Эдгар Уоллес Под прицелом

Тем не менее, Виктор был напуган. Он отправил срочное сообщение Келли и встретился с шефом, выдав ему крупицу информации, но пообещав большее. Затем Винсетти совершил странный поступок — один из тех причудливых жестов, что были ему свойственны. Он зашел к своему адвокату и составил завещание, один из пунктов которого гласил:

«В случае моей насильственной смерти и при условии вынесения коронером вердикта об умышленном убийстве, я распоряжаюсь выделить из моего имущества сумму в сто тысяч долларов в качестве награды лицу, которое обеспечит поимку моего убийцы и приведение смертного приговора в исполнение».

После полудня он навестил Мин Ли. Она позвонила и пригласила его на чай по совету Тони.

— Ты можешь оставаться в своих покоях, дорогая, — сказал он ей, — потому что у меня много дел с Виктором.

Винсетти прибыл в 16:30. Через четверть часа пришел Келли. Такова была их предварительная договоренность. На самом деле детектив стоял у входа в здание уже через пять минут после того, как вошел Винсетти; он коротал время, наблюдая, как какие-то люди грузят мебель в фургон. Два больших кресла, диван, вешалка и стол были погружены и увезены в тот самый момент, когда Келли вошел в здание и направился к лифту.

Дверь ему открыл Анджело. — Виктор ушел, — сказал он. — Он заскочил всего на минуту — хотел повидать Мин Ли, шеф, но у неё разболелась голова. — Где Перелли?

Тони был на солнечном балконе, и его позвали. — Винсетти зашел сюда пятнадцать минут назад и никак не мог уйти незамеченным, — неприязненно заметил Келли. — Раз его здесь нет, значит, он ушел, — ответил Тони. — Здесь два выхода, шеф. Один с задней стороны квартала — Виктор обычно ходит там. — Я хочу обыскать квартиру.

Келли высказал свое недоверие прямо и грубо. — Конечно! — Тони Перелли расплылся в улыбке.

Винсетти исчез — как и куда, оставалось загадкой. Келли знал о черном ходе и поставил там своего человека, но Виктор Винсетти там не проходил. Спустя два дня его тело нашли в озере. Он был застрелен в упор, а в его кармане обнаружили восемьдесят промокших купюр, каждая достоинством в тысячу долларов.

Перелли притащили в полицейское управление и устроили ему допрос.

— Надеюсь, вы поймаете того типа, который укокошил беднягу Виктора, — сказал он. — Что-то больно много стало этих убийств.

Он присутствовал на похоронах, следуя за катафалком в бронированном автомобиле.

Винсетти был в некотором роде литератором. Он вел объемистый дневник, который, к разочарованию шефа Келли и к бесконечному облегчению по крайней мере одного человека, не содержал никакой жизненно важной информации. После поездки в Голливуд он оставил там такой примечательный комментарий:

«Жизнь гангстера лишена последовательности. Это серия коротких рассказов, написанных вокруг одного и того же похоронного бюро… Новые персонажи появляются на сцене и исчезают почти раньше, чем успевают заявить о себе… История преступного мира перемежается пулеметными очередями, и большинство знаков препинания в ней — это точки».

Дневник был написан на итальянском, и шеф Келли, читая перевод, обогатил свой кругозор, но не пополнил свои архивы.

Мин Ли видела преступный мир под своим собственным, особенным углом. Она встречала мужчин и женщин, которые приходили и уходили, а иногда появлялись снова. Женщины были хорошенькими, довольно громкоголосыми, дорого одетыми и увешанными драгоценностями. Они казались совершенно счастливыми в этой среде, которая, возможно, была шагом вперед по сравнению с той жизнью, которую они знали прежде.

Тони был добр к ней, гораздо добрее, чем Джон Уэйт. Он проявлял к ней внимание, приятную нежность и глубокое понимание.

Однажды к ним на ланч пришла девушка из Сисеро. Она вела себя с Перелли фамильярно, но эта фамильярность была сдобрена некоторой сдержанностью, которая могла означать как уважение, так и страх, а скорее всего — и то, и другое. Она была по-своему красива грубоватой красотой, носила соболиное палантин и изящные кольца. На протяжении всего ланча она беспрестанно пила, а её болтовня была для Мин Ли чем-то вроде китайской грамоты. Гостья явно знала это место: она оглядывала апартаменты с собственнической ухмылкой, оценила Мин Ли одним беглым, испытующим взглядом и в дальнейшем игнорировала её; разве что под конец трапезы она наклонилась, взяла руку Мин Ли и изучила массивное кольцо.

— Тебе стоит быть поосторожней с этой крошкой, — бросила она. — Огранка паршивая, камень так и норовит выскочить из оправы.

Подняв глаза, она поймала взгляд Тони и отбросила руку девушки, словно ту припекло огнем. Но Мин Ли не была дурой. Эта женщина раньше носила это кольцо и своим грубым способом ставила новую владелицу в известность об этом важном факте.

Этот инцидент разрушил всякую сдержанность, которую мог сохранять Тони. Он принялся расспрашивать гостью о её собственных украшениях: откуда они взялись, сколько стоили. Это было неловко и для Мин Ли, и для той, кому адресовались вопросы. Судя по всему, они были подарены ей разными «мальчиками». Она назвала имя Винсетти.

— Потому что он мертв? — тихо спросил Перелли. — Назови-ка мне имена кого-нибудь из живых, кто дарил тебе эти побрякушки.

Она смутилась, то краснела, то бледнела, пыталась спасти положение смешком и остротой, но Перелли насквозь видел всё её легкомыслие.

— Тебе стоит быть очень осторожной, Энид, — сказал он, и в его голосе прорезался металлический лязг. — У тебя хорошая работа, верно? А выручка в последнее время сильно падает.

Она в ответ заныла о «комитетах бдительности» и трудностях поиска нужных людей — ход, судя по всему, был тактически верным, так как Перелли сменил тему с резкостью, которая была бы оскорбительна для любой другой женщины.

Он не желал говорить о ней с Мин Ли. Когда гостья ушла, он лишь бросил: — Она никто — просто мусор. Когда-то она жила здесь, но стала слишком наглой, а над моей музыкой смеялась, потому что мозгов у неё нет — только мордашка да бойкий язык. Она мне наскучила. Я ненавижу людей, которые наводят на меня скуку, малышка Мин Ли.

Она спокойно улыбнулась ему. — Интересно, наскучу ли я тебе когда-нибудь? — спросила она. Он взял её руку и поцеловал. — Когда я буду очень, очень старым, — ответил он. — Это возможно. Когда я перестану любить красивые вещи, красивые голоса и всё то, что радует глаз.

Он обхватил её голову ладонями.

— Ты счастлива? — и когда она кивнула, он посадил её к себе на колени и, обняв, баюкал как ребенка, не произнося ни слова. В покое этой ласки его разум успокаивался и прояснялся, и он мог сосредоточенно и беспристрастно обдумать проблему Шона О’Доннелла и шайки Фини. Ибо они начинали действовать ему на нервы.

Майк Фини был крупным, нескладным мужчиной, типичным «миком», который начинал как землекоп. Захватив контроль над профсоюзом, он довел его численность до невероятных размеров простым способом — избивая каждого, кто отказывался вступать. К его чести стоит сказать, что он добился уступок для своих рабочих, поскольку был одним из зачинателей метода убеждения под названием «ананас». «Ананас» — это бомба; и бомба, оставленная на крыльце работодателя, который отказывался принимать условия Майка и его замов, обычно вызывала перемену в настроении в кратчайшие сроки. Если же нет — следующая бомба была еще более разрушительной. Немногие работодатели дожидались второго «ананаса»; и никто не стоял на своем до третьего.

Бутлегерский бизнес открывал золотые возможности. У него были все механизмы для террора. Его подпольные бары вырастали за одну ночь: одни — невзрачные притоны, другие — роскошно обставленные заведения. Он снабжал их выпивкой, и его банда боевиков становилась всё влиятельнее. Он открывал игорные дома, бильярдные, влез в бизнес «справочников» — эвфемизм для букмекерства.

Важную роль в организации играла его сестра, миссис Шон О’Доннелл. Она была движущей силой и, через своего мужа, фактически руководила делами банды. Ростом почти с брата, костистая, костлявая, краснолицая, с руками, похожими на сырое мясо, и длинным, вечно красным носом, эта большеногая леди когда-то, поговаривали, подралась с мужчиной и избила его. Никто никогда в этом не сомневался. Майк Фини, будучи подшофе, любил этим похвастаться.

Обладая всеми деньгами мира, она была самой безвкусно одетой женщиной в Чикаго. Она обожала кричащий фиолетовый цвет, невозможные оттенки красного, носила бриллианты размером с грецкий орех, вставленные в золотые броши величиной с кофейное блюдце. Её голос так и скрежетал, и когда она говорила, люди Фини начинали беспокойно ерзать.

Перелли она ненавидела за его подчеркнутую мужественность. Для неё он всегда оставался «итальянским пижоном». Она называла его и похуже, так как не одобряла его заведения в Сисеро. Когда-нибудь, когда её историю напишут, выяснится, что именно она подбивала мужа открыть конкурирующие бордели.

Она правила мужем даже больше, чем братом, что было удивительно, ведь у Шона был свой норов и мозги за троих Майков Фини. В остальном же она была столь же беспощадна, как и любой другой: отправляла людей на смерть и больше о них не вспоминала. Именно она организовала покушение на Тони Перелли.

— Мы знатно припугнули этого медвежатника, — говорила она мужу. — Будь в тебе хоть капля мужского сердца, ты бы пошел и прикончил его после того, что он наплел обо мне миссис Мерло. Может, для тебя и пустяк, что твою жену называют «кошмаром Ромео», но если это не оскорбление, то я сумасшедшая! Иди и достань этого макаронника, Шон!

Шон огрызнулся: — Ты прямо-таки жаждешь от меня избавиться, а? — буркнул он. — Не лезь в это, Белла.

Родители, лишенные воображения, назвали её Флорибеллой.

До неё дошли слухи о красавице-китаянке, живущей в квартире Перелли, и женское любопытство привело её с визитом. Она возвышалась над маленькой Мин Ли, как уродливая подъемная вышка над пасхальной лилией. Единственный раз в жизни в ней проснулось что-то человеческое. Перелли был поражен, узнав, что она оставила о себе хорошее впечатление у девушки. Что же до миссис О’Доннелл…

— Эта девчонка слишком хороша, чтобы жить в таком месте с этим грязным коротышкой-сицилийцем. Боже! Он жиреет, Шон. По нему только пьяный промахнется.

Шон ничего не ответил. У него были свои планы, и он не собирался спешить.

Жена принесла одну новость: — У Перелли новый человек из Нью-Йорка, один из этих, из «Пяти углов» — Кон О’Хара. Знаешь такого?

Шон знал; Майк Фини знал его еще лучше, и у него были веские причины его недолюбливать. — Он стрелок, причем ловкий — у Кона кишка не тонка. Он болтает без умолку, а это значит, что он как раз успеет посмотреть город перед тем, как отправиться на тот свет.

На той же неделе у Перелли появился еще один рекрут. Некий человек из Бостона, импортер спиртного и весьма уважаемый член общества, услышал через общего знакомого о несчастье одного выпускника Гарварда и написал Тони:

«Не знаю, сможешь ли ты что-то сделать для этого парня, но он из хорошей семьи, владеет парой-тройкой языков и может оказаться тебе полезен».

Так Джимми Макграт прибыл в Чикаго с рекомендательным письмом и чувством унижения, которое было тем более горьким, что было заслуженным. Его исключили из престижного университета за кражу — поступок одновременно подлый и глупый, который в трезвые минуты он сам не мог себе объяснить. Университетское начальство расценило его пьянство лишь как признание в другом, еще более серьезном проступке. Оправданием это не служило. Джимми черкнул короткую записку матери в Новую Англию, залег на дно в Нью-Йорке и, проведя бесплодный месяц в поисках работы, принял деньги на билет и то самое письмо, которое привело его в венецианское великолепие апартаментов Тони Перелли.

Джимми был высоким, светловолосым, симпатичным и нервным. Перелли он понравился с первого взгляда, хотя Тони и ломал голову, как его использовать. В парне чувствовались задатки «Большой Шишки». У него был упорядоченный ум, из него мог выйти отличный организатор. Но будущую «Шишку» нужно было «окрестить кровью». Джимми мог бы заменить Винсетти, но для этого требовалось пройти проверку. Правило Тони было непреклонным: человек должен был замарать руки в крови, прежде чем его посвятят во внутренние тайны банды.

Диктовало это условие не пристрастие к драме, а чувство безопасности. Человек должен быть «в деле» по самую шею. В банде не могло быть никого настолько невиновного, чтобы он мог давать показания в суде без страха или знания о преступлении. Ты был либо «в игре», либо «вне игры».

За городом у них была ферма, где члены банды отдыхали от дел. Это был своего рода закрытый клуб со своим стрельбищем. Перелли отправил парня туда вместе с Рикардо, чемпионом среди пулеметчиков. — Дай ему «ключи», — распорядился он, имея в виду свободу действий в этом сером маленьком мирке.

Неделю спустя Рикардо доложил, что ученик не подает надежд. — У него кишка тонка, — сказал он. — Тебе лучше подыскать ему для начала что-нибудь попроще, Тони.

Так Джимми Макграта вернули в Чикаго и выдали ему «ключи» от территории, которой Перелли правил столь эффективно. Он знакомился с гангстерами — с людьми из одной банды, из другой, и с теми немногими, кто не примыкал ни к кому, но находился в опасности со стороны обеих сторон. По какой-то причине ему приглянулся Шон О’Доннелл, и — что еще удивительнее — О’Доннелл ответил ему взаимностью: пригласил к себе в квартиру неподалеку от Норт-Плейс и познакомил с женой.

— Ты ведь из шайки Перелли, а? — пренебрежительно спросила она. — Слушай, и зачем ты связался с этими сицилийцами? — Оставь пацана в покое, это его личное дело, — вмешался Шон. — Собираешься стать «решалой» у Тони, Джимми?

Джимми растерялся. — Ну, думаю, я буду тем, кем он меня сделает.

Шон задумчиво посмотрел на него. — Ему как раз понадобится «решала» теперь, когда он убрал Винсетти. — Своего лучшего друга… вот уж трусливая собака, — вставила миссис О’Доннелл.

Шон пояснил: — Винсетти бегал по городу и улаживал дела. Он избавлял Перелли от кучи проблем.

По совести говоря, Шон мог бы добавить, что и сам не раз выходил из щекотливых ситуаций благодаря вмешательству этого посредника.

На ланче присутствовал четвертый человек — мрачный итальянец, представленный как мистер Камона. Джимми не знал, какую именно роль тот играет в запутанных делах Шона. Человек говорил мало, да и то одними междометиями. Весь обед он только ел и пил, а в перерывах безучастно смотрел в окно, погруженный в свои мысли. Если он и открывал рот, то его английский был ужасен. Позже Перелли расскажет его историю: это был сицилиец, которого ввезли в Штаты контрабандой, без паспорта.

Майк Фини контролировал сеть «кухонь», где мужчины и женщины перегоняли денатурат, который позже «дорабатывали», разливали по бутылкам и продавали тем, кто не мог позволить себе «всё самое лучшее» (и чей суррогат по качеству мало чем отличался от яда). Камона в прошлом был бандитом, сидел в итальянской тюрьме и бежал от правосудия, когда его привезли в Чикаго. Его работа заключалась в организации этих самых подпольных винокурен. К слову, в итальянской армии он служил в пулеметных частях и стал ценным приобретением для карательного отряда Майка Фини.

Однажды вечером либо Камона, либо водитель его машины совершили роковую ошибку. Тони возвращался из оперы с двумя доверенными боевиками. Он как раз сворачивал в боковой переулок с Мичиган-авеню, когда с ними поравнялся другой автомобиль. Тони рухнул на пол, когда град пулеметных пуль прошил окно. Одному из его спутников повезло меньше — он осел с пулей в шее. Всё заняло несколько секунд. Четыре зорких глаза успели заметить свисающие усы за прицелом пулемета.

Тони отвез раненого в больницу и вернулся в свои апартаменты совершенно спокойным и невозмутимым. Мин Ли, которая дожидалась его, и понятия не имела, что произошло, хотя и догадывалась: случилось что-то серьезное, так как Тони велел ей немедленно идти спать.

Камона жил в небольшом многоквартирном доме на южной стороне. Он вернулся домой в два часа ночи и уже вставлял ключ в замок, когда сзади подошел человек, приставил пистолет к его затылку и выстрелил. После этого он с полнейшим безразличием зашагал обратно к ждавшей его машине и скрылся прежде, чем поблизости показался хоть один полицейский патруль.

— Хорошая работа, Кон.

На следующее утро за завтраком Перелли поздравил своего новейшего рекрута. Кон О’Хара — коренастый, модно одетый и невыносимо болтливый — ухмыльнулся, принимая комплимент. Это было его первое «сольное» задание для Перелли.

— Чистая работа, Тони — это по моей части. Я никогда не даю парню больше одной пули, после неё его имя — «был». Я мог бы взять его прямо на улице, но там какая-то бабенка прощалась со своим кавалером. Я подождал, пока он поднимется по ступеням, достал свой тридцать восьмой… — Ладно, ладно.

Тони не жаловал людей, склонных драматизировать свои поступки. — Ты отличный парень.

Джимми узнал новости из вечерних газет и был потрясен. Еще два дня назад он сидел за одним столом с этим человеком — живым существом, у которого было прошлое и планы на будущее, а теперь тот превратился лишь в объект любопытства для полицейских и имя в кричащем заголовке.

— Как думаешь, кто это сделал? — спросил он Тони. — Я сделал, Джимми, — Перелли не сводил глаз с парня. — Да. Этот тип вчера пытался меня остановить. Наставил на меня пулемет — какова наглость! — Так это ты был в машине, по которой стреляли? — недоверчиво переспросил Джимми.

Он читал о стрельбе на Мичиган-авеню, но имен в прессе не называли. Перелли кивнул. — Я. — Ты уверен, что это был именно Камона? — Джимми всё еще сомневался.

Тони Перелли тихо рассмеялся. Его забавлял эффект, который произвело его признание.

— Так уж тут всё устроено, Джимми — убийство за убийством! Я не хочу никого убивать, но что делать, если эти ребята приходят за тобой? Для нас нет закона, Джимми: мы сами себе и полиция, и палачи. Если парень прописывает тебе «высшую меру», ты должен ответить ему тем же, а если он доберется до тебя, твои ребята должны за тебя поквитаться. Вот так это работает. Допустим, пойду я в полицию и скажу: «Мистер Камона наставил на меня пулемет». И что скажут все эти законники? «Доказательства! Где ваши доказательства?» А единственное мое доказательство — это мои глаза и вот это, — он постучал себя по груди. — В этом рэкете одно из двух: либо ты шлепаешь, либо тебя. Теперь понимаешь, Джимми? Закон не на нашей стороне. Мы не можем притащить парня к судье и сказать: «Он меня подставил» или «Он мне задолжал и не платит». Мы не можем добиться судебного запрета против тех, кто лезет на нашу территорию, и не можем дать рекламу: «Наше пойло лучше, чем у конкурентов». Единственный закон, который мы знаем, — это тот, что мы получаем от адвокатов и легавых. А легавый ничего не значит, если он у нас на зарплате.

— Убивать человека… в холодном рассудке… это кажется ужасным.

Перелли покачал головой. — Убивать в горячке, сгоряча — вот что ужасно. Потому что в девяти случаях из десяти ты ошибаешься и убиваешь того, кого не следовало бы, кого ты не хотел убивать. Посмотри на войну, Джимми — я там был. Убивали парней, которых в глаза не видели — отличных ребят, наверняка. Они ничего плохого не сделали, но мы просто шли и убивали их, а они — нас. В этом нет смысла. Но когда мы убираем человека, для этого есть причина, и это стоит того, чтобы быть сделанным. Поступки сгоряча обычно глупы, а те, что делаются с холодным расчетом, — единственно стоящие.

Так Джимми получил свой первый урок этики преступного мира, и, будучи молодым, он был впечатлен.

— Держись поближе к Шону О’Доннеллу, — напутствовал его Перелли. — Может, со временем станешь нашим «решалой».

Макграт пересказал ему разговор, который состоялся у него с Шоном.

— Отлично, — кивнул Перелли. — Мы с ним мыслим одинаково. Может, ты и займешь место Виктора, а для тебя это будет означать большие деньги, Джимми.

В глубине души он понимал, что никто не сможет заменить Виктора Винсетти. Тот с самого начала был пропитан традициями этого странного преступного мира, обладал исчерпывающим знанием его кодекса, основанным на личном общении с каждым его представителем.

Один за другим Джимми знакомился с верхушкой банды. Анджело с его ленивой улыбкой и едким чувством юмора ему понравился. Хвастливый Кон О’Хара произвел менее приятное впечатление. Наконец он встретил Мин Ли. Он слышал о ней и сгорал от любопытства — насколько слухи соответствуют истине. Её красота буквально сбила его с ног. Природное очарование девушки лишь подчеркивалось роскошной обстановкой. Тони не жалел на неё денег. Он заказывал с Востока шелка, которые стоили дороже золота того же веса. В буквальном смысле слова он сменил обивку мебели на шпалеры, которые бы лучше оттеняли её кожу. Джимми ушел после той первой встречи с чувством, будто пустота в его душе внезапно заполнилась. Он влюбился в Мин Ли с первой секунды. С тех пор он стал заходить очень часто, и Мин Ли со всей серьезностью наблюдала за этим. В её жизни был лишь один мужчина — Тони Перелли, и другого быть не могло.

Мин Ли смотрела в завтрашний день, зная, каким пугающим он может оказаться. От родителя-европейца она унаследовала философию, которая прекрасно уживалась с её восточной натурой.

Однажды Тони спросил, любит ли она его, и она так долго медлила с ответом, что его самолюбие — крайне уязвимое место — болезненно заныло.

— Полагаю, что так; думаю, что да; да, — сказала она. — Наверное, я просто не знаю, что такое любовь. Те девушки, что приходят сюда, болтают о ней так, будто это массаж лица или новый фильм. Я не умею об этом говорить. Ты пугаешь меня — вот и всё, что я знаю.

Он посмотрел на неё; в складке на лбу, в застывшем лице, в холодном прищуре его глаз застыл вопрос.

— Любишь меня, а? Представь, что в холле ждет человек, и я скажу тебе: «Мин Ли, выходи, он там со своими стрелками, и первый, кто переступит порог, будет убит». Ты бы…

Она рассмеялась. Она смеялась очень редко, и это был тихий смех европейца, а не пронзительное хихиканье китайских девчонок, которое он привык слышать.

— Я бы вышла, да, конечно.

Его дыхание участилось. — Тебя бы убили, Мин Ли, понимаешь? Она кивнула. — Это пустяки, — бросила она. — А ради кого-то другого ты бы сделала это? Она задумалась, нахмурив брови. — Нет, — ответила она наконец. — Ни ради кого другого.

Широкая улыбка озарила его мясистое лицо, карие глаза заблестели. — Так это и есть любовь, маленькая ты дурочка! Ты моя прелесть! Он сгреб её в охапку и долго, страстно целовал.

4

Тони Перелли много думал о своем новейшем рекруте. Джимми ему нравился — настолько, насколько он вообще был способен симпатизировать кому-либо, — но он думал о нем слишком много. Джимми стал для него своего рода забавным раздражителем. Тони постоянно прикидывал, какое место тот мог бы занять в организации, но парень никуда не вписывался. Для «решалы» ему не хватало выдержки и опыта.

Он не был трусом, но, казалось, был неспособен на убийство. Не то чтобы Тони называл «убийством» устранение недружелюбного конкурента или того, кто покушался на его собственную жизнь.

Зато Джимми отлично вписался в обстановку апартаментов Тони. Он был внимателен к Мин Ли и, очевидно, влюблен в неё. Тони это не беспокоило: он воспринимал это как своего рода комплимент — то, что парень из колледжа одобряет и подтверждает его выбор.

Что с ним делать? Раз или два у Тони возникало желание сунуть Джимми в руку «штуку» баксов и отправить его «Двадцатым веком» в Нью-Йорк. Он мог это сделать, ведь Джимми не был «в деле» по-настоящему. Он не знал никаких секретов, не был посвящен ни в какие тайны, кроме того признания Тони о смерти Винсетти. И почему-то Тони отметал мысль, что этот мальчик когда-нибудь даст против него показания, даже если бы и смог.

Келли начал проявлять интерес к парню, что было в каком-то смысле прискорбно. Комиссар полиции был умен; Тони никогда не недооценивал его интеллект или талант «ловца человеков». Проницательный, холодный, беспощадный, и всё же с жилкой доброты, о которой подозревали немногие.

У него была привычка заявляться без предупреждения, причем обычно в самые неподходящие моменты. Как-то поздно вечером он зашел к Тони и увидел Мин Ли — уже не в первый раз. Девушка ему нравилась; в Келли было много отеческого, а еще он обладал сардоническим чувством юмора, находившим удовлетворение в мысли, что именно Мин Ли уронила свое достоинство, приняв покровительство ганстера.