Егор Конюшенко Не отвечай

История №3. Мы все утонем в среду

Городок наш стоит на реке. Это первое, что вам скажут, если вы спросите про Сосновку. Реку зовут Тихая, но имя — обман. Она не тихая. Она медленная, сонная, будто старая змея на прогретом солнцем камне, но под маслянистой поверхностью у неё свои течения, бездонные омуты, ледяные ключи, которые хватают за ноги и тянут вниз. В детстве нам запрещали купаться без взрослых. Все знали: Тихая каждый год кого-то забирает. То пьяный рыбак с лодки вывалится, то мальчишка с мостков соскользнёт. Утопленников искали неделями, а то и не находили вовсе. Шептались, что река держит их у себя, на дне, среди коряг, и не отпускает.

Но это всё было раньше. Сейчас я про другое.

Мне сорок два года. Работаю сторожем на старой водокачке за городом — место глухое, тихое, как раз для меня. После того как жена ушла и дочь забрала, я не мог находиться среди людей: слишком много шума, слишком много пустых разговоров. А здесь — только я, насосы, мерное дыхание труб да плеск воды в отстойниках. И ещё календарь на стене, отрывной, с крупными чёрными цифрами на серой бумаге. Каждое утро я рисую крест на числе вчерашнего дня. Это мой ритуал, чтобы не соскользнуть во времени.

Всё началось в прошлый понедельник. Хотя нет, началось оно гораздо раньше, просто я не замечал. А в тот понедельник заметил.

Я сидел в своей сторожке, кирпичной будке с единственным окошком, выходящим на реку. Пил чай из жестяной кружки, смотрел, как мелкий дождь морщинит тёмную воду. Тоска. Взял календарь, хотел зачеркнуть число — и замер.

Вчерашнее число уже было зачеркнуто. Я точно помнил, что не трогал бумагу. По утрам воскресенья я проспал до обеда и забыл про ритуал, но теперь, в понедельник вечером, календарь показывал понедельник. Выходило, что кто-то сделал это за меня.

Я вышел на крыльцо, обвёл глазами территорию. Ворота на замке, забор цел, даже проволока поверху не тронута. Собаки нет — только кошка Дымка, но она бумагу не чиркает, ей мышей подавай. Вернулся, уставился на календарь. «Ладно, — подумал, — может, машинально зачеркнул и забыл. С кем не бывает».

Во вторник я поехал в город за продуктами. Автобус ходит раз в три часа, народу — раз-два и обчёлся. В магазине встретил соседку, тётю Клаву, что живёт через три дома от водокачки. Она стояла у прилавка и разглядывала банку кильки в томате, поворачивая её так и сяк, будто читала невидимый текст.

— Здравствуйте, тёть Клав, — сказал я, накладывая в корзину хлеб и макароны.

Она обернулась. Глаза у неё были красные, воспалённые, словно она не спала целую вечность.

— Здравствуй, Петя, — отозвалась она почти шёпотом. — Ты слышал?

— О чём?

— Завтра среда. Говорят, в среду все утонем.

Я усмехнулся.

— Кто говорит-то?

— Все, — она обвела пустой магазин вялой рукой. — Утром по радио передавали. Штормовое предупреждение. Вода поднимется, дамбу прорвёт… Или ещё что. Я точно не запомнила. Но в среду.

Я купил продукты, сел в автобус и уехал. По дороге думал: старая совсем тётя Клава, семьдесят пять, вот мозги и плывут. Какая дамба? У нас и дамбы-то нет — только древняя плотина у заброшенной мельницы выше по течению, которую не ремонтировали с царя Гороха.

Вечером, уже во вторник, я сидел в сторожке, слушал радио. Шипело, трещало, ловило только местную волну. Передавали сводку погоды: завтра облачно, возможны осадки, ветер юго-западный. Никакого штормового предупреждения.

Я зачеркнул вторник. За ним шла среда — число в ячейке таблицы очередного месяца. Я почему-то долго смотрел на него. Потом лёг спать.

Проснулся в среду от тишины. Птицы молчали. Обычно у реки их полно — чайки, утки, какие-то пичужки, — а тут ни звука, только плеск воды о сваи.

Я вышел на крыльцо. Небо висело серое, низкое, как ватное одеяло, пропитанное влагой. Воздух пах сыростью и сладковатой гнилью, будто водоросли на отмели. Река за ночь поднялась — я сразу заметил. Мостки, с которых я иногда ловил рыбу, скрылись под водой на полметра. Сама вода стала тёмной, маслянистой и текла заметно быстрее обычного, закручивая мутные воронки.

Я позавтракал, проверил насосы — всё работало. Потом сел на лавочку у воды, закурил, глядя, как мимо плывут ветки, мусор, какие-то доски. Река несла их быстро, крутила в водоворотах, будто играла.

Часа в два дня я услышал крик. Кричали со стороны посёлка. Я вскочил, побежал по тропинке вдоль берега. У крайнего дома, где жила тётя Клава, сгрудились люди — человек десять, всё местные. Они стояли у кромки воды и молча смотрели на реку.

Я подошёл. Тётя Клава стояла по колено в воде, в своём старом плаще и резиновых сапогах. Лицо у неё было спокойное, почти радостное. Она прижимала к груди фотографию мужа — дяди Коли, который утонул лет пятнадцать назад.

— Клава, выйди из воды! — крикнул кто-то.

— Завтра среда, — громко ответила она. — Мы все утонем в среду. А я не хочу ждать. Я к Коле хочу.

И побрела дальше. Вода уже доходила ей до пояса. Мужики бросились в реку, схватили её, выволокли на берег. Она не сопротивлялась, только улыбалась и смотрела на фотографию.

Я стоял и смотрел. И холодок пробежал не от её поступка — от её уверенности. Она в точности знала, что завтра среда. И что в среду все утонут.

Вечером я вернулся в сторожку. Включил радио. На местной волне играли старые песни, потом диктор сообщил: «Завтра ожидается повышение уровня воды в реке Тихая. Жителям прибрежных районов рекомендуется соблюдать осторожность». И всё. Ни слова о наводнении, о катастрофе.

Я осмотрел листок календаря. За средой шёл четверг. Лёг спать с мыслью, что к утру всё рассосётся и окажется дурным сном.

Утром первым делом глянул в окно. Вода поднялась ещё. Она подступила к самой сторожке, зализала нижнюю ступеньку крыльца. Я вышел: река раздалась вширь раза в два, затопила луг на том берегу, течение неслось бешеное, ворочая брёвнами, ящиками, а однажды пронесло целую перевёрнутую лодку.

Я вернулся в будку, глянул на календарь — и застыл.

Календарь показывал среду. Только среду. Числа показывали одно значение, а прочерки исчезли.

Я выскочил наружу и побежал в посёлок. Там творилось странное. Люди ходили по улицам, но двигались медленно, словно сквозь толщу воды. У некоторых в руках были узлы, чемоданы, но они не уезжали — просто стояли и смотрели на реку.

Я нашёл тётю Клаву. Она сидела на лавочке у своего дома, в том же плаще, и глядела на воду не мигая.

— Тёть Клав, какой сегодня день?

— Среда, — ответила она, не поворачивая головы. — И завтра будет среда. И послезавтра. Пока мы все не утонем.

Я попятился. Слова её падали тяжело, как камни в воду. Вернулся в сторожку, сел за стол, уставился на календарь. Может, я сошёл с ума? Может, всё это — долгий горячечный бред?

Но календарь не показывал других чисел. Перевернул лист. Та же картина. Даже месяц тот же. Плюнув, я снял календарь и выкинул его в воду. Я выдохнул с облегчением: завтра будет четверг. Иначе и быть не может.

Ночью снилась вода. Я захлёбывался, шёл ко дну, а надо мной, в зелёной толще, плавали лица — тётя Клава, мужики из посёлка, даже моя бывшая жена. Все они смотрели на меня и улыбались, как улыбаются старым знакомым.

Проснулся оттого, что в сторожке было сыро. Вода просочилась под дверь, по полу разлилась тёмная лужа. Я вскочил, посмотрел на календарь. Он стоял совершенно сухой на старом месте… И показывал одно число.

Среда.

Дрожащими пальцами я сделал новый росчерк.

Выбежал на улицу. Река прижималась к порогу сторожки, вода жадно лизала бетон. Посёлок в отдалении казался вымершим. Я побежал туда.

Улицы опустели, только вода. Она поднялась до окон первых этажей. Люди стояли в проёмах, на балконах, на крышах. И все до единого смотрели на реку. Никто не кричал, не звал на помощь — просто смотрели.

Я нашёл тётю Клаву. Она сидела на коньке крыши своего дома, свесив ноги, и сосредоточенно ела яблоко.

— Тёть Клав! Сколько уже сред?

— Не знаю, Петя. Я счёт потеряла. Может, десять, может, сто. Какая разница? Мы всё равно утонем. Рано или поздно.

— Но почему? Почему всё повторяется?

— Потому что мы не утонули в ту среду, — произнесла она почти ласково. — В самую первую, когда должна была прийти большая вода. А мы не утонули. Кто-то выжил. И теперь среда приходит снова и снова, пока не заберёт всех. Пока последний не уйдёт под воду.

Я смотрел на неё, и до меня медленно доходило. Я вспомнил. Детство, мне лет семь, и была большая вода. Река взбесилась, вышла из берегов, затопила половину поселка. Люди тонули, дома плыли. Но потом вода ушла. Все вернулись, отстроились, забыли. А река — не забыла.

— И что теперь? — спросил я.

— Ждать, — ответила тётя Клава. — Каждую среду вода поднимается выше. Когда-нибудь она накроет всех. И тогда среда кончится.

Я побрёл обратно. В сторожке вода стояла по щиколотку. Календарь на стене набух влагой, листки слиплись в серый ком, но показывали одно число.

Я забрался на стол, поджал ноги и стал ждать.

С тех пор минуло много сред. Я перестал их считать. Вода поднималась и поднималась. Сначала достигла пояса, потом груди. Я перебрался на чердак сторожки, потом на крышу. Посёлок почти скрылся, только верхушки домов торчат, словно поплавки заброшенных снастей. Люди сидят на крышах, на деревьях, на всём, что ещё держится над водой. Мы видим друг друга, машем руками, иногда перекрикиваемся. Но никто не пытается уплыть. Куда плыть? Вода повсюду.

Иногда я вижу, как кто-то соскальзывает в воду — без крика, почти без всплеска. Просто исчезает под поверхностью. И вода от этого не прибывает быстрее. Она поднимается сама по себе, каждую среду.

Я уже не боюсь. Привык. Это похоже на ожидание автобуса, который никогда не приходит, но ты знаешь, что он где-то есть. Только здесь наоборот: автобус обязательно придёт, и он заберёт тебя.

Я часто думаю о том дне, когда всё началось. О самой первой среде. Я был тогда ребёнком, но помню. Помню, как вода хлынула через порог, как мать тащила меня на чердак, как захлёбывались криком соседи. А потом вода ушла. Мы выжили. Мы все выжили. И в этом, наверное, и была наша ошибка.

Река не прощает. Она терпеливая, как сама вечность. Может ждать годами, десятилетиями. Но если ты должен был утонуть — ты утонешь. Пусть даже ради этого времени придётся замереть на одной-единственной среде.

Вчера я видел, как ушла под воду тётя Клава. Она сидела на коньке крыши, ела яблоко, потом улыбнулась, помахала мне рукой и просто соскользнула вниз. Вода сомкнулась над ней без единого звука. Я думал, мне станет страшно или горько. Но внутри — только пустота, тихая, как река перед рассветом.

Теперь я остался один. Последний в Сосновке. Вода уже лижет ступни, я сижу на самой верхушке трубы водокачки, обхватив её руками. Сегодня среда. И я знаю, что завтра тоже будет среда, и вода поднимется ещё на ладонь. А потом ещё. Пока я не соскользну, как тётя Клава, и тогда всё кончится.

Я не злюсь на реку. Она просто делает свою работу. Я злюсь на себя — за то, что так долго не понимал, пытался жить обычной жизнью, в то время как календарь каждую среду кричал мне: «Ты уже утонул, просто ещё не знаешь об этом».

Вода холодная. Держусь из последних сил. Пальцы скользят по ржавому железу. Наверное, это моя последняя среда. Или предпоследняя — какая разница.

Я смотрю в серое небо, на бесконечную воду вокруг. И думаю: а что, если мы все утонули ещё в ту, первую среду? Что, если весь этот повторяющийся день — всего лишь наша общая предсмертная судорога, заевшая пластинка в умирающем мозгу, который не хочет признать, что тело давно лежит на дне, в корягах, где его никто не найдёт?

Может, так оно и есть.

Пальцы разжимаются. Вода принимает меня мягко, без всплеска, как старая знакомая. Я ухожу вниз, в зеленоватую темноту, и последнее, что вижу, — календарь, плывущий мимо. На нём одна и та же дата. Среда.

И тишина.

История №4. Такси до кладбища, пожалуйста

Дождь зашелестел, едва я вышел из бара, — не сильный, но колючий, мелкий, словно кто-то сыпал сверху холодную водяную пыль. Я стоял под козырьком подъезда, глядя на мокрый асфальт, в котором расплывались жёлтые кляксы фонарей, и пытался вызвать такси через приложение. Телефон упрямо твердил, что машин поблизости нет. Пятнадцать минут, двадцать, полчаса. Я уже готов был плюнуть и пойти пешком, но тут экран ожил: «Водитель назначен. Прибудет через три минуты».

Машина выплыла из-за угла почти бесшумно — старый седан, не разбери марку, цветом не то в тёмно-зелёный, не то в мокрый чёрный, в свете фонарей не угадать. Номера заляпаны грязью, будто он ехал сюда просёлками. Я сел вперёд — сзади громоздились какие-то коробки, перевязанные бечёвкой, и тряпьё.

Водитель — мужик лет пятидесяти, в тёмной куртке, кепка низко надвинута на глаза. Лицо худое, с глубокими складками у рта, словно трещинами на старой глине. Руки на руле жилистые, с въевшейся под ногти чернотой. В салоне пахло табаком и сладковатым, приторным — как будто здесь недавно лежали цветы. Живые или мёртвые — не поймёшь.

— Куда едем? — спросил он тихо, с хрипотцой.

— На кладбище, — сорвалось у меня. — На Южное.

Я сам не понял, зачем сказал это. Собирался ведь домой, на улицу Ленина, двадцать четыре. Но язык повернулся сам. Может, потому что полгода не навещал мать на могиле. Может, три стопки водки в баре сделали меня сентиментальным. А может, мне вдруг показалось, что именно туда и нужно.

Водитель не удивился. Только кивнул, словно услышал самый обычный адрес, и плавно тронулся.

Мы ехали по пустым, вымокшим улицам. Город лежал в дождевой пелене, светофоры расплывались в лужах дрожащими огнями. Редкие прохожие жались под козырьками остановок. Таксист вёл машину ровно, не спеша, и молчал. Я тоже молчал, прижавшись лбом к холодному стеклу.

Потом он заговорил — негромко, будто продолжал давний внутренний спор:

— Поздно едешь. Там сейчас закрыто.

— Я знаю. Через забор перелезу.

— Не боишься?

— Чего? Сторожа?

— Нет, — он усмехнулся уголком губ. — Я про другое. Мёртвых не боишься?

Я пожал плечами.

— А чего их бояться? Они уже ничего не сделают.

— Зря ты так думаешь, — ответил он и замолчал надолго.

Мы свернули с главной дороги на узкую улочку, потом ещё на какую-то — фонари там стояли редко, а то и вовсе кончались. Я всматривался в окно и не узнавал район. Всю жизнь прожил в этом городе, а этих переулков не помнил: дома старые, двухэтажные, с тёмными глазницами окон, и даже там, где горел свет, он был тусклым, неживым — словно свечи за плотными шторами.

— Мы куда едем? — спросил я. — Это не дорога на Южное.

— Дорога, — ответил он спокойно. — Просто короткая. Я здесь все закоулки знаю.

Я хотел возразить, но промолчал. Какая, в сущности, разница? Откинулся на сиденье, закрыл глаза. Голова слегка кружилась, выпитая водка глухо шумела в висках.

— А ты часто на кладбище ездишь? — вдруг спросил водитель.

— Нет. Раз в год, может.

— А мать свою давно навещал?

Я открыл глаза, посмотрел на него. Он по-прежнему глядел на дорогу.

— Откуда вы знаете про мать?

— Догадался, — сказал он, не оборачиваясь. — Мужик твоего возраста едет ночью на кладбище. Либо к матери, либо к жене. Жены нет — кольца не вижу. Значит, мать.

Я снова смежил веки. Логично.

Машина ехала ещё минут десять. Потом остановилась. Я открыл глаза, ожидая увидеть ворота с вывеской «Южное кладбище». Но мы стояли посреди какого-то пустыря. Фары высвечивали разбитую грунтовку, уходящую в темноту, и голые деревья по обочинам — мокрые, чёрные, похожие на обгорелые кости.

— Приехали? — спросил я.

— Почти, — сказал водитель. — Дальше пешком. Тут недалеко.

— А где мы вообще?

— Ближний вход. Через него быстрее.

Я взглянул на счётчик — он был выключен. И приложение на телефоне исчезло с экрана, сам гаджет погас, будто сел в один миг.

— Сколько с меня?

— Ничего. — Он чуть помедлил. — С тебя другая плата.

Я насторожился, пальцы сами нащупали дверную ручку.

— Какая ещё плата?

Водитель впервые повернулся ко мне. И я увидел его глаза — светлые-светлые, почти прозрачные, и в них отражался свет фар, но как-то неверно: не ярким бликом, а тусклым, словно свет просачивался внутрь и там гас.

— Ты уже заплатил, — произнёс он. — Тем, что сел в мою машину.

Я рванул ручку, вывалился наружу, в мокрую траву, сразу промочив колени. Машина стояла с включёнными фарами, мотор работал тихо, как дыхание зверя.

— Иди прямо по тропинке, — донеслось из тёмного салона. — Там тебя ждут.

— Кто ждёт?

Но машина уже тронулась, мягко развернулась и ушла, оставив меня одного на пустыре в кромешной тьме.

Я стоял и матерился сквозь зубы. Телефон не подавал признаков жизни. Дождь усилился, холодные струи текли за шиворот. Я озирался, пытаясь понять, где я. Ни огонька, ни звука, только шум дождя и ветер в голых ветвях.

Делать нечего. Я пошёл по тропинке.

Она петляла среди деревьев, глина под ногами чавкала и скользила. Ветки хватали за одежду, словно пытались удержать. Я шёл и думал о словах водителя: «Ты уже заплатил тем, что сел». Бред пьяного таксиста-философа. Или нет?

Тропинка вывела меня к железным воротам. Старым, ржавым, с покосившимися створками, за которыми угадывались очертания крестов и надгробий. Кладбище. Только не Южное. Я бывал на всех погостах города, когда хоронил родных, и этого не знал. Оно было древнее, заброшенное: кресты деревянные, покосившиеся, могилы заросли, надписи на камнях почти стёрты.

Я толкнул створку, она со скрежетом отворилась. Вошёл.

Внутри стояла тишина — только дождь шуршал по прелой листве. Я побрёл по узкой аллее, вглядываясь в имена. Даты — начало двадцатого века, некоторые ещё дореволюционные. Фамилии незнакомые. Я шёл всё дальше, сам не понимая, что ищу.

А потом увидел свет. Впереди, между деревьями, горел фонарь — не электрический, а самый настоящий керосиновый, укреплённый на чугунном столбе. Под ним стояла скамейка, и на скамейке кто-то сидел.

Я приблизился. Женщина, пожилая, в тёмном пальто и чёрном платке, с зонтиком в руках. Она подняла голову, и я узнал её.

Мать.

Она смотрела на меня спокойно, чуть улыбаясь, словно мы расстались только вчера. А я стоял и не мог шевельнуться. Сердце колотилось где-то у горла.

— Ну что, сынок, — сказала она тихо. — Долго же ты ехал.

— Мам… — голос сорвался. — Ты же… тебя же…

— Знаю. — Она кивнула. — Полгода уже. А ты всё не идёшь. Вот я и попросила, чтобы тебя подвезли.

— Кого попросила?

— Его. — Она кивнула мне за спину.

Я обернулся. На аллее, метрах в десяти, стоял тот самый таксист. Без машины, в длинном тёмном пальто, и глаза его светились в темноте тем самым тусклым, угасающим светом.

— Ты кто? — спросил я.

— Перевозчик, — ответил он. — Я вожу тех, кому пора. Не всех — только кого выберу. Твоя мать просила за тебя. Сказала, ты потерялся. Не живёшь толком, а ждёшь чего-то. Вот я и решил: подвезу, пусть поговорит.

Я повернулся к матери. Она сидела такая же, как в последний год жизни, — уставшая, но с ясными глазами. И впервые за долгое время — без боли, что мучила её перед смертью.

— Мам, я не понимаю, — выдохнул я. — Я что, умер?

— Нет. — Она покачала головой. — Ты живой. Пока. Но ты же сам захотел сюда. Сам сказал: «На кладбище». Он просто исполнил твоё желание.

— Я не это имел в виду!

— Слова имеют силу, сынок. Особенно ночью, особенно когда их слышит тот, кто умеет слышать.

Она встала, подошла, взяла мою руку. Ладонь у неё была холодная, но не ледяная — просто прохладная, как у человека, который долго сидел на ветру.

— Зачем ты меня позвала? — спросил я. — Просто поговорить?

— Предупредить. Ты идёшь не туда. Твоя жизнь — она не там, где ты её ищешь. Пьёшь, работаешь на нелюбимой работе, никого к себе не пускаешь. Я смотрю на тебя оттуда и вижу: ты гаснешь, как свечка на сквозняке. Ещё немного — и он приедет за тобой уже не для разговора. А насовсем.

Я бросил взгляд на таксиста. Тот стоял неподвижно, статуей, и смотрел куда-то в темноту.

— Я не знаю, как по-другому, — признался я. — Не умею.

— Учись. — Мать сжала мои пальцы. — Пока время есть. А теперь иди. Он отвезёт тебя обратно. Но запомни: когда в следующий раз захочешь вызвать такси до кладбища — не делай этого. В следующий раз он может и не привезти обратно.

Она отпустила меня и пошла по аллее, растворяясь в дождевой мгле. Я стоял и смотрел, пока фигурка в тёмном платке совсем не растаяла среди деревьев.

— Поехали, — раздался голос за спиной.

Таксист уже сидел в машине, которая неведомо как оказалась прямо на кладбищенской аллее. Фары горели, дворники смахивали воду с лобового стекла.

Я сел. В салоне снова пахло табаком и цветами.

— Зачем вы это сделали? — спросил я. — Зачем привезли меня сюда?

— Она попросила. — Он тронулся. — Я редко выполняю просьбы. Но твоя мать была настойчива. И у неё был аргумент.

— Какой?

— Она сказала, что ты — мой будущий пассажир. Рано или поздно. И попросила дать тебе отсрочку. Чтобы ты успел стать тем, кем должен.

Я замолчал. Машина выехала с кладбища, запрыгала по грунтовке, потом выбралась на асфальт. За окнами снова появились дома, фонари, редкие прохожие с поднятыми воротниками.

— А если я не успею? — спросил я.

— Тогда встретимся снова, — просто ответил он. — Но уже без разговоров.

Машина остановилась у моего подъезда. Я вышел. Дождь кончился, небо на востоке начало наливаться бледной прозеленью рассвета.

— Спасибо, — сказал я, не зная толком, кого благодарю — мать или водителя.

— Не благодари. — Он наклонился к опущенному стеклу. — Просто живи.

Дверца захлопнулась, машина тронулась и скрылась за углом. Я стоял у подъезда, смотрел на светлеющее небо и думал.