Джин Вулф Круговорот и тени

– Р-резать – нет! – хрипло посоветовали с высоты.

Вздрогнув от неожиданности, он прекратил упражнения, и на плечо его стремительно приземлился некто – крупный, однако довольно лёгкий.

– Птичка… тут!

– Орев? Ты ли это?

– Шёлк… Хор-роший!

– Не может быть! Клянусь всеми четырьмя глазами Пресветлого Паса, жаль, я тебя не вижу!

– Птичка – видеть.

– Знаю, знаю, но мне-то от этого толку мало. Ну, разве что кто-нибудь, затаившись у дороги, ждёт нас в засаде, как заключённые – Чистика. Нет ли впереди кого-либо в этом роде?

– Нет… нет.

– Людей с оружием? Или, скажем, волков?

– Человек – нет. Волк – нет.

Тут ему вспомнилось незнакомое слово, услышанное от мужа хозяйки.

– А как насчёт «боженят», Орев? Их ты где-нибудь рядом не видишь?

Птица, захлопав крыльями, встревоженно щёлкнула клювом.

– Стало быть, видишь. Наверняка. Где они? Близко?

– Близко – нет.

– Будь у меня хоть какая-нибудь надежда вытянуть из тебя вразумительный ответ, непременно спросил бы, кто они таковы и что собой представляют…

– Говор-рить – нет.

– То есть? Не хочешь ли ты сказать, что разговоры о них – к несчастью?

Хриплое карканье.

– Ладно, считаю ответ за «да», и совету твоему непременно последую – по крайней мере, до времени. Скажи, ты вправду Орев? Тот самый Орев, принадлежавший патере Шёлку?

– Птичка… Хор-роший!

– По меньшей мере разговариваешь ты действительно хорошо, совсем как Орев. Не он ли тебя и выучил? Помнится, давным-давно мне рассказывали, что любая из вас, ночных клушиц, разузнав новое слово, учит ему всех остальных.

– Человек… идти.

– Сюда, к нам?

Сощурившись, он устремил взгляд в темноту, но с тем же успехом мог бы вглядываться в бочонок смолы. Тогда он, вспомнив слова мужа хозяйки о пулевом ружье с тремя сбережёнными патронами, оглянулся назад, однако тьма позади оказалась в той же степени непроглядной.

Вздохнув, он вновь развернулся на месте.

– Послушай, Орев, теперь я хотел бы продолжить путь в ту же сторону, куда шёл, пока не обернулся. Скажи, верно ли я выбрал курс?

С этими словами он постучал посохом о землю у собственных ног.

– Хор-рошо! Хор-рошо!

– Нет ли, случайно, впереди ямы? Или, к примеру, дерева, о которое я вот-вот стукнусь лбом?

– Дорога… идти.

– Значит, пойду и я.

Уверенно двинувшись вперёд, он начал рубить и колоть на ходу… но что это? Отчего, каким образом кончик рассекающего воздух посоха по-прежнему постукивает об укатанную землю?

– Эгей! – остановившись, крикнул он.

– Услыхал меня, стал-быть? – отозвались откуда-то спереди.

– Да. Да. Стук твоей палки услышал.

Мерное постукивание впереди возобновилось, однако нового отклика не последовало.

– Орев, ты его видишь? – вполголоса спросил он.

– Птичка – видеть.

– Да-да, вот так. Отвечай тише. Этот человек там один? Больше с ним никого?

– Человек. Большой. Люди – нет.

– Есть при нём пулевое ружьё или ещё что-нибудь в этом роде?

– Видеть – нет.

– Не-е, ничо такого при мне нету, – откликнулся издалека, но на сей раз прозвучав несколько ближе, всё тот же хриплый бас. – И у тя, браток, тоже.

– Да, верно, – подтвердил он.

В темноте негромко звякнул металл.

– Что это? – насторожился он.

– А ухо-то у тя востро.

– Не жалуюсь.

– А с гляделками как дела, браток?

Судя по голосу, незнакомец подошёл ещё ближе.

– Ты о глазах?

– Человек… большой, – пробормотал Орев. – Остер-регись.

– Ха! Не, не боись, не обижу.

Хрипота и резкость приближавшегося голоса наводили на мысли о ещё одной ночной клушице, скачущей вдоль дороги, а басовитость – о её громадном, не меньше человеческого, росте.

– По-моему, я только что слышал нечто, весьма похожее на дребезжанье антабок пулевого ружья.

Во мраке вновь негромко лязгнул металл.

– А счас, браток?

– Да, и сейчас, – подтвердил он. – Что это?

– Дык как у тя с гляделками, браток?

– Ты о зрении? Зрение у меня неплохое… вот разве что для чтения, может быть, слабовато, – добавил он, вспомнив о найденных в собственном кармане очках.

– Для чтения, гришь? Ты, стал-быть, читать умеешь? – Басовитый смешок прозвучал совсем рядом. – Только сквозняк ихний, вишь, нам свечку-то задул!

«Сквозняк» в устах незнакомца отчего-то оказался весьма похожим на «слизняка».

– Насколько я понимаю, ты не из Вирона?

– Не-е… скажем так, ваще ниоткудова.

Смешку незнакомца вновь вторил всё тот же негромкий лязг.

– Кажется, на сей раз я узнаю этот звук. Клинок меча в бронзовых ножнах, верно?

– В само яблочко, браток.

Пальцев коснулось нечто из жёсткой кожи, и он вновь вспомнил о Меченосе, сунувшем ему в руки меч, хотя ладонь, стиснувшая плечо, оказалась куда как больше, шире, чем у мастера Меченоса.

– Пощупать хошь?

– Да, с твоего позволения. Из ножен вынуть можно?

Ощупью отыскав горловину ножен, он обнаружил, что горловина также, подобно простейшей гарде и рукояти, обтянута жёсткой кожей.

– Так ты чо, браток, разглядеть его уже можешь, а?

– Нет. Зато смогу… в руке смогу взвесить, без ножен. Хотя нужды в этом нет никакой. Если возражаешь, не стану.

– Ты, браток, не из офицерья ли сам?

– То есть не военный ли? Нет. Нет, ничего подобного.

– А по разговору похож. Лады, вытаскивай.

С шипением извлечённый из ножен, клинок оказался тяжелее шишковатого посоха и почти той же длины. Для пробы взмахнув им накрест в воздухе, он с осторожностью ощупал голомень, а после тщательно вытер металл о рукав рубашки.

– С какого-то мёртвого лопуха снял, – поведал ему обладатель хриплого баса. – Ему-то небось уже ни к чему, а?

– Да уж, а тебе, безусловно, ещё пригодится.

Подавая хозяину вложенное в ножны оружие, он невольно коснулся чего-то большого и твёрдого. Опять кожа, мягкая старая парусина, прохладный металл вроде пряжки поясного ремня… но почему едва ли не на высоте подбородка?

– Ну да, мой это пояс, мой, – пояснил незнакомец, приняв меч, и легонько, вскользь провёл громадными ладонями по его руке. – А циферблат пощупать не хошь?

Орев на его плече опасливо встрепенулся, переступил с лапы на лапу.

– Остер-регись!

– Нет, – заверил он незнакомца. – Разумеется, нет.

– Так эт у тя чо, ворона? Думал, ещё человек. Счас, присяду, а то не дотянешься. Щупай, браток, не стесняйся.

Стиснутая двумя толстыми, жёсткими, точно посох, пальцами и направленная вперёд, его рука коснулась спутанных, жёстких, точно войлок, волос. Ноздри защекотала слабая, но ощутимая вонь скисшего пота.

– Ты носишь бороду, – заметил он. – Я тоже.

Нос незнакомца оказался широким, довольно длинным, скулы – широкими, впалые щёки обрамляла неопрятная косматая грива длиной до плеч.

– Погодь-ка… счас, тряпку сниму.

Пальцы, сжимавшие его руку, на время разжались и вновь сомкнулись на запястье.

– Вот, гляделка моя. Сунь палец.

– Лучше не стоит, – возразил он, однако, не сумев воспротивиться силе, поневоле погрузил два пальца в пустую глазницу.

– И с другой то же самое, чувствуешь?

Рука незнакомца направила его пальцы к другой глазнице.

– Так ты слеп, – сказал он. – Понимаю… понимаю, как это банально, однако очень тебе сочувствую.

– Погодь-ка… счас, только тряпку назад повяжу, – пророкотал незнакомец. – Вот, а теперь и твой циферблат бы пощупать. Сам понимаешь зачем. Ты о моём кой-какое понятие получил?

– Да, – подтвердил он, опасаясь, как бы ему вновь не пришлось ощупывать лицо незнакомца. – Однако должен предупредить, Орев чужих рук не любит. Начнёшь его щупать, скорее всего, улетит.

– Тр-рогать птичка! – возразил ему Орев.

– Его небось за всю жизнь никто ни разу не трогал?

– Тр-рогать птичка!

– Конечно, видал их, уйму видал, пока гляделок-то не лишился… Как его, гришь, по имени? Горев?

– По крайней мере, я зову его Оревом. У моего давнего друга – у того самого, кого я сейчас разыскиваю – была ручная ночная клушица, и звали её именно так. Боюсь, я нарёк эту тем же именем, просто чтоб не придумывать нового. О! К тебе, кажется, полетел, – добавил он, почувствовав, что Орев спорхнул с плеча.

– Ага, на саблюку мою уселся… вот и ладно. Ты, Горев, не молчи, голос подай, ежели вдруг больно будет.

– Больно – нет.

– Ну что ж, – заговорил он, совладав с нежданным уколом ревности, – Орева я представил, а теперь должен представиться сам. Меня зовут Бивень.

– Бивень, стал-быть… и Горев.

– Да, именно, – подтвердил он, почувствовав, как Орев снова уселся к нему на плечо.

– А скажи, браток, меня самого как звать, по-твоему?

– Тебя?.. Да я же с тобой только что встретился, откуда мне знать?

Постукивание возобновилось.

– Слышь-ка, трепаться и на ходу можно, а? Надо же, Бивень… в жизни такого имени не встречал. И Горева тоже.

– Это имя означает «ворон», – пояснил он, широким шагом двинувшись следом за мерным постукиванием меча незнакомца, – а взято из Хресмологического Писания. Кальд Шёлк, мой друг, о котором я поминал, был авгуром, и…

– Горев… Бивень… Шёлк… это тут, стал-быть, обычные имена? Может, мне Хлопчаткой какой-нить тогда назваться?

– Не стоит: это же женское имя, – охваченный смутной тоской, посоветовал он. – Лучше уж нам звать тебя, как мать называла.

– Выродком, стал-быть? Звала, конечно, и по-другому, однако ж…

– Вот оно как… понятно. Да, тогда ты, вне всяких сомнений, прав: здесь, среди нас, тебе лучше подобрать новое имя.

– Эт-точно.

– Итак, ты спрашивал, насколько обычны в наших краях имена Орев, Бивень и Шёлк. Орев – имя весьма необычное: я лично людей по имени Орев не встречал ни разу. Шёлк – тоже довольно-таки необычное, однако не совсем уж неслыханное… ну а Бивень – вполне расхожее.

– О как!

– Здесь, в Вироне, имена для мужчин принято выбирать из названий животных либо продуктов животного происхождения. К примеру, Шёлк – имя мужское, как и Молоко, поскольку шёлк получают из коконов шелковичных червей: сам по себе на деревьях он не растёт. Аддакс, Альпака, Муравьед – имена самые обыкновенные. Нравятся? Выбирай любое.

– Мне б, надо думать, Волом лучше назваться. Наверное, подойдёт. Или Слоном. Как насчёт этих двух, браток?

– В последнем случае нас с тобой примут за родственников, но я не против, – с улыбкой ответил он.

– А ещё каких-нить имён назови?

– Давай поглядим… У Шёлка был друг по имени Чистик. Чистик – это такая водяная птица, хотя об этом тебе, вероятно, известно и без меня.

– Ну тогда мне, наверное, Филином назваться можно. Слепой, будто филин днём… так ведь оно говорится?

– Да, если хочешь, вполне подойдёт, а совы и филины бывают разные – взять хоть тех же сычей. Так о чём я хотел… Одного из друзей Чистика звали Кошак. От слова «кошка», так что это тоже довольно обычное мужское имя. Кошак, кстати, человеком был рослым, изрядной силы, совсем как ты.

– Свин, – пророкотал незнакомец.

– Имя… хор-рошее!

– Прошу прощения?

– Свин, говорю, моё имя, браток. Гореву вон понравилось. Понравилось, Горев, а?

– Свин… нр-равится!

Свин расхохотался – гулко, басовито, явно вполне довольный.

– Слыхал когда-нибудь о слепошарых свиньях, браток?

– По-моему, нет, не слыхал, но, наверное, со свиньями такое случается.

– Вот разживусь гляделками, придётся новое имя подыскивать. К примеру, Орёл или Сокол.

– Прости, я не ослышался? Ты вправду ищешь новые глаза? – удивился он.

– Ищу, браток, эт-точно. С чего, по-твоему, Свин из светлых краёв сюда заявился? Тут, в этом Вироне, гляделки найдутся, браток? Для меня, а? Вирон этот, так ты назвал?.. Он же ж большущий небось? И поблизости где-то?

– Да, Вирон – большой город, столица, а эта земля, и все фермы, и все деревни на пятьдесят с лишним лиг вокруг принадлежат ему либо находятся под его властью. Однако есть ли в Вироне врач, настолько умелый, чтоб восстановить тебе зрение, мне, честное слово, знать неоткуда. По-моему, когда я был там в последний раз – таковых не имелось, однако с тех пор прошло около двадцати лет, так что…

Казалось, Свин его не услышал.

– Всё… выпивки больше – ни-ни.

– Я и сам пью разве что изредка. Немного вина от случая к случаю… но я вот о чём: это же экстраординарное совпадение! Ты, как сам выразился, ищешь глаза? Так ведь я тоже ищу глаза! Только для…

Свин ухватил его за плечо. Вспугнутый, Орев с возмущённым карканьем взвился ввысь.

– А ты ж говорил, гляделки у тя есть?

Огромные пальцы осторожно, с лёгким нажатием, ощупали его глаза.

– И писаное, говорил, читать можешь.

– Да, случается. Только давненько уже не доводилось.

– А хороши гляделки-то, хороши…

Пальцы незнакомца скользнули по скулам, нащупали уголки рта и кончик подбородка в космах густой бороды.

– Экий циферблатик-то милый, а? Небось девки за тобой, браток, гурьбой бегали? Нравился небось девкам, когда помоложе был?

– Правду сказать, только одной.

Постукивание обтянутых кожей бронзовых ножен возобновилось.

– Ага… кому можется, тем не хочется, а кому хочется, уж не можется. Грубый брусок – он, браток, любой топор сточит.

– Ты о тяготах жизни? Да, так и есть.

– Вот и гляделки… ты ж, говоришь, тоже гляделки ищешь?

– Да, глаза для хемы. Есть у меня подруга, хема, служившая со мной, когда я был много моложе, а после ослепшая…

– Прям как старина Свин.

– Да, в точности, вот только она-то – хема. Зовут её майтерой Мрамор, и перед тем, как покинуть Синий, я обещал найти ей новые глаза, если только смогу. А она дала мне с собой один из старых, для образца, только при мне его больше нет.

– Потерял, стал-быть?

– Не совсем. Забрать с собой не сумел. Однако прекрасно помню… вернее, полагаю, будто запомнил, каков он с виду, и очень, очень хотел бы по возможности отыскать пару таких же, исправных, взамен. Понимаешь, майтера была моей наставницей в палестре, учила меня с малолетства… то есть…

– Тр-рёп – нет!

– Не глумись над стариком Свином, Горев. Слышь, браток, ты ж не стал бы для смеху, ради помощи в своих поисках, мне сказки рассказывать, а?

– Разумеется, нет.

– Так и думал. Ты вроде не из таковских. А ещё дружка ищешь, так? Которого Шёлком звать?

– Да, кальда Шёлка. Или патеру Шёлка. Вот его я твёрдо намерен найти и отвезти на Синий. Поклялся, что отвезу, и клятвы нарушать не стану.

– О, вот оно как. А коли тот Шёлк остыл давно?

– То есть умер? Тогда отыщу пару новых глаз для майтеры Мрамор и, если удастся, вернусь домой.

Ответом ему было молчание.

– Свин? Так ведь тебя называть, верно?

– Точно так.

– Скажи, Свин, ты не против, если я ближе к тебе пойду? И если… если порой, на ходу, буду к тебе притрагиваться?

– Ни рожна не видать, да? Ясное дело, притрагивайся скока хошь.

– Да. Да, так и есть. Темнота эта… мрак…

– Мр-рак… любишь!

– Знаю, Орев, знаю. А вот я – нет. В особенности этот. Вот дома – то есть на Синем… Свин, можно я расскажу, как оно там? Разумеется, не с тем, чтоб оскорбить твои чувства… просто, по-моему, мне от этого станет хоть чуточку веселее.

– Синий… он, стал-быть, где-то снаружи?

– Да. Да, так и есть. И там… светит Короткое Солнце. Круглое, золотистое солнце, с течением дня проходящее от края до края неба, а в час затени исчезающее в море. А с ростенью вновь появляющееся из-за гор, взбирающееся в небо, будто человек, карабкающийся на холм из лазоревого стекла. Но прежде чем оно начинает подъём, над круговоротом разносится этакий безмолвный крик…

Добродушный, сердечный смех Свина зарокотал, загремел в темноте, будто дюжина порожних бочек, пущенных кем-то с горки.

– Да, понимаю, глупость сказал, однако ума не приложу, как выразиться иначе. В этот миг весь круговорот, круговорот, называемый среди нас Синим и считающийся нашим, собственным, словно бы приветствует Короткое Солнце буйным радостным воплем… ну вот. Не иначе, опять себя на смех выставил.

Ладонь Свина, вдвое больше его собственной, отыскала его плечо.

– Ничо, браток. Что не шумит, того никто, кроме тя, и не услышит.

Он не ответил ни слова.

– Ну как? Будем товарищами?

– Разумеется. Будем… если ты не против взять в товарищи этакого глупца.

– Скучаешь, стал-быть, по Короткому Солнцу?

– И ещё как! Увидеть бы хоть какой-нибудь свет, хоть огонёк фонаря или свечки – и то на сердце стало бы гораздо, гораздо легче, но солнце… свет дня…

– Эт-точно.

– Должно быть, и ты чувствуешь то же самое. Как я, балда, раньше не сообразил… И если мы встретим кого-нибудь с фонарём, я увижу и свет, и его самого. Да, Свин, даже сейчас, даже в этой ужасной тьме меня не оставляет необычайная благодать! Помолиться мне нужно, Свин! Как жаль, что я не подумал об этом раньше!

Откуда-то издали донёсся волчий вой.

– А эти у вас, в вашем круговороте, есть? – полюбопытствовал Свин.

– Да, разумеется. И обычные волки наподобие местных, и скверволки – о восьми лапах, куда крупней и опаснее. Однако, Свин…

– Чо? Выкладывай всё как есть.

– Когда-то, давным-давно, в том круговороте, на Синем, жили другие люди – и кое-кто из них, может статься, живёт там по сию пору. На глаза нам они показываются нечасто. Многие вообще не видели их ни разу. Называют их у нас Прежним народом, либо Соседями, и детишкам рассказывают, будто существуют они лишь в преданиях, однако я не раз видел их и даже беседовал с ними… но больше, наверное, уже не увижу, поскольку утратил серебристое колечко с белым камешком, оставшееся там же, где и глаз майтеры Мрамор.

– Ого!

– Но как-то раз, в одной из бесед с Соседями, я спросил, как они называли круговорот, наречённый нами Синим, каким именем его нарекли… и мне ответили: «Наш».

– Плакать – нет!

– Прости, Орев…

Попробовав утереть глаза рукавом, он взял шишковатый посох под мышку и полез в карман за носовым платком. Но тут Свин зацепил локтем его ухо, и он, чуть отодвинувшись вбок, вновь начал, подобно Свину, ощупывать посохом дорогу перед собой.

– Вот были у Свина гляделки, – зарокотал его спутник, – так Свин даже не думал ничо искать… не рассказывал он?

– Нет. Расскажи.

Вспомнив окровавленные обрывки носового платка, выброшенные хозяйкой крестьянского дома в мусорный ящик на кухне, он вновь промокнул глаза рукавом.

(«Нет для нас… мм… постоянного места, а? – заговорил Ремора в глубинах памяти. – Ибо нам, смертным, не принадлежит… э-э… ничто вещное. Ничто сущее, э? Что наше – наше лишь временно, временно, а? А после… мм… другой, третий владелец… понимаешь, Бивень? Чувствуешь логику? В конечном… мм… итоге нет у нас ничего, помимо бессмертных богов»).

– Куча девок, жратва да выпивка, – задумчиво пробормотал где-то неподалёку Свин, в отличие от Реморы, совершенно неразличимый в кромешной тьме. – Сроду ничего больше не искал и думал: это вот и есть жизнь…

– Тр-рёп – нет.

– Брось, Горев, Свин спечёт, а ты склюй!

– Говор-рить – нет. Твар-рь – слышать.

– Никак чуешь рядом кого? Слышь, браток, с чего это он?..

Он уже остановился, прислушался, склонив голову набок и перехватив обеими руками шишковатый посох. Казалось, с тех пор, как он воротился в Круговорот Длинного Солнца, повсюду вокруг царил мёртвый штиль, но в эту минуту щеки коснулось дуновение ветра – жаркого, влажного, зловонного.

– По-моему, нас кто-то подслушивает… или старается подслушать, – прошептал он, надеясь, что Свин его слышит.

– О как!

– Тварь… где она, Орев?

– Птичка – видеть, – пробормотал Орев с его плеча.

– Да, понимаю, но где она? Где?

– Птичка – видеть, – повторил Орев. – Пр-рощай, Шёлк.

Висок защекотали перья расправленных Оревом крыльев. Когтистые лапы напружинились, толкнули в плечо, и Орев, громко захлопав крыльями, взмыл ввысь.

– А ворон-то твой прав, браток, – заметил Свин. – Божок тут где-то, Свин чует. Видать, на дороге впереди затаился.

Подбородка коснулось нечто твёрдое. Рука Свина, стиснувшая плечо, казалась огромной, точно отцовская в те времена, когда он был совсем мал, о чём и вспомнил в тот миг с внезапной мучительной остротой.

– Остерегись, браток, тут канава, – хрипло шепнул ему Свин в самое ухо, как только громадная ручища повлекла его в сторону.

Канава оказалась сухой, совсем неглубокой, хотя, не предупреждённый заранее, он вполне мог бы споткнуться и упасть. Почувствовав тыльной стороною ладони лёгкое, нежное прикосновение тонкой ветви, он невероятным усилием воли, вопреки сильнейшему желанию без толку таращиться в непроглядную тьму, окружавшую их со спутником, заставил себя сомкнуть веки.

– Свин? – выдохнул он. – Свин!

Второй оклик прозвучал несколько громче.

– Ась?

– А кто они?

Ответа не последовало, однако огромная рука под тихий шелест листвы повлекла его дальше, в глубину зарослей.

– Орев ответить не пожелал. Что представляют собой эти «боженята»?

– Да цыц ты, – остановившись, прошипел Свин. – Слушай.

Рука спутника снова увлекла его вперёд, и долгое-долгое (вернее, показавшееся ему действительно долгим) время до ушей его не доносилось ни звука – ну разве что прутик под ногой треснет. Вне всяких сомнений, их окружали деревья либо кусты: нащупывавший дорогу посох нет-нет да натыкался на ветку или ствол, а вслед им негромко шелестела, роптала разбуженная Свином листва.

Внезапно шелест сменился переливчатым, мелодичным журчанием, напомнившим языку и губам об изрядной жажде. Подстёгнутый ею, он устремился вперёд, в угольно-чёрный мрак, волоча за собою Свина, и остановился лишь после того, как под подошвами захрустела галька, а вода зажурчала у самых ног. Тогда он упал на колени и, чувствуя, как брючины напитываются благодатной прохладной влагой, нагнулся, ополоснул лицо, попробовал воду на вкус. Холодная, свежая вода показалась ему слаще нектара. Глоток, ещё глоток, ещё…

– Ох-х… хорошо-о-о, – заговорил он. – Я бы сказал, просто…

Широченная ладонь Свина стиснула плечо крепче, и ему сделалось ясно, что Свин уже пьёт, да ещё как – с шумом, с хлюпаньем втягивая и глотая воду.

Напившись, он принялся исследовать ручеёк ощупью, осторожно, как можно бережнее – не взбаламутить бы донный ил.

– Совсем неширокий, – прошептал он. – По-моему, перешагнём без труда.

– Эт-точно.

В хриплом, басовитом голосе Свина явственно слышались нотки страха.

– Однако, пока мы здесь, божку, кто б это ни был, нас не услышать. Думаю, не услышать. Шум воды наверняка заглушит, скроет наши голоса.

Нагнувшись, он поднёс к губам ещё пригоршню воды.

– Совсем недавно я качал воду по просьбе женщины, перевязавшей мне запястья. Прекрасную, по-моему, воду – холодную, чистую, из колодца. Едва не попросил стакан, однако мы собирались поесть, и я рассудил, что не так уж хочу пить… но на деле ни еды, ни питья мне не досталось. Что ж, впредь буду пользоваться любой представившейся возможностью напиться… то есть напиться воды, – добавил он, вспомнив случайно обронённое Свином замечание насчёт выпивки. – Думал, пребывание на Зелёном – там-то пригодную для питья воду найдёшь только в чашах кое-каких листьев, и то только сразу после дождя – меня этому выучило, но вот поди ж ты!

– Птичка – найти, – донёсся сверху голос, превосходящий хрипотой даже голос Свина.

– Орев, ты? Должно быть, да. Что ты такое нашёл?

– Найти… тварь. Тварь – слышать.

– Вот как? Прекрасно. Где же она?

– Показать – нет.

– Орев, мне и не нужно её показывать: я в этой тьме всё равно ничего не разгляжу. Скажи лучше, как её обойти? Идём мы в Вирон – по крайней мере, согласно моим надеждам, уж точно. Где эта тварь… этот «божок»? Стоит на дороге, ждёт нас?

– Стоять – нет. Тварь – сидеть.

– Но где? На дороге или, может быть, рядом?

– На мосту.

– Слышь, Горев, – вмешался Свин, – мы с Бивнем – товарищи, понимаешь? И мы с тобой, Горев, ты да Свин, тоже товарищи, так же ж? Согласен, нет?

– Человек… Хор-роший!

– Не так громко, Орев, – шепнул он и поднёс к губам ещё пригоршню воды.

– Так вот, Горев: Свину надо, чтоб ты сказал, где мы счас. Объясни, а? Тут, поперёк ручейка, ещё дорога, верно?

– Дор-рога – нет.

– Ну так лужок, может, выпас? Может, коровы где рядом найдутся, а? Что скажешь?

– Кор-ровы – нет.

– Тьфу ты! – с досадой проворчал Свин. – Слышь, браток, как Свину из него хоть словечко-то вытянуть? Ты ж его знаешь!

– Сказать: лес, – ответил сам Орев.

– Вот мы где, стал-быть? В лесу, Горев, да? Не, вряд ли!

– В лесу, – твёрдо заверил его Орев. – Шёлк сказать.

– Меня зовут Бивнем, Орев, сколько раз повторять? Бивнем. А знаешь, Свин, по-моему, он прав. Мы в лесу. Возможно, возле опушки.