Джин Вулф Круговорот и тени

Нечто вроде травы под ногами… надо полагать, хлеба. Пшеница либо ещё какие-нибудь злаки. Выходит, во тьме за Златой Стезёй, во тьме, по сравнению с коей тень – лишь её материальная тень, охлаждающая весь круговорот и даже дыхание Мольпы, выращивают хлеба?

Заяц, после гибели Крови примкнувший к генералиссиме Мяте, рассказывал об орлице и о старом мастере-змееделе, молившемся Мольпе о ниспослании ветра. По его словам, ветер не заставил себя долго ждать. И ветер, и припозднившаяся зима. Долгожданная зима, освежившая, напитавшая снегом поля, раскалённые, высохшие, словно дохлая рыба, развешенная над огнём.

А с какой силой задул ветер, каким студёным, жгуче-холодным сделался он, когда все спускались под землю!

Не то что на Зелёном. Нет, нет, совсем не то.

Поблизости взорвалась бомба, и Гиацинт испугалась, не убило ли взрывом их коня. Гиацинт… промёрзшая до костей, слегка перепачкавшаяся, столь прекрасная в тусклом свете, за пеленой вьюги, что больно смотреть! Да, Крапива отличалась бодростью духа и мужеством, однако Гиацинт блистала красотой – повсюду, в любое время, и неизменно находила новые способы сохранить красоту, даже падая с ног от усталости или визгливо ругаясь. При этом Гиацинт ненавидела всех мужчин – всех мужчин в совокупности – за всё, что ей говорили, за всё, что вынуждали проделывать ради денег, за унижения куда хуже той стухшей рыбы…

Он же, любя Крапиву – Крапиву, ненавистную матери с момента зачатия, что прямо, недвусмысленно следует хотя бы из данного ей матерью имени, завидовал патере Шёлку, взявшему в жены Гиацинт (прекрасную, необузданную Гиацинт), от всего сердца.

Споткнувшись, он рухнул с ног, вновь поднялся, от усталости не в силах даже ругнуться, устремил взгляд в сторону золотистого прямоугольника, но отыскать его не сумел. Лишь понял, насколько устал. Устал, ослаб, голова кружится зверски, а толку? Что толку?

Со вздохом опустившись на колени, он растянулся среди мягких, наполовину вызревших хлебов во весь рост.

Принадлежи Гиацинт ему, он ни за что не отправился бы на Синий, никогда не угодил на Зелёный и, разумеется, не принял бы там, на Зелёном, смерть…

Только сейчас он впервые признался себе самому, что взаправду умер, умер в медицинском отсеке той самой разграбленной шлюпки, которую столь упорно силился починить. Умер и снова оказался в прежнем круговороте, в Круговороте, где родился и рос, и иного посмертия ему не дано.

Заполучи он как-либо Гиацинт, жил бы да поживал в Круговороте Длинного Солнца по сию пору. Нет, Гиацинт он не заполучил, но вот, пожалуйста, вновь здесь… вновь здесь, только без Длинного Солнца.

Веки сомкнулись сами собой, однако закрытые глаза ни в коей мере не утратили способности видеть, и всеми его мыслями, точно насмехаясь над жаркой сушью непроглядной ночи, овладел мягкий, холодный, кружащий перед глазами снег ещё одного, другого, дня.

Откуда-то сверху донеслось хлопанье крыльев и резкий, хриплый крик:

– Шёлк?! Шёлк! Шёлк!!!

Однако он не откликнулся.

Третья из нашей компании – моя дочь, Джали. Роста она среднего, рыжеволоса и, благодаря правильному, миндалевидному овалу лица и озорной улыбке, кажущейся многим обворожительной, довольно привлекательна, хороша собой. Едет она на белом муле, а под пушистым, широким и длинным плащом из меха снежной кошки, доходящим едва ли не до каблуков её козловых сапожек, носит тёплое шерстяное платье. Несмотря на всё это, от холода она вяла, медлительна, сонна и всерьёз (как и я сам) опасается замёрзнуть насмерть, подобно моей несчастной подруге, Фаве.

Талантлива Джали изрядно, но в чём именно – раскрывать сей секрет с моей стороны, пожалуй, не слишком разумно. От верёвок она освободилась немедля, как только связавшие ей руки разбойники оставили нас одних. Любые подобные узы ей нипочём, а её рослый мул белой масти относится к ней вполне терпимо, хотя и не без естественной боязливости. Вот наши кони – те сразу впадают в панику, стоит Джали подъехать чересчур близко… но, вероятно, я уже разболтал слишком многое.

Ну а обо мне самом рассказывать особо нечего. Я – Бивень, отец Шкуры с Джали. Гораздо выше среднего роста, худ, с неприглядным, костлявым лицом в обрамлении длинных, густых, точно женские, выбеленных сединою волос. Одеждой мне служит длинный плащ из овчины поверх стареньких тёмных риз, в которых я покинул Гаон, а обувью сапоги из бараньей кожи, такие же, как у Шкуры.

Ну, вот, теперь ты, можно сказать, знаешь нас всех – всех четверых, а мне настоятельно нужен отдых.

До побережья мы надеялись добраться ещё сегодня, однако моря впереди до сих пор не видать. Спрашивал я Шкуру, долго ли нам, выйдя на берег, ехать до Нового Вирона – наверняка ведь не один день, а он ответил: по меньшей мере неделю. Вне всяких сомнений, он прав, но… побольше бы оптимизма! Ну а поскольку Новый Вирон, скорее всего, на юге, по пути в поселение мы непременно проедем и мимо Ящерицы. Проедем, но переправиться туда без лодки, конечно, не сможем. Кроме того, как бы мне ни хотелось увидеть Крапиву (а также Копыто?), и нашу мельницу, и наш дом, я твёрдо решил (точнее, смирился с необходимостью) прежде всего заехать в Новый Вирон, продать наших коней и кое-что из добычи, а на вырученные деньги приобрести лодку.

Шкура с Джали давно спят. Меня это, откровенно сказать, беспокоит, поскольку обычно Джали спит совсем понемногу, однако лежит она возле костра, укутанная как можно теплее: два одеяла снизу, ещё три сверху и, разумеется, меховой плащ. Лицо её…

А Орева я отправил вперёд, на поиски моря. Конечно, в оценке расстояний, не говоря уж о трудности преодоления рек, топей и тому подобного, он куда менее искусен, чем хотелось бы, однако кое-что стоящее сообщить сможет. Надеюсь, сможет. Если б не холод, в разведку отправилась бы Джали, причём с куда большим успехом.

Завтра нужно отыскать хоть какое-нибудь местечко, где мы сумеем пополнить запасы провизии. Считал бы я, что Джали голодна не меньше, чем сам, – пожалуй, побоялся бы засыпать.

Ближе к утру меня разбудил Шкура, а для чего? Чтоб рассказать о приснившемся. Он полагает, сон этот может многое значить, и, вполне вероятно, прав. Теперь он снова спит, но я лучше посижу у костра до рассвета… а впрочем, если б не тучи на небе, уже бы и рассвело.

– Ну и странный же сон, отец! И длинный необыкновенно, и я даже не понимал, что сплю, пока он не кончился.

– Говорят, если понимаешь, что всё это сон, значит, практически проснулся, – кивнув, заметил я.

– Выходит, спал я крепко, но как только сон кончился, проснулся вмиг, а было это от силы минуту назад. Наверное, не стоило тебя по плечу стучать, но…

– Но сожалеть о сём уже поздно.

Пребывая в уверенности, что сумею снова уснуть, и немедля, я потянулся, зевнул во весь рот.

– Может, подать тебе чего-нибудь? Выпить, к примеру, а? Вина у нас ещё уйма.

Я, отрицательно покачав головой, предложил ему рассказать о приснившемся, раз уж он разбудил меня ради этого.

– Снилось мне, будто я в большом-большом доме. Вроде дворца. Я, правда, настоящих дворцов ни разу не видел, но вроде того Дворца Кальда, о котором вы с матерью столько раз вспоминали. Только безо всякого великолепия – скорей, что-то вроде громадной кухни из уймы комнат. Знаю, глупость выходит какая-то, однако ж…

– Если и глупость, то вполне в духе снов.

– Так вот: залы, чуланы и всякое такое, столы, стулья, уйма громадных шкафов из какого-то светлого дерева, гладкого, полированного, но, понимаешь, почти без росписей и без резьбы, а часть стульев вверх ножками перевёрнута. Запахов я во сне обычно не чую, а тут постоянно вокруг кухней пахло – к примеру, мясом, тушащимся в котле с кучей перца, или пекущимся хлебом…

– Это всё из-за голода, – предположил я. – Тем, кто ложится спать на голодный желудок, часто снится еда.

– Нет, еды я никакой не видел ни разу, но пахло ею всё время. И вот брожу я там, и… не знаю даже, как объяснить.

– В таком случае не стоит и стараться.

– Я будто бы младше сделался. Не скажу точно, скольких лет от роду, но во сне чувствовал себя куда младше, чем есть.

– Вот бы и мне приснилось нечто подобное!

– Да? А я с Копытом столкнуться боялся. Думал, он на меня разозлится за то, что я младше, а сам-то окажется старше, больше, сильнее. Словом, бродил я там долго и порой замечал, как в комнаты входят люди высокого роста, с множеством ног, однако дверей отворить не мог… а чаще всего и не пробовал. А иногда они ждали чего-то, стоя у стенки, где их толком не разглядеть из-за какого-нибудь буфета или другой мебели, а подходить да приглядываться страшновато было… Снова кружки на щеке чертишь, отец? Что б это могло значить?

– Видимо, ничего особенного. Удалось ли тебе хоть раз разглядеть их как следует?

Шкура покачал головой.

– Носы у них были длинные?

– По-моему, да.

– Уши большие?

– Не знаю, не приметил. Лиц вообще толком было не видно, однако знакомым мне не показался никто. Ни один.

– Понимаю. А не приглядывался ли ты, Шкура, хоть раз к собственным ладоням?

– К собственным ладоням? Нет… кажется, нет.

– Да, подобное у нас не в обычае. По крайней мере, я лично нечасто обращаю внимание на свои. Вот Джали – та, должно быть, заботится о собственных руках куда больше. Знаешь, когда мы схватились с разбойниками, я насмерть забил одного из них посохом…

– Помню, а как же, – кивнув, подтвердил Шкура.

– А я думал, ты ничего не заметил. Ты ведь стрелял.

– Тебе ж пришлось, отец… деваться некуда было.

– Нет. Нет. Я и намерений таких не имел. Просто ударил, ударил этак с полдюжины раз, а он упал, однако ножа из рук не выпустил. А после начал подниматься, и я испугался… отчаянно испугался, обезумел от страха, Бивень…

– Я – Шкура, отец.

Сейчас пишу об этом и краснею, однако лишь заморгал, уставился на него, не понимая, как мог допустить столь нелепую оговорку. Выручил меня Орев, спорхнувший наземь – так, чтобы от Джали его отделял костёр.

– Сыр-рость… большая! – важно объявил он. – Птичка – найти!

– А далеко она? – спросил его Шкура.

– Птичка – найти! – повторил Орев.

– Он хочет сказать: для нас далеко, но для него – нет, – пояснил я. – А скажи, Орев, нет ли там, где суша примыкает к морю, поселения?

– Поселение… большое!

– Понятно. А ближе, по пути к морю? К примеру, где-нибудь там, куда мы смогли бы добраться уже завтра?

– Поселение – нет.

Я кивнул.

– Благодарю тебя от всего сердца, Орев. Ты нам изрядно помог.

Орев взвился в воздух.

– По-прежнему боится Джали, – объяснил я Шкуре. – По-моему, совершенно напрасно, однако ж боится.

– Я тоже… немножко. Ну, то есть здесь. Не на Зелёном или в тех, других, краях.

Я вновь кивнул.

– Кстати, в твоём сне её не было?

Шкура отрицательно покачал головой.

– А ещё кого-либо, кроме тех рослых людей?

– Девочка была, маленькая, по имени Мора, и ещё одна. Помнишь Мору, приезжавшую на ту ферму, которую Джали выдавала за свою? Ты говорил, что знал её прежде, да и она с тобой разговаривала как со знакомым.

– Разумеется.

– Вот эта девчонка здорово на неё походила: смуглая, симпатичная, понимаешь? И пятнышко тут, – прибавил Шкура, ткнув пальцем в самую середину собственной щеки.

– Понимаю.

– Так вот, играли они в куклы. Ну, знаешь же, как у девчонок водится.

– Да, естественно.

– Кукол у них была целая уйма, и посуды игрушечной, и крохотных столиков со стульями. Смуглой захотелось, чтоб я поиграл с ними, я и говорю: ладно, только не в это вот. Не в куклы. Тогда вторая говорит: как, дескать, насчёт пряток? Ладно, отвечаю, пойдёт. Тогда они говорят: куклы их пускай тоже играют. То есть кому водить выпадет, чтоб кукол тоже искал.

– Понимаю.

– Закрыл я глаза ладонями – сам знаешь, как в прятках положено, и сосчитал до ста. Помнишь, ты спрашивал, приглядывался ли я к своим рукам?

– Конечно. Значит, приглядывался?

– Ага. Только что вспомнил: тогда-то я их и разглядел. Помнится, сосчитал, опустил руки, и заметил, что они тоже младше нынешнего, как всё остальное.

– А колечка на пальце не видел? Колечка, перстенька… хоть чего-нибудь этакого?

Шкура покачал головой.

– Помнишь колечко, найденное мною в посадочной шлюпке?

– Ясное дело, помню, только ты же его отдал Жиле, не мне. А если б и мне, вряд ли я бы его с собой забрать смог.

– Да, это верно. Мне просто хотелось узнать, запомнил ли ты, как оно выглядело.

– Колечко белого золота… с белым камешком.

Кивнув, я оглядел собственные руки и подобрал посох, лежавший рядом, возле моего походного ложа.

– Этим посохом я, как уже говорил, убил человека. Не имея намерения убивать его, но испугавшись, как бы он не убил кого-то из нас. Подумав, что он может убить тебя или Джали, я бил его, дубасил изо всех сил, а после, по завершении схватки, взглянул на него… а он мёртв.

– Но ты-то в этом нисколько не виноват, отец!

– Разумеется, виноват, причём не меньше его. Моя вина состояла… состоит в том, что я лишил его жизни. Его вина – в том, что я взял на себя грех человекоубийства, поскольку он внушил мне весьма серьёзные, обоснованные опасения. Но, как бы там ни было, даже самые убедительные доказательства нашей с ним невиновности к жизни его не вернут.

– Это уж точно.

– По завершении схватки я заметил на собственных руках кровь и понял, что кровь эта – его. А пока мыл руки, мне вдруг на секунду подумалось, что я потерял колечко, полученное в подарок от Взморник.

– Птичка… сказать! – каркнул Орев с ветки в некотором отдалении от костра. – Сказать девочка!

Я поднял на него взгляд.

– О чём ты, Орев?

– Сказать девочка! Шёлк – идти! Идти… сыр-рость!

Взлетев, он тут же скрылся из виду, исчез в тёмном небе.

– Может, он хочет предупредить мать, что мы возвращаемся домой? – рискнул предположить Шкура.

– Возможно, и да. Но чем же, позволь полюбопытствовать, закончился твой сон?

– Э-э… ну, стало быть, прикрыл я глаза ладонями, сосчитал до ста, а после долго, долго искал. Случалось, тех, рослых видел. Стояли смирно, не двигаясь, возле чего-нибудь повыше, вроде одного из буфетов или больших часов. Но я понимал, что они с нами не играют, что мне их вообще видеть не полагается, и делал вид, будто не замечаю их, шёл искать дальше.

– И как? Нашёл хоть кого-нибудь?

– Ага. Долго пришлось искать, но в конце концов нашёл. Открываю большущий такой шкаф, а там одна из кукол…

На этом он и умолк, заметно чем-то встревоженный.

– Я бы подумал, что ты обрадуешься.

– Да, верно, однако это же всего-навсего кукла. На младенца похожая, только кто-то лицо ей вырезал вроде как на твоём посохе. Почти такое же, только младенческое, и в розовый цвет раскрашено. Младше, чем малыш Балы. Даже не понять кто – девочка или мальчик.

Я усомнился, что это имеет хоть какое-нибудь значение.

– Наверное, не имеет. Взял я её на руки, будто живого младенца, и двинулся назад, к «дому»… то есть туда, где до сотни считал.

– Понимаю. И нашёл ли то место?

– Не-а. Искал, искал, да так их и не нашёл. Ну, то есть того столика с игрушечными стульями, за которым сидели куклы. Наконец усадил куклу в угол – тебе, говорю, водить. Глаза руками закрой, говорю, считай до ста, а как досчитаешь, иди искать остальных. Объяснил всё это и прятаться побежал. Там поблизости оказался такой громадный, длиннющий диван с уймой ножек… даже не помню: может быть, с восемью, а может, и с целым десятком. Я – на живот и заполз под него.

– И что же дальше?

– А под ним уже девчонка маленькая пряталась. Я сначала принял её за ту, с жёлтыми волосами, но нет, обознался.

Я, кивнув, сказал, что весьма сему рад.

– Тогда я решил, что это вторая, Мора, только опять обознался.

– Кем же она оказалась в итоге?

Шкура, встревожившись сильней прежнего, опустил голову, будто не в силах взглянуть мне в глаза.

– Не знаю.

– На этом сон и закончился?

– Почти. Разговоров мы не заводили, просто прижались друг к дружке, обнялись крепко-крепко… страшно нам было очень.

– Страшно? За игрой в прятки? Чего же вы боялись?

– Наверное, что нас найдут. Я лежал спереди, а она позади, у самой стенки, и мне хотелось сказать: увидят меня – вылезу, пускай застукают, а тебя не заметят. Хотел, да только не сказал. И совсем скоро услышал, как кукла идёт – неторопливо так, топ-топ-топ, заглядывает во все шкафы… И тут-то проснулся. Проснулся и тебя разбудил.

– Дабы спросить, что означает сей сон.

– Ага, – кивнув, подтвердил Шкура.

– Однако кое о чём насчёт сновидения рассказывать мне не желаешь. Кем оказалась та девочка под диваном?

– Так ведь не знаю я!

– Всё ли, что помнишь о ней, ты рассказал? Не умолчал ли о чём?

– Что всё это значит, отец? Можешь сказать?

– Кое-какие догадки высказать, наверное, могу, но не намерен гадать, пока ты не желаешь рассказать обо всём, что запомнил. Расскажешь или как?

– Подумать надо, – ответил Шкура и снова улёгся спать.

По левую руку от него шумело море, по правую высились утёсы чёрных прибрежных скал, увенчанные тёмными, величавыми деревьями. Порой ему приходилось перебираться через россыпи валунов и завалы из брёвен; порой путь вёл по прибрежной гальке, а пологие, неторопливые волны подкатывали к самым подошвам сапог. Шёл он уже долго и чувствовал, что до конца ещё далеко, хотя знать не знал, насколько, и даже куда идёт. Над морем кружила, камнем падала вниз и вновь набирала высоту одинокая птица. Услышав её резкий, отрывистый крик, он приостановился и поднял взгляд. В глубинах памяти что-то встрепенулось, тронуло сердце, однако облечь воспоминания в слова ему так и не удалось.

Наконец впереди показался домик – крохотный, грубой постройки, стены из толстых брёвен, пологая крыша покрыта дранкой, во многих местах изогнувшейся кверху, покоробившейся от солёной морской воды и жара Короткого Солнца. Направившись к домику, он смутно осознал, что каким-то манером покинул берег, что бредёт по воде, а может, удаляется от моря в глубину суши. Стоило приблизиться к двери, под ногами захрустел песок пополам с кусочками древесной коры. Прежде чем войти внутрь, он с осторожностью постучал о крылечко левой ногой, затем правой, отряхнул сапоги, переступил порог и…

И оказался дома. Внутри обнаружился и стол, за которым они ели, и кресла без подлокотников, предназначавшиеся для него самого и Крапивы, и табуреты мальчишек… Когда Мозг и прочие приплыли просить его о возвращении в Круговорот, кресел на всех не хватило, и кому-то пришлось выволакивать наружу тяжёлый дощатый сундук, сколоченный им для хранения зимней одежды, послуживший сиденьем кому-то ещё.

Однако Мозг и прочие ещё не приезжали с просьбами о возвращении. Сейчас в корзинке у самой стены, в старой корзинке-плетушке, сработанной самой Крапивой перед отъездом с фермы, их доли Синего, земли, доставшейся им по прибытии, поскольку землёй и домашней живностью хотелось обзавестись всем до единого, даже тем, кто, вроде них самих, понятия не имел, что со всем этим делать, спал сладким сном младенец. Младенец… их сын, Жила – это он понял сразу, не успев разглядеть ни лица малыша, ни серебряного колечка на его пальчике, ни белого камешка на колечке.

И тут появилась ингума. Согбенная, измождённая, отдалённо схожая с женщиной в подобии платья, кое-как сооружённого из порыжевших от времени тряпок, она чем-то напоминала Джали. Неужто Джали прилетала на Синий за пищей, за человеческой кровью, а после вернулась на Зелёный и прилетела на Синий вновь? Как долго пришлось ей голодать под камнем, в Гаоне?

Ингума склонилась, собираясь напиться, и он, отвернувшись, вмиг оказался посреди песчаного морского берега, на корточках, рядом с прежним, былым Бивнем, сидевшим поверх одеяла бок о бок с Крапивой. Правой рукой Крапива сжимала его руку, а левой указывала в сторону прыгавшей вдалеке рыбы, невидимой на фоне заходящего солнца, но оставлявшей след, серебристые круги на глади спокойного моря. От обоих веяло боязнью новой беременности, незримой, подобно рыбе, но гораздо, гораздо более осязаемой.

– Видел ли ты хоть раз подобную красоту? – заговорила Крапива.

«Тебя», – шепнул он на ухо Бивню.

– Когда мы летали на воздушном корабле… помнишь? Я поднималась наверх, на крышу гондолы, одна. Только тебе до сих пор не рассказывала.

– Я бы с тобой поднялся.

– Знаю, но ты ещё спал, да и мне уж очень хотелось всего разок побывать там одной. Случилось это, по-моему… да, верно, накануне возвращения в Вирон.

– Ну и холодно там, наверное, было, – заметил Бивень, сидевший с ней рядом.

И он, путник, шедший вдоль берега моря, понял, что Бивень вспоминает недавно минувшую зиму, которая вскоре наступит вновь, и ослика, замёрзшего в выстроенном специально для него сарайчике, и себя самого, стоящего над осликом с ножом в руке и думающего: тут, дескать, ошибка какая-то, ведь этого просто не может быть, ведь ослик совсем мал, года ещё не прожил, а значит, произойти подобного никак не могло… однако там, в бревенчатом домике на берегу, Джали напилась досыта. Напилась, убрала клыки, лизнула лицо и шейку младенца, утёрла рот тыльной стороной ладони… а после оборванное, жутко исхудавшее подобие женщины с голодным взглядом, скользнув за дверь, исчезло из виду.

– Ещё как, но всё же теплей, чем в Вироне, на земле, когда мы туда добрались. И солнца было почти не видать, потому что воздушный корабль как раз вдоль солнца летел.

– Да, помню, – подтвердил Бивень, сидевший с ней рядом.

– Однако начало ростени я всё равно заметила. Будто увидела в мыслях… и первые лучи заструились вниз, словно золотистая пыль.

Возможно, Бивень, сидевший с ней рядом, что-то ответил, а может, и нет. Если и да, странствовавший вдоль берега моря путник, присевший рядом, ничего не расслышал. «Вскоре солнце скроется за горизонтом, в небесах засияют звёзды, ветер станет холодным, ты войдёшь в дом, обнаружишь Жилу, и ваша жизнь изменится навсегда. Обними её крепче, не мешкай. Скажи, что любишь её, сейчас же, пока не поздно…»

Как же отчаянно ему хотелось заговорить, как отчаянно хотелось, чтоб его услышали, поняли! Качнув из стороны в сторону головой, покоившейся на мягких, измятых стеблях пшеницы, он осознал, что за всё это время не издал ни звука.

Веки поднялись сами собой. Опершись о землю, он сел. Всё происшедшее, всё до мелочей казалось вполне настоящим, но обернулось сном, всего-навсего сновидением, а вокруг по-прежнему царила непроглядно тёмная ночь.

Надо бы лечь. Лечь и снова уснуть. Спутники ждут, надеются, что с утра он поведёт их в бой, на штурм деревни сына…

Весь день ехали под горку. Зима здесь уже мягче, хотя холодно до сих пор – жуть. Всем, даже нашим коням и мулу Джали, очень хочется под крышу, спрятаться от стужи и ветра, пускай хоть всего на часок.

Сегодня нам встретились другие путники, четверо купцов со слугами и вьючными животными. Встреча с ними нас изрядно обрадовала, но, по-моему, они обрадовались нам ещё сильнее, так как поссорились и жаждали выплеснуть накопившиеся обиды. Я слушал их, пока хватало терпения, и даже дольше, вспоминая все дурацкие ссоры, в которых участвовал сам, нередко в роли зачинщика. Должен заметить, выслушивать от посторонних жалобы вроде собственных, конечно, неловко, однако весьма поучительно. Тем более что все они оказались людьми насквозь скверными, причём из тех, к которым принадлежу я сам, – то есть мерзавцами, полагающими себя честными, добропорядочными людьми.

В конце концов Джали, откинув назад капюшон, указала трясущимся пальцем в сторону говорящего и велела ему объяснить, что им, собственно, нужно.

– Рассудите наш спор, – ответил один из встречных, говоривший куда меньше прочих (зовут его, по-моему, Зик).

Пришлось объяснять, что для этого им придётся повиноваться мне как судье, иначе толку от моих суждений ждать глупо, и встречные один за другим поклялись в беспрекословном подчинении моей власти. Как выяснилось, главное их божество – Сцилла, совсем как у нас, в Вироне. Поэтому я велел им поклясться именем Сциллы, и Иносущего, и всеми богами, какие ни обитают по сию пору здесь, на Синем, и, напоследок, поразмыслив, чем бы ещё их впечатлить, самим Прежним народом.

– Ну а теперь, – заговорил я, как только с клятвами было покончено, – слушайте мой приговор. Вы настолько озлобились, отреклись от самих себя, запутались в тенётах противоречивых претензий и обвинений, что мир между вами более невозможен. Однако мучить себя таким образом далее вам совсем ни к чему. Если не ошибаюсь, едете вы в одни и те же края?

Так оно и вышло: все они следовали в прибрежное поселение под названием Дорп.

– Тогда приговор мой таков: вам надлежит ехать туда по отдельности. Вот ты, – начал я, указав на самого корпулентного и, кажется, самого состоятельного из купцов, назвавшегося Натом, – отправишься дальше немедля. Сколькие из этих мулов и лошадей твои?