Эдгар Уоллес Под прицелом

Рыжий не был умным и не особо заботился о прикрытии. На самом деле он не диктовал имена по буквам и не ставил точки над «i». Он не рассказал Келли ничего такого, чего тот бы не знал. Шеф по горькому опыту понимал: если он задержит этого человека как свидетеля и вызовет в суд, тот откажется от каждого своего слова. А если он подпишет письменные показания, то позже будет с пеной у рта доказывать, что их вытянули хитростью, издевательствами, угрозами или пока он был в отключке от побоев.

Шеф прекрасно знал, как и почему умер Моз. Он знал имена людей, которые вывезли тело, и номер машины, которую они использовали. Последнее было проще всего: машину, оказавшуюся краденой, нашли брошенной.

Рыжий готов был болтать всю ночь, но шеф был занят и терпеть не мог односторонние разговоры, не дающие ничего нового. — Хочешь, чтобы я запер тебя здесь для безопасности? — спросил он. Рыжий возмутился. — Что? Меня? Я и сам за собой присмотрю. Нет уж, сэр! Завтра я сваливаю из Чикаго. С меня хватит. У меня есть друзья на востоке, они подкинут мне столько денег, сколько захочу.

В состоянии опьянения у Рыжего наступала стадия, когда у него внезапно появлялись богатые покровители; сейчас была как раз она.

Он вышел на улицу, имея трех «хвостов» за спиной. Двое из них были офицерами полиции. — Не выпускайте эту птицу из виду, — приказал шеф.

Не успел он пройти и квартала, как к нему пристроились двое мужчин, по одному с каждой стороны. — Эй, вы чего… — начал было Рыжий, когда они ласково взяли его под руки. — Пикнешь — сдохнешь, — приятно заметил один из них. Он ткнул курносым «пушкачом» (револьвером) прямо в бок пленнику. — Шагай давай, урод!

Детективы, шедшие следом, были новичками в этом деле. Они решили, что это просто подошли близкие друзья их подопечного. И когда вся троица поравнялась с ждавшей машиной и села в нее (Рыжий спереди рядом с водителем, а его спутники сзади), копы лишь начали оглядываться в поисках такси. Прежде чем они успели что-то поймать, машина рванула с места и скрылась из виду.

Рыжий не до конца понимал, что происходит. Алкоголика еще можно протрезвить, но того, кто накачан наркотой, вернуть в реальность не так-то просто. Единственное, в чем он был абсолютно уверен: человек, сидящий прямо за ним, упирает что-то твердое ему в затылок и при этом мило болтает с водителем. Они обсуждали бейсбол и горячо спорили, побьет ли Южная Калифорния команду Нотр-Дама…

…или наоборот. Водитель был горой за Нотр-Дам: он приводил доводы в пользу их победы, сыпал длинными списками прошлых триумфов и достижений и предложил поставить сотню долларов на своих фаворитов. Человек, сидевший прямо за ним, мгновенно принял пари.

— Я тоже за Нотр-Дам, — подал голос Рыжий. — А ты закрой пасть, — бросил водитель, — и не открывай. Удивительно, как у тебя еще горло не пересохло после того, как ты столько времени заливал копам. — Я заливал? — возмущенно запротестовал Рыжий. Дуло пистолета больно ткнуло его в затылок. — Заткнись.

Город остался позади; по обе стороны дороги тянулись унылые просторы, лишь изредка мелькали дома. Вскоре они поравнялись с небольшой рощей ухабистой дороги. Водитель притормозил. — Выходи, — скомандовал он. Рыжий подчинился.

Действие наркотика прошло. Его трясло с головы до ног. — Эй, ребят, что за приколы? — задрожал он. — Я ничего не разбалтывал. Отвезите меня обратно к Тони…

Держимый под руки с двух сторон, он поплелся по неровной земле мимо первых деревьев на опушке. — Вы же не собираетесь меня шлепать, а? — его голос перешел в тонкое нытье. — Послушайте — я ничего не сделал.

Человек позади него взвел курок револьвера и выстрелил. Рыжий рухнул на колени, покачнулся. Он не услышал ни первого, ни второго выстрела. Палач убрал оружие в карман и прикурил сигарету. Пламя спички в его руках даже не дрогнуло. — Погнали, — бросил он.

Он занял место, на котором сидел Рыжий, и на полпути к городу спор о Южной Калифорнии против Нотр-Дама возобновился.

Водитель заметил патрульную машину; сквозь рев собственного двигателя он услышал завывание сирены. Он резко крутанул руль и вдавил педаль газа в пол. — Доставай «пишущую машинку» — она под сиденьем.

Второй мужчина перелез назад. Они откинули задний клапан тента и высунули дуло пулемета. — Легавые, должно быть, связались с Келли по рации, — заметил палач, который видел «хвосты», следовавшие за Рыжим. Полицейская машина приближалась. — Дай им прикурить, — скомандовал он, и пулеметчик нажал на спуск.

Ра-та-та-та-та-та-та!

Лобовое стекло преследователей разлетелось вдребезги. Машина слегка вильнула, но выровнялась. В ответ вырвались три огненных росчерка. Пулемет заговорил снова. Водитель задней машины резко вильнул, и очередь прошла мимо. — Черт! — выругался человек с пулеметом. Он снова положил ствол на задний борт, придержал его рукой… и вдруг плавно сполз на пол.

Пулемет мгновение балансировал на краю, а затем вывалился на дорогу. Раздался громкий хлопок: полицейская машина наехала на оружие, и одну из шин разорвало в клочья. Убийца оглянулся через клапан. — Спеклись, — констатировал он. — Жми, Джо.

Он достал из кармана маленький фонарик и посветил на фигуру, скорчившуюся на полу. Посреди лба зияла большая, красная, уродливая дыра. Мужчина перебрался обратно на переднее сиденье к водителю. — Твоя ставка не сыграет, — сказал он. — Билли готов.

Всю дорогу до города они толковали о предстоящем матче, а безжизненное тело позади них перекатывалось и подпрыгивал на каждом повороте.

Винсетти не был обычным гангстером и не занимал рядовую должность. В течение двух лет он был своего рода обходительным послом, полномочным представителем, путешествующим от побережья до побережья, посредником, который раз за разом пересекал озера по пути в Канаду. Временами он выступал как переговорщик высокого уровня и улаживал разногласия, грозившие перерасти в кровавую баню, если бы главари банд сдержали свои обещания. Это был симпатичный молодой человек с репутацией дамского угодника, питавший иллюзию собственной неуязвимости. И для этого были определенные основания.

Но он совершил ошибку, обручившись в Канаде с барышней, которая не пожелала смиренно принять их окончательный разрыв. Однажды, когда Винсетти отправился в Торонто уладить поставку виски, судебный курьер всучил ему повестку. На него подали в суд за нарушение обещания жениться — и не только за это. У Винсетти не было широких познаний в международном праве. Он считал, что это дело можно «разрулить», и нашел «решалу» — сомнительного адвоката, который взял гонорар, сделал одну вялую попытку добиться отзыва иска, а потерпев неудачу, и вовсе забыл о деле. В результате Винсетти присудили к выплате огромной компенсации, а во время следующего визита в Торонто он был арестован. Ему пришлось заплатить, но это было не самым страшным: он перестал быть закупочным агентом и лишился значительной части своего дохода.

— Я не хочу никаких неприятностей, — сказал Тони Перелли, когда этот вопрос был поднят. — Ты в немилости у этих канадцев. Мне не нужны люди, на которых на улице пальцем тычут. — Не вижу, как это касается тебя, — ответил Винсетти, закипая внутри. Тони погладил свои маленькие усики и принялся изучать узор на шелковом ковре. — Может, и не касается, — произнес он. — А может, та девчонка не пела перед судьей, что ты в виски-рэкете и зашибаешь миллион? Может, она не говорила, что ты работаешь с Антонио Перелли? Это плохо. Он покачал головой. — Поезжай-ка на восток, Виктор мио. Там полно дел, полно денег и полно веселья. Я не злюсь — это просто неудачный расклад, но я не злюсь. Он мягко похлопал Винсетти по плечу.

Вечером, оставшись наедине с Мин Ли, он открыл ей душу. Он сидел рядом с ней на шелковом диване в своей огромной зале; золоченые ворота были распахнуты настежь, и изысканно обставленные апартаменты купались в мягком сиянии янтарных ламп. — Этот парень слишком любит женщин, любовь-морковь и прочую чепуху. — Разве это чепуха? — спросила она, и он улыбнулся. — Для тебя, мой сладкий цветок персика, нет. Но где в целом мире найти еще одну такую, как ты, а?

Он опустил её маленькую руку ей на колени, прошелся к огромному органу в углу комнаты и играл без остановки целый час, а она слушала, завороженная. Он был прекрасным музыкантом, скрипачом незаурядных способностей, но орган был его страстью. Он мог сидеть часами, импровизируя и вплетая в игру обрывки итальянских опер, которые помнил. Итальянская опера была для Тони Перелли началом и концом всего искусства. Он терпеть не мог джаз, хотя танцевал на редкость хорошо.

Целый час Мин Ли просидела в своем новом атласном халате, скрестив ноги, как маленький Будда, кротко сложив руки и склонив голову. Когда Тони вернулся к ней и развалился на диване рядом, он снова заговорил о Винсетти. — Этот мальчик слишком умен, и всё же он очень полезен. Это был неудачный расклад, но у каждого бывают осечки. Может, он и «желтый» — не знаю. Виктор живет слишком мягко, а это выбивает из человека дьявола. Но он не пьет, не болтает лишнего и умеет втираться в доверие к шишкам.

Промах Виктора был забыт несколько дней спустя, когда он договорился с шефом Келли об освобождении человека, которого удерживали — как выяснилось, несправедливо — за нарушение «закона Манна». Этот человек был крайне нужен Тони, и его освобождение стало своего рода триумфом для его помощника.

— Надо было мне придержать этого типа, — ворчал шеф детективов Келли, обсуждая дело с Харриганом. — В нашем деле не обойтись без уступок, шеф, — заметил Харриган. — По-моему, Перелли добился его выпуска, потому что боялся, как бы мы не пришили ему еще одно дельце. Кстати, сегодня утром нашли Рыжего Галлоуэя — пуля в затылок. Келли кивнул. — К этому всё и шло. Громкоговоритель, а не человек. Рано или поздно он бы взорвался и всё выдал. Это пустая трата времени, но вы могли бы заскочить к Перелли. — Он раздраженно почесал подбородок. — Хотя нет, пожалуй, я сам его навещу. — У него в квартире новая дама. — Знаю — Мин Ли. Миссис Уэйт, или как её там. Если среди воров и есть честь, то вся она у Перелли. У него самая сплоченная банда головорезов в городе. Ни разу никто из его постоянных ребят не раскололся. Харриган как-то странно посмотрел на него. — Есть один, который рано или поздно придет к нам, — вполголоса произнес он. Келли выпятил губы. — Винсетти? Неужели? Если появится хоть малейший шанс, Перелли узнает об этом первым. А если Перелли узнает первым… Он усмехнулся. Харриган откусил кончик сигары и прикурил. — Он никогда не даст официальных показаний в суде — никто из них не даст. Но душонка у него «медная», он сольет нам кучу информации, которая пригодится для досье. Келли снова покачал головой и повторил: — Неужели? Вы часто видите Винсетти? — спросил он. — Стоило бы прояснить ему один момент. Перелли знает, что он хочет выйти из дела, а «делать ноги» от Перелли — занятие крайне вредное для здоровья. Возможно, если он это поймет, то пойдет нам навстречу. Мы обеспечим ему защиту — посадим прямо на пароход. В любом случае, банда не посмеет ничего затеять в Канаде — там законы еще работают.

Следующие два дня Харриган пытался подстроить «случайную» встречу с Виктором Винсетти, но потерпел неудачу по одной веской причине: Винсетти увидел Мин Ли и потерял голову.

Для Мин Ли одни вещи были делом чести, другие — бесчестьем. Обманывать своего мужчину было бесчестно; предать всех ради него — почетно. О визитах Винсетти докладывалось всё: что он говорил, что делал и что предлагал. В глубине души Перелли льстило внимание, которое она вызывала. Он приходил в экстаз от её преданности, ведь она рассказывала ему всё просто, как о будничных делах — без хвастовства, без кокетства и не для того, чтобы вызвать в нем приятную ревность.

Винсетти говорил о многом: о любви, о преданности, о роскошной жизни в Европе. Но он упоминал и вещи, задевавшие достоинство Антонио Перелли. Например, о тех «заведениях» в Сисеро — она никогда раньше о них не слышала, но даже теперь не была шокирована. Если бы она пошла работать в ресторан Че-фу Сунга, где танцуют китайские девушки — что ж, между Сисеро и прокуренной атмосферой ресторана «Звезды Небесные» разница была невелика. Нет, она не была шокирована; скорее слегка озадачена и самую малость уязвлена, ведь этот человек внезапно стал для нее почти богом.

Тони же был и шокирован, и обижен. Когда на следующий день он встретил Винсетти, его манера общения была сухой. В конце деловой беседы он обронил: — Когда Мин Ли захочет тебя увидеть, Виктор, она сама тебе позвонит. Ты отличный парень, но слишком много болтаешь… О нет, не о любви, а о Сисеро, а? Ты произвел фурор — но только не на меня, Виктор.

Глядя в его глаза, Винсетти увидел «красный свет», хотя сами глаза светились добротой и юмором, а толстые губы Тони Перелли растянулись в ухмылке.

Но «красный свет» уже зажегся; Винсетти почувствовал его.

С Тони Перелли можно было поссориться, можно было довести его до исступления, но если предмет раздора не касался основ жизни, то, как только буря утихала, всё возвращалось на круги своя. Твой проступок и его гнев были прощены и забыты. Внутри определенного «загона» ссора могла превратиться в настоящую битву без особых последствий, но за этой чертой была смерть — быстрая, беспощадная и… целесообразная.

Целесообразность диктовала каждое движение, каждое действие, каждую мысль. Стоило кому-то заступить за линию безопасности, открыть или хотя бы попытаться открыть хоть одну дверь цитадели, и он исчезал во тьме. Пока что ссора Тони Перелли с ним носила чисто домашний характер. Было задето его достоинство; он был принижен в глазах своей женщины. За такое он не стал бы уничтожать человека. И всё же Винсетти увидел «красный свет» и стал холодным, осторожным и бдительным. У него был ум дипломата, а самое мощное оружие в арсенале дипломата — это внушить противнику те мысли о себе, которые наиболее льстят его самолюбию.

Поэтому Винсетти дулся, скорее изображая из себя виноватого любовника, чем вероломного соратника, и через некоторое время показалось, что ситуация нормализовалась. Но не для Винсетти. Возможно, он слишком много видел; во всяком случае, он определенно воображал больше, чем было полезно для его душевного спокойствия.

Тони был необычайно щедр. В нем было что-то от кошки; он предпочитал бить внезапно и без предупреждения. На этот раз он предупредил. Когда Винсетти в следующий раз заглянул в апартаменты, Перелли внес предложение:

— В этом году у тебя не будет отпуска, Виктор, — сказал он. — Я бы на твоем месте продал бронь на «Императрицу Австралии» — зачем зря тратить деньги?

Только это и ничего больше. Ни обвинений, ни упреков, ни холодного бешенства из-за этого непростительного поступка. Ведь человек, который «делает ноги» из банды, становится изгоем; и если его поймают после побега, его ждут всевозможные беды. Через странным образом активизировавшуюся полицию рассылаются уведомления, что этот человек — преступник; порты других стран закрываются для него; он может сойти на берег только для того, чтобы быть арестованным и, возможно, депортированным. А депортированный, как он знал, вернется прямиком под пули.

У Перелли была система шпионажа, доведенная до совершенства. У него были свои клерки в банках, которые снабжали его сведениями о его собственных людях. Он до цента знал их счета, и ему немедленно докладывали о любом переводе денег или акций в другую страну; особенно он следил за чеками, выписанными на имя турагентств или пароходных компаний.

Винсетти был одним из немногих, кто держал счет в банке. Как правило, гангстеры не доверяют банкам, предпочитая сейфовые ячейки. Поэтому Тони мог следить за самыми интимными сторонами жизни Виктора Винсетти. Он знал всё об аккредитиве, который тот купил в банке. Главным же его проступком было то нападение в Сисеро. Кто-то навел Майка и его друзей, и последствия были закономерны. О предстоящем визите знали всего трое — уж точно не поставщик из Канады, который и понятия не имел, что его выгодным клиентом является Тони Перелли.

Анджело соглашался, что с Винсетти выходит большая жалость, ведь он был толковым парнем и ценным кадром; всегда нужны люди, умеющие хорошо одеваться, чтобы иметь дело с теми честными и респектабельными мерзавцами, которые поставляют сырье для бизнеса мистера Перелли. В качестве связного между группировками он был непревзойден. Винсетти мог зайти на любую территорию и уйти оттуда, не почуяв даже запаха пороха. Он был persona grata для Поляка Джо, Майка Фини и многих других членов различных организаций. Он был скрытен, на него можно было положиться, он всегда держал слово — в представлении гангстеров он был «честным малым». Это была, как говаривал Анджело Верона, большая жалость.

События двигались в одном неизбежном направлении. Деятельность Перелли была многогранной; он запускал руку в самые разные дела — и законные, и явно преступные. Он строго держался в стороне от обычного криминалитета. Он не финансировал и не получал прибыли от вульгарных грабежей, с насилием или без. Деньги людей, ставших жертвами его мести или подозрений, неизменно находили нетронутыми. Порой в карманах убитых, брошенных у дороги, обнаруживали огромные суммы. Он держал слово перед продавцом и покупателем; его слово было законом, и он даже обижался, когда спиртное, которое он поставлял, отправляли на экспертизу. Его зарплатная ведомость была огромной, а оборот — колоссальным. Хотя он содержал небольшой штат бухгалтеров и клерков, все детали своих сделок он удерживал в голове.

Главным же его даром было шестое чувство, предупреждавшее об опасности. Когда этот сигнал тревоги звучал в его сознании, он не принимал оправданий, а слепо повиновался предупреждению. Обычно причина, которую он называл для какого-то стремительного акта возмездия, не была истинной причиной. Рыжий был убит якобы за визит в полицейский участок. Но он умер не из-за сиюминутной, а из-за будущей опасности.

Глава 3

Если Перелли карал беспощадно, то его награды граничили с расточительностью. Он потратил пятьдесят тысяч долларов на обстановку новой квартиры Анджело; незадачливого новичка, который спас ему жизнь, он отправил обратно на Сицилию богачом — парень был слишком неуклюж, чтобы держать его в качестве стрелка, но слишком храбр, чтобы просто выставить вон.

Винсетти? Перелли много думал о Винсетти. Тот стал независим, растерял прежний энтузиазм и затаил обиду. У Винсетти было чуткое восприятие, и он в полной мере улавливал диссонансы в мыслях Перелли. Через одного агента он написал письмо об отмене брони на «Императрице Австралии», а через другого — забронировал то же место на другое имя. Именно этого Тони Перелли от него и ожидал.

Очарование Мин Ли не проходило: Виктор Винсетти посылал ей цветы, писал записки — очень умные записки, даже поэтичные. Тони читал их с улыбкой.

— Виктор — мастер слова. Пригласи его снова, Мин Ли… Конечно, я не против! Мне это даже нравится… он отличный малый и очень забавный.

И Мин Ли писала своим аккуратным школьным почерком, и Винсетти приходил пить с ней чай. Иногда Тони присутствовал при этом, но чаще — нет.

Очень скоро в Викторе Винсетти могла возникнуть острая нужда. Он блистал в роли арбитра. Две крупные банды начали прощупывать нейтральную полосу, заходя на территорию друг друга.

Группировка Фини снабжала крепким спиртным и пивом изрядное количество злачных мест на северной стороне. Майк владел парой пивоварен и был миллионером. На этом поле боя существовала своего рода «ничейная земля», где обе банды работали бок о бок. Владельцы заведений могли спокойно покупать товар у любой стороны. Тактика «бери наше или никакого» до поры до времени никем не применялась. Но внезапно Майк сменил курс: объявил территорию своей исключительной собственностью и разослал обычные предупреждения, за которыми последовали обычные расправы. Заведение одного из верных клиентов Перелли было разгромлено, а сам владелец избит. Он поспешил к Анджело с рассказом о грабеже, а Анджело доложил боссу.

— Пусть Виктор повидается с этим «миком», — распорядился Перелли. — Кто его отделал?

Ему ответили, что это был Хеннесси по кличке «Мертвецкая» — печально известный громила, действовавший со своей личной шайкой. Он был «субподрядчиком по насилию», которого часто нанимал Шон О’Доннелл, когда ирландец не хотел светиться сам или не считал нужным отвлекать людей из личной охраны.

— Пропишите Хеннесси «высшую меру», — сказал Перелли, — но пусть Виктор всё же увидится с Фини или О’Доннеллом.

Виктор отправился в отель неподалеку от Норт-Стейт и переговорил с раздражительным маленьким ирландцем. Шон О’Доннелл не внял голосу разума; он вел себя агрессивно и сыпал туманными угрозами. Винсетти в своем лучшем дипломатическом стиле пытался найти modus vivendi, но Шон, который никогда не слышал этого выражения (а если бы и слышал, то не одобрил бы), был непреклонен.

— Слушай, Вик, эта территория всегда была нашей, и так мистеру Перелли и передай. Мы терпели его наезды, но теперь, когда поляки нас прижали, нам приходится закручивать гайки. Ты славный малый, Вик, и мы с Майком в лепешку бы разбились, чтобы тебе угодить, но уговор дороже денег.

Переговоры продолжались, и в ходе их Шон как бы невзначай заметил:

— Удивляюсь я, что такой парень, как ты, околачивается в конторе Перелли. Мы с Майком были бы рады видеть тебя в нашей организации. Я всё знаю! — добавил он, когда Винсетти попытался возразить. — Вы все до смерти напуганы этим Перелли, но что, если бы нам шепнули адресок, где его можно найти, а? Этот тип обращается с людьми как с собаками.

Искушение было грубым, но Виктор задумался. А тем временем Хеннесси-Мертвецкая получил свое.

К дверям его домика подъехала машина, и кто-то позвонил в звонок. Хеннесси открыл дверь и вгляделся в темноту…

Проезжавший неподалеку полицейский на мотоцикле услышал стрекот пулемета и рванул на звук. Мертвецкая Хеннесси сполз по балюстраде своего крыльца с двадцатью пулеметными пулями в организме.

Шон О’Доннелл принял этот факт философски. Смерть субподрядчика ничего не меняла в его жизни. Найдутся другие, которые возьмут дешевле. И всё же это был отличный повод для атаки на Перелли. Шон лично оплатил похороны Хеннесси и присутствовал на церемонии прощания. Перелли прислал венок; и власть его была такова, что люди, ненавидевшие его и знавшие, что именно он подстроил смерть человека, чью память почтили этими цветами, не посмели их выкинуть.

С Мин Ли он говорил совершенно откровенно; он хранил от неё меньше секретов, чем от любой другой женщины, когда-либо входившей в его жизнь и исчезавшей из неё.

— В этом рэкете, детка, у компаса четыре стороны, и парень, который болтается где-то посередине между севером и западом, далеко на своих двоих не уйдёт. Виктор — мастер чесать языком, но он не переговорил Шона О’Доннелла, и вчера вечером разгромили еще одно моё заведение. А Виктор всё твердит: «Не спеши!». Всё, что он говорит, это «Жди, жди», и клянусь богом, я сижу и жду, пока мой бизнес катится к черту!

У Виктора были свои причины советовать «ждать». Он встречался с Тони и докладывал о ходе переговоров, а «Большая Шишка» терпеливо слушал.

— Конечно, это всё замечательно! — говорил он. — Может, мне подождать, пока Шон О’Доннелл состарится и наберется ума, а? Лет так десять! Этот «мик» должен либо договориться, либо получить «высшую меру», Виктор — я так сказал! Слишком много болтовни — пусть скажет Рикардо.

Рикардо был его любимым пулеметчиком; человек, прошедший Великую войну, имевший три награды и двадцать убийств на своем счету.

— Я подожду еще немного — да, — сказал Перелли, — а потом…

Тем же днем он поехал в Сисеро и сидел в своем ресторане, потягивая кофе, когда мимо медленно проехали три машины и буквально изрешетили ресторан пулеметным огнем. Перелли распластался на полу среди осколков разбитого стекла и падающей штукатурки. Он решил, что больше ждать не может: нужно действовать, и действовать быстро.

Это нападение не было случайным: оно стало результатом тщательного планирования. Винсетти был одним из немногих, кто знал, что Тони собирается в Сисеро именно в этот день — Виктор фактически сам спланировал эту поездку, целью которой была встреча с канадским поставщиком.

Тони навел справки. Оказалось, что Майк Фини и Шон накануне вечером уехали в Нью-Йорк; их алиби было состряпано уж слишком искусно.

Вернувшись, Перелли встретился с Виктором и долго и многословно рассуждал о том, как чудом избежал смерти. Слишком легкомысленное отношение к делу было бы ошибкой. Винсетти мог насторожиться, а кто знает, на что способна крыса, загнанная в угол?