щелкает внутри мысль. Обратно — к Баратову.

Выхожу.

Дверца за моей спиной захлопывается, но машина не уезжает. Ждет. Как собака, которой приказали сторожить.

Значит, меня сюда не просто подвезли. Доставили.

Засовываю руки в карманы и смотрю на вход. Сегодня я не в платье. Обычные джинсы, свитер, волосы собраны кое-как. Ни одна нормальная девушка так в этот клуб не заявится. И на секунду внутри вспыхивает почти смешная надежда.

Может, меня вообще не пустят.

Охрана посмотрит на мой убогий вид, скривится и развернет.

Тогда я скажу тем двоим в машине: не получилось. Извините. Не прошла дресс-код.

Я иду к двери, цепляясь за эту мысль, как за единственную приличную лазейку.

У входа двое охранников. Один сразу окидывает меня взглядом с головы до ног, и я почти физически чувствую, как во мне растет облегчение.

— Девушка, вы к кому? — спрашивает он холодно.

— Ни к кому, — отвечаю честно. — Уже ни к кому.

Он хмурится.

— У нас закрытое мероприятие.

Вот оно.

Я собираюсь развернуться, даже делаю полшага назад, когда второй охранник чуть касается пальцем наушника. Секунда. Еще одна. Лицо у него не меняется, но смотрит он на меня уже иначе.

— Проходите.

У меня внутри все обрывается.

Кто-то в клубе уже знает, что я здесь.

Вхожу.

Музыка бьет в грудь сразу. Свет режет глаза. Воздух тяжелый, сладкий, липкий от духов, дыма и дорогого алкоголя. Все то же самое, что в ту ночь. Только тогда я хотя бы понимала, зачем пришла. Сейчас — нет.

Я иду к бару, потому что больше некуда. Сесть в центре зала — слишком заметно. Прятаться у стены — глупо. У бара хотя бы можно делать вид, что ждешь кого-то.

Бармен окидывает меня взглядом и спрашивает что-то, но музыка съедает слова. Я просто говорю:

— Воды.

Он кивает.

Стакан оказывается в руке через минуту. Холодный, скользкий. Я вцепляюсь в него так, будто это и есть моя единственная защита.

Что дальше?

Подойти к Ржавому и сказать: добрый вечер, меня только что почти шантажом привезли к вам в клуб, давайте познакомимся заново?

Бред.

Я делаю маленький глоток. Вода ледяная, и от этого зубы сводит.

Глаза сами ищут ВИП-зону. Потом лестницу. Потом знакомый силуэт. Кажется, я вижу кого-то высокого в тени, но свет мигает, и фигура растворяется.

А вдруг тот мужчина тоже здесь?

Эта мысль пробивает холодом сильнее кондиционера.

Если Баратов прав, если этот человек снова рядом с Ржавым, то мне сейчас нужно не просто «втереться в доверие». Мне нужно оказаться рядом с тем, кого нет ни в одной базе. С человеком, из-за которого Баратов пошел на прямой контакт. Из-за которого Ржавый сорвался. Из-за которого меня уже дважды втянули туда, куда я сама бы не полезла.

Руки начинают дрожать. Я ставлю стакан на стойку, чтобы не расплескать воду.

Соберись.

Ты не школьница. Ты умеешь задавать вопросы. Умеешь ждать, читать лица.

Но все это почему-то перестает иметь значение, когда в голове всплывает другая картина: холодная дверь машины у подъезда, его рука на моем запястье, воздух между нашими губами.

Я резко отталкиваю эту мысль. Не время.

Бар кажется одновременно слишком людным и слишком пустым. Все смеются, двигаются, пьют, но ни один из этих людей не имеет ко мне никакого отношения. Я здесь одна. Между Баратовым, который может делать вид, что ведет переговоры. И Ржавым, который предупреждал не лезть.

Я успеваю сделать еще глоток, когда рядом возникает тень.

Охранник.

Тот самый, что стоял у входа.

Он наклоняется ко мне чуть ближе, чтобы перекричать музыку, но голос у него все равно спокойный:

— Вас ждут.

У меня внутри что-то падает.

— Кто?

Он смотрит так, будто я задала самый бессмысленный вопрос из возможных.

— Пойдемте.

Я тяну еще секунду, потом соскальзываю с высокого барного стула. Ноги будто не мои. Охранник не торопит, просто идет впереди, и мне ничего не остается, кроме как следовать за ним.

Мы идем через зал. Люди расступаются, не замечая меня, будто я еще одна тень из клубной обслуги. Потом лестница. Знакомый коридор, где музыка становится глуше, а воздух — холоднее.

Я уже была здесь.

Только тогда меня вели силой.

Сейчас я иду сама.

Охранник останавливается у двери, стучать не считает нужным. Нажимает ручку и открывает.

Я переступаю порог.

Он там.

Ржавый.

Сидит за столом, откинувшись в кресле.

Поднимает на меня глаза, и в комнате будто становится тише, хотя тишины здесь нет и быть не может.

Он несколько секунд просто смотрит.

Потом чуть склоняет голову и произносит:

— Все-таки пришла.

Глава 12

— Все-таки пришла.

Голос у него тот же — спокойный, чуть ленивый, как будто мы встретились случайно в коридоре университета, а не в кабинете закрытого клуба после всех предупреждений.

Дверь за мной мягко щелкает, и этот звук почему-то отзывается в груди сильнее, чем музыка из зала.

— Вы меня ждали? — спрашиваю, хотя сама понимаю, как глупо это звучит.

Он не отвечает сразу.

Смотрит.

Долго. Спокойно. Слишком внимательно.

Под этим взглядом хочется сделать шаг назад, но за спиной уже дверь.

Ржавый медленно выпрямляется в кресле.

— Я говорил тебе держаться от всего этого дерьма подальше.

Он не звучит злым. Даже не повышает голос.

Я заставляю себя сделать пару шагов вперед, чтобы не стоять у двери как школьница, вызванная к директору.

Ноги будто не мои.

— Я… хотела поговорить.

Он чуть приподнимает бровь.

— Ночью. В клубе.

Слова падают тяжело.

К щекам приливает тепло.

— Я пришла извиниться, — произношу, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — За тот вечер. И за все, что было потом.

Пауза.

Он не перебивает. Не усмехается. Просто смотрит так, будто ждет, что я сама запутаюсь в собственных словах.

И, кажется, именно это и происходит.

— Извиниться, — повторяет тихо и встает.

Движение неторопливое, но от него внутри все сжимается. Кресло едва слышно скрипит, когда он отодвигается от стола.

Я вдруг очень остро ощущаю, насколько он высокий.

И насколько близко оказывается уже через пару шагов.

Запах дорогого одеколона и чего-то его собственного, накрывает почти мгновенно.

Я инстинктивно делаю шаг назад.

Поздно.

Край стола упирается в поясницу.

Он замечает это.

— Ты пришла извиняться, — повторяет спокойно.

Пауза.

— Или снова собирать информацию?

Я стискиваю зубы.

— Я не планировала лезть дальше.

— Угу.

Он не спорит. Но в этом коротком звуке столько недоверия, что становится ясно — он не поверил ни на секунду.

Сердце начинает биться быстрее.

Я вспоминаю слова Баратова, холодные и ровные: Одну ошибку вы уже совершили.

И понимаю, что сейчас могу совершить вторую.

— Я правда хотела только поговорить, — произношу уже тише.

Он смотрит на меня еще несколько секунд.

Потом делает шаг.

Еще один.

И вдруг кладет ладони на стол по обе стороны от меня.

Я оказываюсь между его руками.

Он все еще не касается меня.

Но пространство резко становится меньше.

Воздуха как будто не хватает.

Сердце начинает биться где-то в горле.

— Извиниться?! — повторяет он.

И наклоняется чуть ближе.

— В моем кабинете?

Я чувствую его дыхание у щеки.

Голова начинает кружиться.

— Я не знала, что вы здесь, — вырывается у меня сдавленно.

Он тихо усмехается.

Щеки вспыхивают еще сильнее.

Смотрит на меня внимательно, словно пытается разобрать, что именно у меня в голове.

— Ты сама сюда пришла, — произносит он наконец.

Спокойно.

Без нажима.

Но эти слова звучат как приговор.

— Никто тебя не тащил.

Я открываю рот, чтобы возразить.

И закрываю.

Потому что формально он прав.

Он протягивает руку и касается моего подбородка.

Пальцы теплые. Уверенные.

Поднимает мое лицо чуть выше.

— Смотри на меня.

Я подчиняюсь.

И в этот момент понимаю, что боюсь не только его.

Я боюсь собственной реакции.

Того, как тело вспоминает его прикосновения у подъезда.

Как внутри что-то отзывается на эту близость.

Это злит.

Он наклоняется ближе.

Очень медленно.

Сердце начинает колотиться так громко, что кажется — он тоже слышит.

Я должна его остановить.

Оттолкнуть, объяснить, что-нибудь придумать.

Но вместо этого просто стою.

И считаю расстояние между нами.

Миллиметры.

Он останавливается в последний момент, заставляя растерянно всхлипнуть.

Смотрит на меня несколько долгих секунд.

Потом тихо произносит:

— В прошлый раз я тебя отпустил.

Пауза.

Я не знаю, что ответить.

Он выпрямляется.

На секунду мне кажется, что все закончилось.

Что он снова отойдет.

Но он делает другое.

Подхватывает меня за талию и легко сажает на край стола.

Я даже не успеваю понять, как это произошло.

Стол холодный.

Его руки — наоборот.

Он становится между моими коленями так естественно, будто это единственное возможное положение.

Между нами почти нет расстояния.

Я чувствую жар его тела, дыхание, напряжение мышц под рубашкой.

Голова идет кругом.

— Вы… — начинаю я.

Он перебивает.

— Ты пришла сама.

Пальцы на моей талии сжимаются чуть сильнее.

Не больно.

Но так, что ясно — вырваться не получится.

Он смотрит мне прямо в глаза.

И в этом взгляде голодное пламя.

— Значит, решила, что готова.

Сердце пропускает удар.

Он наклоняется.

На этот раз медленно, но без колебаний.

Дыхание сбивается.

Внутри все одновременно протестует и тянется к нему.

Он останавливается у самых губ.

И тихо говорит:

— В этот раз ты никуда не уйдешь.

Глава 13

— В этот раз ты никуда не уйдешь.

Слова падают между нами так спокойно, что на секунду я перестаю дышать.

Он не пугает меня голосом. Не давит силой. Только тем, что уже все решил.

Я чувствую его ладони на своей талии, жар его тела между моих коленей, тяжелое, ровное дыхание у самых губ. Внутри все сжимается в тугой узел — страх, злость, стыд, и что-то еще, от чего мне хочется провалиться сквозь этот стол.

— Вы… — начинаю я, но голос звучит жалко и тихо.

— Ты, — поправляет он негромко.

И наконец целует.

Резко. Жадно. Без нежности.

У меня перехватывает дыхание. На секунду я замираю, вцепившись пальцами в край стола, а потом сама не понимаю, в какой момент вместо того, чтобы оттолкнуть его, хватаюсь за ткань его рубашки. Будто это не он меня держит, а я пытаюсь удержаться за что-то в комнате, которая внезапно пошла кругом.

Поцелуй становится глубже. Требовательнее. От него кружится голова. От его ладони, которая скользит выше по спине, по коже под свитером, по тому, как легко он заставляет меня забыть, зачем я сюда вообще пришла.

Я должна остановить это.

Должна.

Но тело предает первым. Реагирует раньше мысли, раньше стыда, раньше здравого смысла. От этого становится страшно.

Его ладонь скользит по моей талии, сминая ткань, и меня будто прошивает током. Я вздрагиваю, а он отрывается от моих губ всего на секунду, чтобы посмотреть мне в лицо.

— Вот так, — произносит он хрипло. — Уже честнее.

Щеки пылают. Губы горят. Сердце бьется с такой силой, что я почти слышу его в ушах.

— Я… не… — пытаюсь что-то сказать, но он снова целует меня, и слова тонут.

На этот раз медленнее. Опаснее.

Мир сужается до его рук, до его губ, до того как близко он стоит. Я уже не слышу музыку из зала. Не думаю о Баратове. Не думаю ни о чем.

Это и есть самое унизительное.

То, как легко он вытесняет все остальное.

Его большие ладони скользят по обнажившейся полоске кожи на талии, и я невольно всхлипываю в поцелуй. Он замирает на секунду, словно прислушивается к этой реакции, а потом чуть сильнее прижимает меня к себе.

Его пальцы скользят ниже, под пояс джинсов, под тонкую ткань белья, и я резко втягиваю воздух, будто меня ударили под дых. Горячо. Слишком горячо. Я пытаюсь сжать бедра, но его колено уже между ними, и он просто раздвигает их чуть шире, прижимая меня к столу так плотно, что я не могу даже пошевелиться.

— Не нужно… — вырывается у меня шепотом, но это уже не протест. Это мольба, которую я сама ненавижу.

Он не отвечает словами. Только низкий, почти рычащий звук у моего уха, и его пальцы находят то, что уже предательски влажно. Один уверенный, медленный круг — и я выгибаюсь, впиваясь ногтями в его плечи. Мир взрывается искрами. Он не торопится. Он изучает. Давит ровно там, где нужно, потом чуть глубже, проникая одним пальцем, потом двумя, и я уже не могу сдержать стон, который вырывается прямо ему в губы.

Он ловит его поцелуем. Глубже. Жестче. Его большой палец продолжает кружить снаружи, а те два внутри двигаются ритмично, точно, будто он знает мое тело лучше, чем я сама. Каждый толчок — как удар тока.

— Вот так… — шепчет он мне в губы, не отрываясь. — Чувствуешь, как ты меня сжимаешь? Уже вся моя.

Я хочу сказать, что нет, что я не его, что я сейчас оттолкну его и убегу, но вместо этого мои бедра сами начинают двигаться ему навстречу. Стыдно. Так стыдно. Но остановиться невозможно. Внутри все пульсирует, натягивается, как струна, готовая лопнуть. Его пальцы ускоряются — чуть быстрее, чуть глубже, и я уже задыхаюсь, вцепившись в него, как в спасательный круг.

— Не… не могу… — вырывается у меня между поцелуями, но он только улыбается в мои губы — я чувствую это кожей.

— Можешь. И сделаешь.

Он добавляет третий палец, и этого хватает. Волна накатывает внезапно, мощно, выбивая воздух из легких. Я кончаю так сильно, что в глазах темнеет, тело содрогается в его руках, а внутри все сжимается вокруг его пальцев снова и снова, будто никогда не остановится. Я всхлипываю, кусая собственную губу, чтобы не закричать, но он не дает мне спрятаться — прижимает ближе, не вынимая руку, продолжая медленно, почти ласково двигаться внутри, продлевая каждый толчок удовольствия, пока я не превращаюсь в дрожащую, мокрую, совершенно разбитую куклу у него на груди.

Он целует меня в висок, все еще держа пальцы глубоко внутри, и шепчет так тихо, что я едва разбираю:

— Хорошая девочка. Теперь дыши.

Его пальцы все еще внутри меня — медленно, почти лениво двигаются, выжимая последние сладкие спазмы. Я дрожу, прижатая к нему всем телом, и не могу даже поднять голову. Горло сухое. Губы распухшие. Между ног — сплошная влажная пульсация, и я знаю, что он это чувствует.

— Дыши, — повторяет он тише, и в голосе уже нет той насмешки. Только голод. — Сейчас я тебя возьму по-настоящему. Прямо здесь. На этом столе. Пока ты еще такая мягкая и мокрая после меня.

Он начинает вытаскивать пальцы — медленно, будто не хочет отпускать, — и одновременно свободной рукой тянется к пуговице на моих джинсах. Я слышу, как он расстегивает молнию, и внутри снова все сжимается — уже не от страха, а от предвкушения, которое я ненавижу в себе. Его губы касаются моего уха, горячее дыхание обжигает:

— Раздвинь ноги шире. Я хочу, чтобы ты почувствовала каждый сантиметр…

И в этот момент — резкий, наглый звонок.

Телефон в его кармане вибрирует и орет, разрывая тишину кабинета. Он замирает. Я чувствую, как напрягаются мышцы под его рубашкой. Он тихо, зло выдыхает сквозь зубы, но не отстраняется сразу. Пальцы все еще на мне — один последний медленный толчок, будто он не может остановиться даже сейчас.

Звонок не умолкает. Громче. Настойчивее.

— Черт… — рычит он мне в шею. Голос низкий, пропитанный раздражением и все тем же желанием. — Не двигайся.

Он вытаскивает руку из моих джинсов, и я невольно выдыхаю — полустон, полувсхлип. Его пальцы блестят от меня. Он смотрит на них секунду, потом вытирает о мою обнаженную кожу на животе — медленно, будто ставит метку. Достает телефон, смотрит на экран. Лицо меняется. Жестче. Холоднее.

Я сижу на столе, задыхаясь, с пылающими губами и дурацким ощущением, что меня только что выдернули из чего-то слишком опасного и желанного.

Он слушает молча.

Лицо меняется почти незаметно — сначала раздражение, потом холодная сосредоточенность. Его взгляд поднимается на меня.

И в следующую секунду я понимаю: что-то пошло не так.

Совсем не так.

— Понял, — бросает он в трубку и отключается.

Пауза тянется слишком долго.

Он смотрит на меня уже иначе. Не как минуту назад. Не как на женщину. Как на проблему.

От этого внутри все падает.

— Была у Баратова? — спрашивает он спокойно.

Сердце делает такой удар, что я почти сгибаюсь пополам.

Я не отвечаю.

Не потому что хочу соврать. Просто в горле внезапно пусто.

Он криво усмехается, и от этой усмешки становится по-настоящему страшно.

— Сколько он тебе заплатил?

— У меня не было выбора, — вырывается быстрее, чем я успеваю придумать что-то умнее. — Он…

— Сколько? — перебивает он тихо.

Я сглатываю.

— Это не так, как вы думаете.

И сама слышу, насколько жалко это звучит.

Ржавый отступает на шаг. Потом еще на один. Словно я стала чем-то грязным, к чему больше не хочется прикасаться.

— Я бы заплатил больше, — произносит он ровно.

Слова бьют сильнее пощечины.

Я открываю рот.

Ничего не выходит.

— Пошла вон.

В комнате становится так тихо, будто клуб за стеной выключили.

Я медленно сползаю со стола. Ноги подкашиваются. Пальцы дрожат, когда я одергиваю свитер и пытаюсь привести себя в вид, который хотя бы отдаленно напоминает нормальный.

Он больше на меня не смотрит.

Отворачивается к окну. Будто меня уже нет.

Я делаю шаг к двери. Потом еще один. Рука ложится на холодную ручку.

Ни одного слова вслед.

Ни одного взгляда.

В коридоре меня накрывает сразу.

Я прислоняюсь спиной к стене и только тогда понимаю, что у меня дрожат не только руки — все тело. В глазах жжет. От злости. От унижения. От того, как быстро все перевернулось.