Ефимия Летова Иду по следу твоему

Глава 2

Шестерых мужчин из клана Чёрного Когтя было видно издалека. Белые волосы, высокий рост, широкие плечи, покрашенные в чёрный цвет ногти, плащи из оленьих шкур. Я не то чтобы узнала – распознала старшего, альфу Дорока, четверых его сыновей, а последний из визитёров, старик, белизна волос которого отдавала пыльной серостью, мог быть соулом племени. Рискнул бы мой отец самолично явиться в клан заклятых друзей, пусть даже ради любимого сына? Впрочем, стоило уважать доверие к нам и не мутить воду грязными мыслями. Наш брак – свидетельство перемирия, сотрудничества и дружбы…

Вот только верить в это после разговора с Тэ было всё труднее.

Восемнадцать лет назад большая часть дайрэ – многочисленные и сильные кланы Стального Серебра, Лунной Охоты, Острого Зуба и другие – сплотились в обезумевшую стаю Оголтелых. Тех, кто желал неограниченной силы, тех, кто верил в превосходство дайрэ над простыми двуногими, тех, кто громил деревни, пожирал плоть и кровь мёрзлых – и был безжалостно уничтожен храмовниками, теми же «жалкими» двуногими, но наделёнными божественной искрой – магией. Сила, скорость и ловкость дайрэ, в чём бы они её ни черпали, оказалась не безграничной.

Мне повезло. Моя семья принадлежала к одному из пяти кланов, сохранявших нейтралитет. Их не убили, но с тех пор широкая полоса дикого незаселённого Междулесья разделяла обособленный мирок дайрэ от мира двуногих мёрзлых, как мы прозвали их за холодную кровь и кожу. Взаимодействие двух рас было сведено к торговле и происходило в строго оговорённые часы в строго оговорённых местах. Я видела двуногих пару раз в детстве и поразилась, как остро и непривычно они пахли. Похожие на нас – и в то же время другие. Слабые. Странные.

Но их было куда больше. И на их стороне была магическая сила посвящённых Кусдагу, покровителю двуногих мерзляков. Хитроумные, суетливые, точно муравьи, в местах своего обитания люди повырубали деревья и понастроили свои жилища-муравейники, впрочем, дайрэ это более не касалось. После ночи восстания Оголтелых миры мёрзлых и двуликих почти не пересекались, не считая торговых дней. А клан Багровой Луны и их живущие за рекой соперники и соседи из клана Чёрного Когтя заключили соглашение о мире и поддержке. Кровь следовало обновлять, а посему у нас уже бродило несколько светловолосых девиц с упрямыми, светлыми, как сухие камни, глазами. Видела я и брачные обряды, только видеть и участвовать – разные вещи. Обычно на них собирались самые близкие, но сегодня на Кругу дайрэ – свои и чужие – сидели в два ряда. Трое дайрэ клана отбивали ладонями по натянутым шкурам мерный завораживающий ритм. Хотелось закрыть глаза и не смотреть, как в сгущающемся сумраке искры костра пляшут на лицах беловолосых мужчин. Лицо Хо, с которым до обряда мы и словом не обменялись, его взгляд ничем не выделялись среди остальных. Вскоре я почувствовала удушливый сладкий запах сушёных трав: Аширэ, мать Шайтаны, подожгла сбор «на семейное счастье», глиняные плошки задымились. Когда-то это было шутливым испытанием для истинных пар – найти друг друга с завязанными глазами по запаху. Сейчас – просто дань традиции.

Снежные хлопья падали с неба, не долетая до пламени, растворяясь в воздухе.

Голос Аширэ был непривычно высоким, а у меня от запахов трав и волнения закружилась голова и свело живот.

– Как сливаются два пламени воедино, так и кровь ваша…

Мы с Хо, сидевшие по разные стороны от костра, одновременно поднялись. Кто-то сунул мне обёрнутую просмолённой тряпицей ветку, я подошла к большому костру и подожгла её, почти не ощущая жара, почти не испытывая страха. Хо со своей горящей веткой опустился перед кучей хвороста, и мы одновременно бросили свои факелы, ожидая, пока вспыхнет новый костёр.

Это было волнительно, жутко, красиво, и всё же где-то в глубине я надеялась, что что-то пойдёт не так, что огонь погаснет – и все признают происходящее большой, но ещё поправимой ошибкой.

В свете пламени белые волосы Хо казались алыми.

Аширэ подняла над костром ещё живую, чуть придушенную куропатку – символ плодовитости – и перерезала ей горло. Капли крови, падая в огонь, едва слышно шипели. Влажный от крови палец соулы ткнулся в мои губы, и я представила, как сладострастно облизнулся Хо.

– Как ночь всегда сменяет день, так и любое горе ваше пройдёт, сменяясь радостью, и раны затянутся, и боль утихнет…

Члены клана проходили вокруг нас бесконечной безликой вереницей, бросая в новое пламя коренья, перья, кусочки мяса и косточки, шерстинки и травы, чтобы наша жизнь была полной чашей, чтобы мы ни в чём не ведали нужды.

Перестук кожаных барабанов стал громче. Хо даже не перепрыгнул – перешагнул через костёр, и мне захотелось, чтобы он растаял белой дымкой, как тает от тепла падающий снег. Жених взял меня за руку, его когти впились в мою ладонь.

Повинуясь заведённому порядку, мы отвернулись друг от друга и соединили уже обе руки. Я чувствовала его плечами, лопатками, ладонями, ягодицами, он был слишком материален, и я сдерживалась, чтобы не обратиться и не броситься прочь, забыв о долге, забыв о своей старой семье, о себе самой.

– Стоя лицом к лицу, стоя спиной к спине, не расцепляйте рук. Но чаще смотрите в одном направлении и помните о своей опоре и надёже…

Аширэ накинула на нас рогожу, и я повернулась, так что Хо оказался за мной, теперь он касался носом моего затылка, жадно вдыхая запах волос. Руки заскользили по телу, губы прижались к шее, и меня охватила почти неконтролируемая паника.

– Какая ты горячая, Лунная Лу, – прошептал Хо мне на ухо. – Сперва этот брак был постылой горечью на языке. Но сейчас я так не считаю. Ты будешь согревать мои ночи и скрашивать дни.

Ладони чуть сдавили шею, и я подумала, что понимаю чувства полёвок и белтяг в когтях хищников.

Шаманка стянула рогожу и стала обматывать нас кожаными ремнями, привязывая друг к другу ещё крепче. Я могла бы разорвать их без особых усилий даже без помощи Хо, но была вынуждена замереть на месте.

– Да не отлепитесь вы друг от друга во веки веков… Станете единым целым, душой и телом…

Подрагивающие, чуть скрюченные, но всё ещё сильные пальцы старой соулы зачерпнули из черепка влажной глины, и она слегка коснулась меня и Хо, подтверждая сказанное. Легенды гласили, что у Вапары, небесной покровительницы дайрэ, нет слуха, она глуха к молитвам, но видит хорошо. Так что сказанное предназначалось нам, а жесты – небу.

Аширэ разрезала путы тем же кинжалом, которым умерщвляла куропатку, барабаны задохнулись от ударов, между их кожаными перепонками и ладонями бьющих по ним дайрэ, казалось, мерцали искры. Хо вытянул руку, и соула надрезала его ладонь, а потом повернула голову ко мне.

Всё внутри меня протестовало настолько, что, казалось, кровь застывала, густела в жилах, а вокруг стремительно густел прогретый воздух, мешая двигаться.

Хо сам взял мою безвольную, отяжелевшую руку. Старуха проколола ладонь – я не почувствовала боли. Боль пришла секундой позже, когда Аширэ вложила мою руку в руку жениха – и наша кровь смешалась. Словно ожог, словно прикосновение к раскалённому металлу. Хо тоже вздрогнул, закусил губу, но тут, перекрикивая общий на двоих рык, закричала, провозглашая новый заключённый союз, Аширэ. Беловолосые Когти и дети Багровой Луны подхватили её крик, в маленький хилый костёр новой пары дайрэ стали подбрасывать ветки. Я задрала голову к небу, словно надеясь увидеть лик Вапары и получить от неё ответ на невысказанный вопрос.

Что-то колкое стукнуло меня по щеке, ещё и ещё… Снегопад внезапно сменился колючим ледяным дождём, и я почти с торжеством представила себе, как гаснет костёр. Хо буквально втолкнул меня в высокую урту, сооружённую специально для нас всего на одну ночь. Внутри было темно и мягко – меховые шкуры устилали пол.

Барабаны продолжали отбивать глухой ритм, едва слышный, но чёткий, и эти звуки проникали в меня, подчиняя себе дыхание и ток крови.

– Промокла, Лунная Лу? – первым нарушил тишину Хо.

– Уже не Лунная, – с неожиданной для себя самой горечью отозвалась я. – Не зови меня так…

– Для девушки нормально покидать родителей, чтобы перейти в новое жилище.

Я почувствовала, как жених – уже больше, чем жених, муж – осторожно снимает с меня ожерелье из клыков:

– Ты привыкнешь.

«Сперва потерпишь, потом привыкнешь», – пронеслось в моей голове. Конечно, как же ещё. Это мой долг.

Я позволила рукам Хо стянуть с себя тунику, вытянула руки вдоль тела, не стараясь прикрыться. Он тоже разделся, снял рубаху и холщовые штаны, его метка клана, также изображенная внизу впалого поджарого живота – чёрный серп, – мерцала серебристыми искорками в темноте.

Пальцы Хо прошлись по моему животу под пупком, словно стирая лунный контур. Так и есть – завтра незнакомая мне соула нанесёт поверх изображение когтя. Казалось, мышцы сами собой сокращаются от неприятного предвкушения мельчайшими болезненными спазмами, хотя Хо был куда более деликатен, чем я ожидала.

– Расслабься, – велел Хо, опрокидывая меня на стопку мягких шкур животом вниз. Глубоко вдохнула запах, который невозможно перепутать ни с чем: смесь запахов мышиного помёта, болотной воды, сена и гнили. Теперь муж лежал на мне сверху, упираясь в бедро коленом. Боднул лбом в затылок и стал покусывать шею, уши, потираясь своими узкими бёдрами о мои.

И что приятного в этом вообще находят?!

– Потерпишь – привыкнешь, – бормотала я точно в полусне, точно заклятие. – Потерпишь…

Я ждала, когда он начнёт, чем раньше начнёт, тем быстрее закончит, но Хо не торопился, и, кажется, ему нравилась сама прелюдия.

Шайтана рассказывала мне, что в первую ночь с мужчиной женщина проходит через боль, и я была готова к боли, пожалуй, к ней даже больше, чем к чему-то иному. Так решили боги: любое рождение болезненно. Мужчина и женщина были созданы по-разному, он – из звука охотничьего рога, она – из тёплой золы костра. Чтобы мальчик стал мужчиной, он должен был убить на охоте свою первую дичь, чтобы мужчина стал мужем, он должен был взять женщину. Мужчина причиняет боль, а женщина – терпит, раз за разом, год за годом. Кто я такая, чтобы роптать перед божественным выбором собственного пути?

Но, похоже, сейчас Хо вовсе не думал о своём предназначении.

Он сжимал мою шею, точно я была флейтой, и я не понимала, какую музыку он хотел бы извлечь. Зажимал рот и нос, пока я не начинала извиваться под ним и в его руках. Оттягивал и щипал самую тонкую чувствительную кожу. Меня трясло от внутреннего ожидания, от барабанного боя снаружи, тяжёлого сбивающегося дыхания незнакомца, который с этой ночи стал моим мужем и главой.

Хо перевернул меня на спину – темнота не мешала нам видеть друг друга, провёл заострённым когтем по груди наискосок. Серые глаза мерцали звериным золотом, но светлый зрачок в центре создавал ощущение, что это золото тронуто гнилью.

Я чувствовала, как лопается кожа, как горячая кровь стекает к рёбрам. Раны у дайрэ затягивались быстро, шрамов не должно было остаться, просто Хо наслаждался моим запахом и своей властью надо мной.

Вдоволь налюбовавшись, он наклонился и слизнул горячую сладкую струйку.

…И в то же мгновение лицо его исказилось в гримасе неприкрытой болезненной ярости. Хо отскочил от меня, точно кто-то пнул его сапогом под рёбра, зажал рот ладонью, точно хлебнул крутого кипятка.

Он был близок к неконтролируемому обороту, золото склер закипело, обнажились зубы, черты лица исказились, предвещая трансформацию. Всё-таки Хо был несдержан в силу своей молодости, и я не смогу справиться с ним, если он вдруг решит перегрызть мне горло! На вторые сутки после первого оборота я ничего не смогу противопоставить разъярённому дайрэ. Стряхнув охвативший меня морок бездействия и оцепенения, я не без усилия запрокинула голову, подставляя беззащитную шею – жест полной покорности, и зашептала:

– Хо, что такое? Что произошло? Тише, тише, объясни мне, что случилось, Хо…

Он рычал, вжимался спиной в затянутую шкурами боковую поверхность урты, и я видела, как тяжело вздымается его грудь.

– Нет, это ты мне объясни, – пробормотал он, глаза его полыхнули жёлтым. – Почему от вкуса твоей крови меня жжёт изнутри, Лу?! И где метка твоего рода?! Почему от тебя так пахнет, словно…

Он шагнул ко мне и пнул в живот – несильно, но я упала на спину и поползла прочь от него, не делая попыток встать.

– Ты с ума сошёл? Протри глаза. Метка? Где ей быть? Аширэ омывала её водой перед брачным обрядом. Ты только что её видел! Метку невозможно убрать! И с кровью своей я ничего не делала! Это не суп, куда можно добавить специй!

– Язвишь?

В голосе Хо сквозила такая неприкрытая ненависть, что мне стало жутко. Лучше бы он продолжал играть со мной, как волчонок с первой добычей, чем вот так. Играть ему явно уже не хотелось.

И я не понимала причины.

Что за чушь он несёт по поводу метки?!

Хо подскочил ко мне, ухватил за волосы, дёрнул, заставляя подняться.

– Может быть только одна причина… Горвот подсунул мне несвежую падаль!

Барабаны стихли – или я просто оглохла. Хо толкнул меня на себя, его ладонь толкнулась мне между ног. У меня не хватило бы сил вырваться, единственное, я могла бы укусить его, вырвать зубами кусок мяса, но… Сама мысль об этом вызывала тошноту.

– Вы с папашей думали, что я ничего не пойму?! Что я… что Клан Чёрного Когтя проглотит это?! Крови нет! – Хо рычал, выталкивая злые, абсурдные, непонятные слова сквозь зубы. Он вытащил руку и ткнул мне её под нос, я отшатнулась.

Это я, я ничего не понимала!

А потом Хо ударил меня наотмашь по одной щеке, по другой, отшвырнул так, что оси урты выгнулись дугой под тяжестью моего тела. Я увидела, как оборот ломает, перестраивает его человеческие кости и мышцы, – и поняла, что из урты живой мне не выйти.

Он убьёт меня, он ничего не поймёт и не услышит, и никто не успеет его остановить!

А в следующее мгновение обернулась я.

Это было совсем иначе, нежели в первый раз. Не мучительное преображение сопротивляющейся изменению плоти, а высвобождение, упругий толчок. Я словно кувыркнулась в воздухе, подкинутая неведомой силой, оттолкнулась лапами от натянутой шкуры – и выбила её, вываливаясь следом. Воздух показался неожиданно ледяным и ожёг глаза, я рванула, не разбирая дороги, но сделала не больше десятка судорожных прыжков, прежде чем врезалась во что-то или в кого-то.

Заминка меня подвела.

Хо налетел белоснежным вихрем, пытаясь дотянуться до моего горла, беспорядочно кусая, отплёвываясь шерстью. Да, он был очень, очень силён, мы сплелись рычащим, катающимся по припорошенной снегом земле меховым клубком, я вцепилась зубами в его бедро, прокусывая кожу до крови, разрывая мышцы, стараясь добраться до кости и перегрызть её. Где-то в самой глубине неожиданно ясного разума билась здравая мысль о том, что этого всего просто не может быть, но и мысль о том, что его уязвимый, как и моё горло, живот совсем близко от моих зубов, заставляла сильнее сжимать пасть, пока Хо вдруг не завизжал пронзительным щенячьим визгом.

Всего этого просто не могло быть!

Нас растащили почти мгновенно, я увидела оскаленную морду отца и силуэт очень крупного белого дайрэ, Дорока. Альфа клана Чёрного Когтя сжимал в пасти холку такого же белого сына, поджимающего окровавленную заднюю лапу. Кровь бурлила, кипела – не страхом, а воинственным возбуждением, мне уже не было страшно, казалось, сейчас я наброшусь и на отца, и на Дорока, на всех, кто попробует что-то мне диктовать, в чём-то меня обвинять и куда-то меня тащить…

Я завыла – и это был голос победы, звук моего первого и последнего торжества.

А потом меня словно накрыло чёрным непроницаемым колпаком.

Глава 3

Кач-кач.

Кач-кач-кач…

Воспоминания всплывали в голове медленно и неотвратимо, как капает вода из прохудившегося кожаного бурдюка. Из раннего-раннего детства, когда маленькая Лу ещё спала в качающейся плетёной колыбели – не в подземном логове отца, матери и Тэ, а в гостевой урте под присмотром Аширэ. Как только в клане появилась Шайтана, «почётная» обязанность присматривать за дочерью альфы легла на её спину.

Нелюбимая Лу…

– Девка орёт по ночам как резаная! – я словно наяву слышала голос отца, холодный, полный сдержанной, но явной неприязни. – Невозможно слушать.

А как было не орать-то?

Я помнила свои ночные пробуждения: в качающейся колыбели, подвешенной к кожаному, натянутому между двумя рогатинами ремню, было неудобно быстро подниматься на ноги.

– Ш-ш-ш, – сонно принималась бормотать Аширэ, – ну, уймись, косматая…

Как и все остальные, она не видит, даже она. Не видит крупную тварь, испещрённую множеством сверкающих жёлто-зелёных щёлочек глаз. Тварь скалится, раскрывая широкую, в половину морды пасть с торчащими тонкими, как сосновая хвоя, зубами. Тварь сидит на верхушке рогатины, свистит, выискивает, чем бы поживиться.

Что ей нужно? Дерево? Кровь? Жизненная сила?

Они разные, эти твари. Их много. И их не замечает никто, кроме бедной Лу. Кроме меня.

Впрочем, Аширэ иногда поджигает травы, чей аромат разгоняет непрошеных ночных гостей. Полынь, зверобой, сушёная верба – я помню этот резкий горьковатый запах даже сейчас. Но она об этом не знает, потому что не видит, я много раз проверяла. Маленькая Лу судорожно пытается сдержать крик, когда чёрный сгусток, неестественно изгибаясь, тянется к её лицу вытянутыми извивающимися щупальцами.

Пытается – и не может.

Аширэ вскакивает – и не глядя сыпет над маленькой Лу облачко сушёного с летнего полнолуния чертополоха, не обращая внимания на тварь. А та отдёргивает щупальце, сворачивается смерчиком и вдруг оглушительно чихает – во всяком случае, раздавшийся звук можно обозначить именно так. Маленькая Лу затихает, даже улыбается – так забавно тварь моргает глазами-щёлочками и отфыркивается от неприятной ей травяной пыльцы.

– У, лыбишься ещё, бестолочь, – беззлобно ворчит соула, укладываясь. – Ишь… спи!

Постепенно я к ним привыкла. Перестала бояться до одури, стала различать, изучила повадки, даже дала имена. Имена детские и глупые, но других у меня всё равно не было. Так было менее страшно.

Зубастик – эта, с огромной пастью. Она всегда приходит по ночам и, если не отпугнуть, ложится на грудь совершенно материальной тяжестью. Тянется сгустками тьмы к лицу, нависает над спящими. Несмотря на свой устрашающий вид, из всех моих теневых знакомцев она самая безобидная – во всяком случае, кровь не пьёт. А вот Носатая – пьёт, ещё как. Людей боится, но вожделеет, лезет к маленьким и слабым, а уж зверью какая хвороба! Глаз у Носатой вовсе не было, тонкий острый хоботок легко и безболезненно протыкал кожу. Носатая, когда голодная, размером с кулак, прозрачная, точно водянистый студень, а насытившись, темнеет и разбухает. Сытую, неуклюжую, её можно пнуть ногой – она легко лопается, и кровавые брызги разлетаются под ногой. Но подобное удавалось мне только пару раз – Носатая меня тоже не любила. Чаще всего я заставала её в закутках, где мы держали птиц. Голодная и прозрачная, кровожадная мерзость была на редкость увёртлива.

Самой опасной, самой разумной, пожалуй, была Кусайка. Шарообразная, пушистая, чёрная, желтоглазая, с двумя белыми хорошо заметными клыками, она душила кур и индюшек – и убивала всегда больше, чем могла сожрать. А один раз, уже будучи почти взрослой, я застала её над колыбелькой маленького Ви, нашего с Тэ младшего брата.

…Разбуженный моим криком, малыш и сам заорал почище раненого вепря. Я никому не могла доказать, что дело было в нечисти, а не в моём капризе, получила от отца берёзовым прутом по рукам, но видеть нечистое не перестала. Перестала о нём рассказывать.

В лесу их тоже было полно. Бесформенные, бесцветные Хватайки, норовившие утащить под воду всё, что меньше двухлетнего ребёнка и движется. Древесные зелёные Моховики, безмолвно и равнодушно провожавшие глазами несущихся мимо дайрэ. Копатели – эти постоянно копали ямы и зарывались в них, правда, иногда в этих же ямах многие ломали ноги…

Всё это я вспоминала сейчас, ощущая лёгкое покачивание странной лежанки, явно непривычного, набитого ароматной сухой травой лежака. Слишком большая, слишком жёсткая и неудобная колыбель мерно поскрипывала на ветру…

…На ветру? Даже дайрэ с их живой горячей кровью редко спали зимой на холоде, предпочитая урты или уютные подземные логова. Холод не мог навредить нам, но длительное охлаждение ослабляло.

Я открыла глаза и попыталась подняться. Кругом было темно, но своим чутьём я безошибочно распознала скорое приближение рассвета. В урту мы с Хо отправились в промежутке между закатом и полуночью. Всё, что происходило дальше, ласки, больше напоминавшие игру волчонка с добычей, абсурдные обвинения Хо, его яростный взрыв и наша до крайности нелепая драка… по всему выходило, что я провела то ли во сне, то ли в беспамятстве никак не меньше двух-трёх десятков щепотей.

Что на мне надето? Сложно сказать, ткань грубая и свободная.

Было темно, но мои глаза темнота не пугала. Я чувствовала знакомый и безопасный запах дайрэ, находящихся поблизости, шорох приглушённых голосов, но почему-то никак не могла подняться или хотя бы просто расцепить руки…

Руки были связаны, верёвка, влажная, словно пропитанная водой, стягивала запястья за спиной. Таким же образом были связаны лодыжки. Я лежала на боку, затёкшие от неподвижности на зимнем сквозняке мышцы протестующе ныли. Не без труда удалось мне перевернуться на спину, и сквозь перекрещивающиеся прутья небольшой клетки, в которой я находилась, сквозь голые ветки дерева, к которому моя темница была подвешена, я увидела небо, удивительно чистое, бледную отчётливую луну, словно надкусанную нетерпеливым молодым дайрэ.

Клетка.

Аширэ рассказывала в детстве страшные истории о мерзляках, крадущих маленьких дайрэ и сажающих их в клетки, чтобы показывать своим жадным до зрелищ детёнышам. Но сейчас я не чувствовала чужих запахов. Отец, мать, брат… Хо. К запаху Хо примешивался кровавый привкус. Я вспомнила, как прокусила ляжку белого волка.

Не знаю, откуда во мне взялось столько сил, чтобы противостоять Хо. Продержаться несколько долей щепоти, нанести кровную рану. Вряд ли после такого перенапряжения я смогу обернуться в ближайшие несколько дней. Аширэ говорила, что для восстановления после первого оборота требуется не меньше шестицы дней, а я и так…