Эдгар Уоллес Под прицелом

Переводчик с английского Дмитрий Корсаков

© Эдгар Уоллес, 2026

ISBN 978-5-0070-5234-4

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Эдгар Уоллес

ПОД ПРИЦЕЛОМ

Жанр: Гангстерский детектив, нуар

Атмосфера: Чикаго 1930-х годов, напряжение, роскошь и опасность, «сухой закон».

Перевод с английского: Дмитрий Корсаков

Чикаго, 1929 год

Глава 1

Тони Перелли не был «желторотым» — ни согласно собственному кодексу, ни по более строгим меркам. Стучать беспомощной полиции — это была трусость, «желтизна», но жаловаться во весь голос своим на несправедливость — вовсе нет. Предать напарника считалось низостью, но только если тот сам не сфилонил или не струсил; впрочем, даже в этом случае наводить копов на его грехи было не по-пацански. По законам чести следовало отвезти его в какое-нибудь безлюдное место и «прописать высшую меру».

Охваченные ужасом фермеры, находившие в серых утренних сумерках окоченевшие тела на границах своих угодий, могли сколько угодно впадать в истерику от такой жестокости, но факт оставался фактом: это было правосудие. Своеобразное правосудие, которое Запад и Средний Запад понимали и слишком часто поощряли.

Возьмем, к примеру, «Рыжего» Галлоуэя.

Рыжий успел перепробовать почти всё, что выходит за рамки закона. Он был «питерменом» (эвфемизм для взломщика сейфов), аферистом, налётчиком и содержателем сомнительных заведений. Из этого бурного и не слишком доходного варева профессий он перекочевал в бизнес по контрабанде спиртного, который принес ему богатство, превосходящее любые мечты, комфортную жизнь, неприкосновенность со стороны властей и дружбу «честных парней». Успех вскружил ему голову: он стал болтлив, задирист, а в довершение ко всему — начал баловаться «белым порошком».

Анджело Верона, лощеный начальник штаба, пытался его образумить.

— Послушай, Рыжий, я бы на твоем месте завязывал с этой дрянью. Тони не потерпит кокаина в нашей конторе.

Уродливое лицо Рыжего искривилось в усмешке. — Вот как?

Анджело кивнул, устремив серьезный взгляд карих глаз на слабака. — Кокаин еще никому не приносил пользы, — сказал он. — Да, на какое-то время ты чувствуешь себя важной птицей, но когда эффект проходит, ты — просто пустое место. И стоит ребятам из Главного управления прижать такого парня для допроса, как он тут же рассыпается на части. — Вот как? — Именно — так, — кивнул Анджело.

Рыжий ошивался вместе с приятелем — Мозом Лисоном, бывшим механиком из Гэри. Этих двоих объединяли низменные аппетиты; в грязи и убожестве бедных кварталов они чувствовали себя куда уютнее, чем в роскоши прибрежных ресторанов.

Именно Лисону принадлежала честь открытия, которое сыграло важную роль в жизни Тони Перелли.

Моз был беден и раболепен. Для него Рыжий был величайшим из «Больших Шишек», человеком из мира дорогих лимузинов и шелковых рубах. Он относился к своему более удачливому другу с почтением подданного перед монархом. Как-то раз за выпивкой в подпольном баре фирмы Моз, грубый телом и душой, поделился информацией и сделал предложение.

Рыжий покачал головой. — Китайские девчонки меня не колышут, Моз, — бросил он. — Слушай, тут в центре есть одна деваха, которая от меня без ума. Дочка Джо Энрико! Но я на нее даже дважды не гляну. Вот такой я человек, Моз. — Ясное дело, — поддакнул тот.

Но на Мин Ли он глянул и дважды, и трижды. Моз обычно встречал её на лестнице в том обшарпанном доходном доме, где жил сам. Она была китаянкой и была прекрасна. Миниатюрная, со стройной фигуркой и крошечными белыми руками, которые его завораживали. Кожа — словно атлас: один только взгляд на неё заставлял почувствовать её мягкость. Глаза с восточным разрезом и волосы — не иссиня-черные, как обычно у азиатов, а с мягким отливом.

При встрече он криво ухмылялся ей. Затем попробовал заговорить и не встретил сопротивления. Она была очень простой, милой и охотно шла на контакт. Ее звали Мин Ли. Ее муж был художником, причем больным. Сама она рисовала эскизы для модных журналов.

Моз был ошарашен ее искренней серьезностью и долго не мог найти лазейку для более личного подхода. Позже, когда он предложил ей поужинать в шикарном заведении в центре, она была скорее удивлена, чем обижена.

— Но мой муж болен, — ответила она. — Я никак не могу оставить его одного. — Ой, брось, детка! Я всё устрою: придет женщина и посидит с ним…

Она покачала головой. А когда он попытался нащупать её руку, руки на месте не оказалось — как и самой девушки.

После этого она начала его избегать. Он подозревал, что она специально выжидает его ухода, прежде чем отправиться на рынок. Чтобы проверить это, однажды утром он вышел пораньше и затаился в конце квартала. Вскоре он увидел её и преградил ей путь.

— Эй, ангельское личико! Что за фокусы? Бегаешь от меня?

Она была слишком честна, чтобы отрицать очевидное, и попыталась проскочить мимо, но он схватил её за руку.

— Погоди-ка!

Он мог бы наговорить еще много чего, но костлявый кулак ткнул его прямо под лопатку. Моз крутанулся на месте и столкнулся с беспощадным взглядом голубых глаз человека, которого у него были все причины ненавидеть. Сержант Харриган из Центрального управления был лаконичен и оскорбительно прямолинеен.

— Эй, ты! Оставь китайскую девчонку в покое и поведай-ка мне историю своей жизни. Ту её часть, что началась вчера в пять вечера и закончилась, когда ты завалился дрыхнуть.

Мин Ли упорхнула, как испуганный голубь, и мгновенно затерялась в толпе.

— Да господин Харриган, я понятия не имею, о чем вы, — голос Моза превратился в жалобное, монотонное нытьё.

— Кто-то выставил джентльмена неподалеку от Грант-парка: выгреб три сотни долларов и часы из кармана, а самого беднягу оставил валяться на тротуаре.

— Послушайте, господин Харриган, я лег спать в десять…

— Врешь. Тебя видели около «Ипподрома» в полночь. И у Грант-парка в девять вечера.

Последовали обыск в убогой каморке Лисона и личный досмотр самого Моза. Весь тот день он метался между полицейским управлением и клиникой, куда доставили ограбленного и избитого горожанина. Опознание не состоялось, и вечером Моза отпустили — злого, но испытавшего огромное облегчение.

Мин Ли узнала об этой истории, и это её встревожило. Умирающий художник, стенавший в своей чистой постели, ворчливо вопрошал, о чем, черт возьми, она думает и зачем готовит ему мясной суп в пятницу. Он никогда не был религиозен, пока не слег. Напротив, он придерживался самых передовых взглядов, которые настолько обесценивали священные символы божественности, что у тех едва ли оставались причины для существования. Но с тех пор как он заболел, он приказал ей уничтожить некоторые рисунки — особенно карикатуру, так забавно высмеивающую представления чикагцев о рае. А еще — все его этюды в стиле «ню» и некоторые вопиющие непристойности, украшавшие стены.

Мин Ли не радовалась и не грустила. Эти грубые наброски ничего не значили для неё. Она признавала факты как они есть, не приукрашивая и не смягчая их. Джон Уэйт был плохим художником; она никогда не считала, что в его душе таятся семена бессмертия. Его перспективы были плоскими, работа с цветом — сумбурной, у него не было чувства линии, и даже его уклон в вортицизм — последнее прибежище всех бездарных живописцев — никого не убедил.

Он был её мужчиной, вот и всё. Жизнь и судьба связали их. Этого было достаточно для привязанности, похожей на любовь, но недостаточно для преклонения. И всё же она не любила его, но уважала. И он умирал. Немецкий врач сказал: три месяца, может, четыре. Теперь к ним заходил священник, добрый человек, которого не шокировало присутствие Мин Ли; он разговаривал с ней по-человечески. Он тоже давал сроку три месяца. Были попытки отправить художника на побережье, но из этого ничего не вышло. Он яростно протестовал против благотворительности — он, годами живший на пособие своей больной матери, которую сам же и разорил. Когда он горячился, то начинал кашлять и кашлял напролет всю ночь.

Священник заходил дважды в неделю. На верхнем этаже у него был другой тяжелый больной, к тому же очень старый — Питер Мелакини, в прошлом музыкант. Он не был беден, но упорно желал умереть в той лачуге, которая была его домом. Неряшливая жена водопроводчика с первого этажа рассказала Мин Ли, что старый Питер находится под покровительством «Большой Шишки» из мира бутлегеров.

— Вы можете в это поверить, миссис Уэйт? Этот парень предлагал мистеру Мелакини роскошный дом на побережье и готов был всё оплатить! Но старик ни в какую. Нет, говорит, останусь здесь, в городе, где родился. Сумасшедший! Роскошный дом на берегу — и всё даром!

«Большая Шишка» время от времени наносил визиты. Гибкие, смуглые мужчины в отлично сшитых костюмах внезапно появлялись на улице. Глядя на них сквозь пыльные окна, вся улица приходила в приятное возбуждение. Гангстеры! Точно. Скажите на милость, ну и жизнь — палить в людей, а? Говорят, они зашибают по сотне баксов в неделю. Да-да!

Затем в улицу влетал темный автомобиль, и из него выходили трое. Один первым заходил в дом, затем сам Босс, а следом — замыкающий. Он поднимался прямиком в комнату Мелакини, забирая корзину с фруктами из рук своего подручного.

— Привет, Питер. Вот, притащил тебе «полный набор», старина.

Когда-то они вместе играли в оркестре у Космолино. Тони Перелли любил старика. Оба они были сицилийцами, оба из одной деревни под Палермо.

Мин Ли встретила «Большую Шишку» на лестнице. Он был невысок, но держался с заметным достоинством. Лицо его было мясистым, а в темных глазах плясала искра лукавого юмора. Он был по-тяжелому красив и безупречно одет. Его талию украшал ремень с пряжкой, усыпанной бриллиантами. Он улыбнулся Мин Ли, и она ответила ему сдержанной полуулыбкой. Оглянувшись через плечо, когда они разошлись, она заметила, что он тоже повернул голову, словно желая еще раз взглянуть на неё.

Они снова встретились почти на том же месте; на этот раз он остановился и заговорил с ней. Он был очень вежлив, очень добр, смотрел на жизнь под забавным углом и заставлял её смеяться. Он не позволял себе грубых комплиментов и не пытался коснуться её руки.

На следующий день в комнату больного прислали цветы и фрукты. На ярлыке фруктовой лавки размашистым почерком было выведено: «От Тони Перелли».

— Большая Шишка — батюшки, ну и силища! — шептала жена водопроводчика. — У него шикарнейшая квартира в Чикаго. Машины, загородный дом и всё такое. Один из «королей выпивки», а список жертв на его совести длиннее, чем Мичиган-авеню, да-да, миссис!

Мин Ли снова не выказала шока. Люди творят странные вещи. В каком-то смысле бутлегерство было делом куда более достойным, чем специфическое искусство Джона Уэйта. Впрочем, она никогда не занималась сравнениями. В третий раз она увидела Тони Перелли, когда он зашел к ним. Уэйт спал, и она с некоторой тревогой впустила гостя в крошечную гостиную.

— Спит? Отлично! Я виделся с врачом. Он сказал, вашему мужу нужно на побережье. И старому безумцу Питеру тоже следовало бы — но черта с два он поедет! Послушайте, миссис Уэйт, если дело в деньгах…

Она покачала головой: — Нет, мистер Перелли. Он не может взять деньги, потому что не сможет с честью их вернуть.

Она очень часто употребляла слово «честь».

Джон Уэйт умер неделю спустя — умер очень тихо и незаметно. Когда она похоронила его, объяснила властям, почему ее фамилия на самом деле не Уэйт, расплатилась с его текущими долгами и написала его матери, она принялась за поиски работы. Это должно было быть легко для обладательницы диплома Колумбийского университета, которая однажды заработала целых двадцать семь долларов и пятьдесят центов за неделю, рисуя эскизы платьев для дамского журнала, который не видела ни одна дама; но она выбрала путь попроще. Одному китайскому ресторану требовались девушки. Она написала деловое прошение владельцу по имени Че-фу Сунг, но прежде чем пришел ответ, к ней явился Моз Лисон со своим предложением.

Старый итальянец тоже скончался, и его тело перевезли в дорогое похоронное бюро. В ту ночь, когда его должны были предать земле в Кармеле, Тони Перелли пришел, чтобы забрать вещи покойного, особенно семейные реликвии. Их должны были отправить обратно в Сицилию внуку и внучке.

Никто не видел Перелли, так как он пришел пешком в окружении телохранителей, шедших впереди, сбоку и сзади. Он стремительно вошел в дом и, поднимаясь, бросил мимолетный взгляд на дверь Мин Ли.

В доме сегодня было шумно. На втором этаже поляк Ласки, мечтавший стать чемпионом мира по игре на малом барабане, извлекал из своего инструмента оглушительные и вычурные звуки к вящему неудовольствию и гневу всех жильцов. Кое-кто поговаривал, что его барабан и убил Джона Уэйта; возможно, он просто сделал смерть приятной альтернативой.

Если бы Перелли мог видеть девушку, стоявшую с белым, осунувшимся лицом в тисках Моза Лисона…

Моз по натуре был пещерным человеком. Опыт укрепил его в вере в то, что женщин нужно брать штурмом.

— Детка, можешь ловить меня на слове. Я устрою тебе шикарную жизнь. Отвечаю! Я по тебе с ума схожу…

Она сопротивлялась; ей приходилось сопротивляться. Тони Перелли услышал тонкий вскрик, когда спускался по лестнице, и толкнул дверь. Она поддалась, и он вошел.

— Чего тебе надо, макаронник?

Моз был в бешенстве; его неприятное лицо конвульсивно дергалось, когда он сунулся к самому лицу Перелли.

— Проваливай!

Голос Тони Перелли был металлическим и бесстрастным.

— Проваливать, да? Конечно, я свалю — но не из-за какого-то паршивого сицилийца!

Его кулак метнулся вперед, но не задел Перелли. Жильцы в других квартирах услышали лишь звук, похожий на более громкий и неритмичный удар барабана. Тони держал дымящийся пистолет на уровне пояса, но второго выстрела не потребовалось. Моз получил свое. Секунду он держался за спинку кровати, затем сполз на пол.

Мин Ли серьезно перевела взгляд с убитого на убийцу.

— Бери пальто и уходим.

Приказы Перелли невозможно было спутать с просьбами. Она подчинилась, вышла с ним на улицу и села в ждавшую машину. Люди, которых он оставил в доме, должным образом разберутся с Мозом Лисоном. Шума не будет; ситуация была далеко не уникальной и должна была развиваться по обычному сценарию. Позже водитель найдет тело, лежащее в снегу в прерии; газеты напишут: «Очередная гангстерская разборка» — и на этом всё закончится.

Тем временем Мин Ли переехала в дом Тони и привыкла к тому, что к ней обращаются как к «миссис Перелли».

Глава 2

С широкого балкона с его венецианской балюстрадой Тони Перелли мог взирать на город, которым ему суждено было править. Он обожал Чикаго — каждый его камень.

Чикаго был его домом и его королевством. Бесконечные вереницы машин, сновавшие по широкому авеню под его окнами, везли на ежедневную работу его подданных — подданных и одновременно партнеров. Под каждой из этих блестящих крыш сидел мужчина или женщина, хранившие в своих подвалах «всё самое лучшее». Гости, пришедшие на ужин, видели это «лучшее» на столе — в бутылках с золоченым горлышком, в искрящихся графинах.

Закон запрещал производить или продавать это «лучшее»; за каждым скрытно пронесенным ящиком или бочонком, припрятанным в подвале, стояло беззаконие. Каждый покупатель спонсировал контрабандиста, который поставлял товар, и гангстера, который его охранял. Но чтобы не лишать себя удовольствия выставлять «лучшее» на стол, люди молчаливо соглашались с тем, что любого, кто помешает доставке, следует пристрелить и выбросить из мчащейся машины на обочину. Они пришли бы в ужас от подобного предположения, но именно они оплачивали патроны, стиравшие этих досадных личностей с лица земли, и бессознательно подписывались на цветы для их похорон.

Перелли вернулся в великолепную залу, которая служила одновременно столовой, гостиной и приемной. Высокомерные критики, видевшие её, сравнивали залу с вестибюлем роскошного кинотеатра. Они называли её вульгарной, кричащей и безвкусной. На самом же деле она была точной копией самой красивой комнаты во Дворце дожей.

Кики, его слуга-японец, принес кофе. Мин Ли, повинуясь распорядку, который он установил и который позже собирался смягчить, не должна была показываться до полудня. Анджело недавно снял квартиру в фешенебельном районе и тоже должен был появиться позже.

Тони взглянул на часы. Восемь утра. Не слишком рано для визитера. Он услышал приглушенное жужжание сигнального звонка и точно знал, кто это.

Рыжий Галлоуэй никогда не чувствовал себя уютно в такой обстановке; сегодня же он чувствовал себя еще хуже, потому что пришел с обидой, но ему было трудно поддерживать в себе тот ночной ял, до которого он сам себя довел.

— Садись, Рыжий. Рассказывай, что там творится в Вест-Сайде, а? Рыжий сглотнул. — Меня больше колышет, что творится в самом Чикаго, — хрипло проговорил он. — Я должен кое-что прояснить, Перелли. Если не проясню — я тут такое устрою, понял?

Перелли с любопытством разглядывал его из-под длинных ресниц. С таким же выражением лица он мог бы рассматривать какую-нибудь диковинную зверушку. — «Устрою»? Смешно! Ты меня смешишь! Устроит он… Ну что ж? Устраивай!

Рыжий заерзал на стуле. — Тот парень, Лисон… Моз Лисон. Мы с ним были друзьями, Перелли. Кто-то его шлепнул. Слушай, я бы очень хотел встретиться с этим типом.

Антонио Перелли улыбнулся. — Его шлепнул я, — просто сказал он.

Повисла неловкая тишина. — Ну? Лицо Рыжего комично перекосилось. — Слушай… так не поступают с нормальными ребятами… он был моим другом… мы с Мозом были как братья. — Тогда тебе следует носить траур, — спокойно заметил Перелли, — раз твой брат мертв. — За что? — с трудом выдавил Рыжий. Ответа не последовало. — Слушай, в чем прикол? Моз был правильным парнем. Он был мне полезен. Рыжий чувствовал, что просто обязан выразить протест. — Я решил, что так надо.

Тони Перелли примостился на деревянной скамье перед органом, стоявшим в углу комнаты. Он взял чашку кофе и задумчиво отхлебнул. — Да, я решил, что так надо. Полагаю, когда мне чего-то хочется, я просто это делаю.

Рыжий облизал сухие губы. Внутри него поочередно сменяли друг друга дрожь и ярость. — Ну, по-моему, ты поступил со мной не по-людски, Перелли, вот и всё.

Тони кивнул. — Ага! Сочувствую. Это вполне понятно. Ты был в больнице? Нет? Там лежит твой приятель — Антропос-Грек. Ему очень не по себе. Кто-то отделал его вчера вечером. Спросишь — за что? Вижу, не спрашиваешь. Его отделали за то, что он продал кокаин одному из моих парней. Ну? Это хорошая новость или плохая?

Рыжий не ответил. — Они не будут пить лишку, не будут нюхать кокс и делать вещи, от которых голова идет кругом, а руки — вот так!

Он артистично вытянул руку, и та мелко задрожала. — Ну, я-то могу за собой присмотреть… — начал было Рыжий. — Конечно, можешь. И кому какое дело, если не сможешь? Но тебе платят не за то, чтобы ты смотрел за собой. Тебе платят за то, чтобы ты смотрел за мной и моими парнями. Если твоя рука дрожит, а в башке всё плывет — это плохо. Если ты болтаешь по пьяни — это еще хуже. Но хуже всего вот что: торчок сольет секреты друзей за очередную дозу. Так что на этом всё. — Послушай… — Это всё. Либо завязывай с «белым порошком», либо уматывай.

Рыжий поднялся на ноги. — Идет. Я ухожу! Снова эта быстрая, хитрая улыбка. — Конечно. Уходи!

Туповатый во многих отношениях, Рыжий всё же уловил угрозу в этом последнем слове и сник. — Слушай, Тони. Я парень, который не любит, когда его шпыняют… я не ребенок, и ты об этом не забывай! Если два мужика не могут договориться, им лучше разойтись. Вот и всё.

Тони кивнул. — Вот и всё, — повторил он.

И Рыжий ушел. В его голове уже роились планы, ведь теперь он знал определенные тонкости бутлегерского бизнеса, о которых раньше не догадывался и не узнал бы никогда, если бы не наставления Тони Перелли. Он отыскал одного из членов банды, к которому питал симпатию, и за обедом у Беллини излил ему все свои обиды.

Виктор Винсетти был хорошо одетым молодым человеком с беспокойным взглядом; казалось, он вечно ожидает увидеть кого-то у себя за спиной. Свои мысли он высказывал редко, зато был отличным и внимательным слушателем. И он слушал.

Он узнал о ссоре Рыжего, о Мозе и о том, как легко было бы организовать отдельный «рэкет»: переправлять выпивку через границу, разбавлять её и находить сбыт. И как, имея пару крепких парней для «убеждения» владельцев подпольных баров, можно сколотить состояние в смехотворно короткие сроки. Винсетти слушал с интересом, потому что и сам был того же мнения. Более того, у него уже имелись собственные планы.

— Так что видишь, Вик, — подытожил наконец Рыжий. — Вижу-то вижу, но это не так просто, Рыжий. И вообще, ты дурак, раз несешь такое. — Моз был честным малым… — Моз был никем, а теперь его и вовсе нет, — спокойно отрезал Винсетти. — Он сдох, и это небольшая потеря для Соединенных Штатов или дела Чистого Правительства. Он был просто голосом в бюллетене. На следующих выборах проголосуешь дважды — вот он и «оживет». Нет. Интересно, что об этом думает Перелли?

Он размышлял об этом, пока Рыжий с любопытством его разглядывал. Ведь Винсетти и сам был почти «Большой Шишкой», по слухам — очень богатым. И слухи не врали. Винсетти был «выходцем». Он собирался опровергнуть традицию, гласящую, что если ты «в деле», то выйти из него уже не сможешь. У него была забронирована каюта на лайнере «Императрица Австралии» — он планировал уехать через Канаду. Его акции были распроданы и превращены в наличность. Он уже договорился о покупке виллы на берегу моря в Сан-Ремо. Откровенность Рыжего его немного пугала — особенно здесь, у Беллини, где каждый второй официант был шпионом.

Этой же ночью он увиделся с Перелли. — Рыжий в ярости, — сказал он. — И он болтает. Присел мне на уши у Беллини, вывалил целое корыто нытья. — Я не хочу никаких неприятностей, — ответил Тони Перелли. Это было одновременно его девизом и его алиби.

Но Рыжий, будучи «под кайфом», так и нарывался на крупные неприятности. Гениальные идеи так и перли из него. Через посредника он попытался выйти на Майка Фини, «барона» Саут-Сайда. Но дошел только до Шона О’Доннелла, который по должности был начальником штаба Майка, а по жизни — его зятем.

На самом деле именно Шон был настоящим лидером, мозгом всей конторы. («Это самое худшее, что когда-либо говорили о банде Майка Фини», — скажет Перелли позже). Шон был маленьким, худым, раздражительным, слишком скорым на расправу для одних и слишком грубым на язык для других. Он холодно выслушал предложения Рыжего и не обнадежил его.

— Рыжий, от тебя нет никакого толка ни нам, ни кому-либо еще, — сказал он с грубой откровенностью. — Ты торчок и алкаш. Говорю тебе как есть, парень. В нашей конторе нет места тем, кто нюхает. Перелли, конечно, тот еще гад, но нам не нужны с ним терки. Если влезешь на его территорию, мы поможем тебе только «лучшим товаром» для похорон. — Моз… — начал было Рыжий. — Моз пусть гниет в аду, там ему и место, — отрезал Шон.

На следующий день ничего особенного не произошло. Пыл Рыжего Галлоуэя поостыл, и в сумерках зимнего дня он прокрался в полицейское управление, требуя встречи с шефом Келли. Он хотел подать жалобу на полицейского. Заявил он об этом очень громко, так как управление находилось в районе Перелли, и внутри, и снаружи было полно внимательных глаз и ушей.

Никто, кроме Рыжего, не поперся бы в само управление; обычно звонили по телефону и договаривались о тайной встрече. Но Рыжий, который под дозой терял всякую осторожность, пошел напролом. Спустя четверть часа после прибытия он уже беседовал с мрачным шефом детективов.

Сам Рыжий считал, что говорит очень хитро и не называет имен. Единственное, в чем он был уверен, — это в том, что его жизнь в опасности. Послушав его недолго, мистер Келли убедился в этом еще больше, чем сам Рыжий.