Джессика Кури Ведьма пустоши

Глава 3

Я встала между Каролиной и нежданным гостем, заслоняя ребенка от его блуждающего серебряного взгляда. Он оглядывал мою комнату с видом легкого недоумения, словно никогда не видел столь жалкого и убогого места и не мог постичь, зачем кому-то в нем обитать.

– Ты, – выдохнула я.

Его взгляд медленно вернулся к моему лицу, и он изящно развел руками, словно говоря: Ну да, я, само собой.

Я уставилась на него. Сердце трепетало от паники, и я снова чувствовала себя восьмилетней девочкой.

Он настоящий.

Он здесь.

– Каролина, – мягко сказала я и, хотя не сводила глаз с фейри, почувствовала на себе взгляд ее больших карих глаз. – Возвращайся в школу.

– Сестра Роуз?

– Со мной все будет в порядке. Иди. И ни слова об этом сестре Агате или кому бы то ни было еще.

Рука слабо сжала ее плечо и вложила в ладошку один из своих расшитых платков. Заклинательные узлы на нем защищали от мелких травм, отваживали дурные намерения и отвлекали внимательные взгляды. Он должен был помочь ей проскользнуть в школу незамеченной.

– Мы ведь не хотим, чтобы они узнали, что ты убегала, правда?

Она нахмурилась, но кивнула, крепко сжала платок в руке и проскользнула мимо меня. Слава Мойрам, спорить не стала. Когда девочка выходила, рука фейри взметнулась, и его пальцы скользнули по ее непослушной рыжей косе. Я затаила дыхание и выдохнула, только когда кончик косы выскользнул у него из пальцев, а та скрылась в лестничном пролете.

– Она напомнила мне другую юную прядильщицу, – произнес он. – Необычайно сообразительную, что призвала меня к себе древним заклинанием ведьм пустошей.

– Зачем ты здесь? – спросила я.

Он улыбнулся.

– Пойдем. Давай продолжим беседу в более теплом месте. Нам есть что обсудить, моя умненькая ведьмочка.

Мы отправились в таверну «Красный зяблик» через дорогу. Там я, все еще в оцепенении, уселась на жесткий деревянный стул у камина. Половина столов была занята: посетители мрачно разглядывали пустые кружки или лениво перебрасывались костями. Усталый музыкант в углу скрипкой зарабатывал на ужин, получая за свои труды больше проклятий, чем монет. Все здесь пропахло дымом, горелым хлебом и пролитым пивом.

Фейри сидел напротив меня, выпрямив спину, будто аршин проглотил, и сложив руки в черных перчатках одна на другую. Пальцы у него были костлявые и очень бледные, с длинными ногтями. Я уставилась на них, лишь бы не смотреть ему в лицо. Тело одеревенело, будто я и впрямь обратилась в лед. Мне стало тесно в собственной коже, и я нервно теребила рукав, в котором всегда прятала моток ниток на случай крайней необходимости. Скрипач заиграл новую балладу – резкую, безжалостную, как зимний ветер. От каждого взмаха смычка по коже бежали мурашки.

– Ты выросла, – сказал фейри, разглядывая меня без стеснения. – И похорошела. Но мне интересно: осталась ли во взрослой женщине те смекалка и дерзость, что были у маленькой девочки?

Фейри выглядел так, будто с нашей последней встречи не прошло и дня. Посторонний мог бы дать ему двадцать лет или даже меньше, но я знала, что он гораздо старше. Возможно, куда старше, чем я могла вообразить. В этой простой обстановке он казался совершенно непринужденным, хотя его дорогой черный сюртук и голубой шелковый шейный платок больше подошли бы для светского раута, чем для заведения на окраине Дьявольского акра. Волосы холодного льняного оттенка были короче, чем двенадцать лет назад, но все еще достаточно длинны, чтобы завязать их на затылке черной шелковой лентой. Светло-голубые, с аквамариновым отливом глаза были испещрены темными прожилками, расходившимися от зрачков. Из-за этого они казались гранеными подобно алмазам: когда фейри поворачивал голову, свет играл на этих гранях, заставляя их сверкать. На фоне алебастровой бледности угольно-черные ресницы выглядели почти пугающе. Их длинная бахрома неудержимо притягивала взгляд к этим драгоценным камням – его глазам. Чем дольше я вглядывалась, тем более чужеродным он казался здесь, в этом человеческом месте.

Я огляделась, чтобы понять, какое впечатление он производит на остальных. К моему удивлению, никто даже не задерживал на нем взгляд. И тут я заметила узоры наваждения, вышитые на его воротнике и рукавах. Должно быть, для остальных они делали его более человечным, чем для меня. Такова природа этих чар: они перестают действовать на тех, кто уже видел истинный облик. А я увидела его двенадцать лет назад. Но стоило мне отвести взгляд, и на периферии зрения он начинал меняться. На лице проступали морщины. Ослепительную белизну волос смягчали золотистые отблески. Он оставался красивым, даже прекрасным, но уже не сверхъестественным.

От этого эффекта меня передернуло.

Эмма – девушка, которая обслуживала меня здесь и прежде, – принесла нам горячий чай. Она неодобрительно поджала губы, переводя взгляд с меня на моего странного спутника. По крайней мере, она явно понимала: этот гость не из числа обычных посетителей. Я без труда прочла ее подозрения и покраснела, хотя ничего более далекого от истины и быть не могло.

– Ужин? – спросила она, и это слово прозвучало из ее уст как обвинение.

– Принесите моей спутнице лучшее, что у вас есть, – сказал фейри, глядя на меня. – А мне свежей клубники в сахарной пудре.

– Свежей…– У Эммы округлились глаза.– Сэр, сейчас же март.

– Загляните в свои кладовые, милая, – невозмутимо парировал он и отпустил ее легким взмахом руки.

Эмма с видом глубокого возмущения направилась на кухню. Меня вдруг потянуло ухватиться за ее фартук и оттащить обратно, умолять не оставлять меня с ним наедине. Видеть его здесь, в таком заурядном и знакомом месте, было непривычно до рези в глазах. Словно он не мог существовать вне темных закоулков, заснеженных лесов или страниц сказочных книг. Какая-то глупая часть меня верила, что, пока я держусь на свету, среди толп людных лондонских улиц, ему меня не достать. Трудно найти место, менее похожее на сказку, и все же он сидел здесь и внимательно разглядывал меня, сведя тонкие темные брови к переносице.

– Ты почти не моргала последние десять минут, – произнес фейри, склонив голову набок.

От этого движения его тонкие белые волосы сместились, обнажив заостренный кончик уха и синий камень, свисающий с мочки, словно сосулька.

– У тебя жар? Ты и правда выглядишь пугающе бледной, но я не лучший судья в таких вещах. Вы, смертные, такие хрупкие создания. И какая же ты худая. Тебе бы лучше питаться.

Я все еще не могла до конца поверить, что он настоящий. В глубине души я надеялась, что это мираж, порожденный холодом, сковавшим мое сознание.

– Почему ты так на меня смотришь?

Он взмахнул рукой; на каждом пальце сверкало по серебряному кольцу.

– Думала, я не вернусь? Думала, я забыл о нашей сделке?

– Двенадцать лет, – прошептала я.

Двенадцать лет вздрагиваний от каждой тени и шепота в глубине сознания. Двенадцать лет вопросов: не приснилось ли мне все это, не сошла ли я с ума. Двенадцать лет… и да, я начала надеяться, что он может забыть. В конце концов, что значит одна окаменевшая от страха восьмилетняя девочка для бессмертного фейри?

Оказалось, больше, чем мне хотелось бы верить.

– Моя тетя не может говорить, – сказала я. – Она даже есть сама не в состоянии. Ее держат в лечебнице, как зверя в клетке.

Разглядывая меня, он провел указательным пальцем по нижней губе.

– И разве это не приносит тебе утешения? Она больше никогда не причинит тебе вреда. Разве не этого ты у меня просила?

– Я никогда не просила тебя…

Я с трудом сглотнула.

– Мне было восемь лет. Я не понимала…

– Что ж, однако ты понимала, как сплести заклинание призыва.

Его голос потерял долю отполированной легкости, стал глубже, выдавая его истинный возраст.

– Ты знала, к каким силам взываешь. Когда ты заключила со мной сделку, я заглянул тебе в сердце и понял, чего ты на самом деле хотела. Ты хотела, чтобы она страдала так же, как заставляла страдать тебя.

– Я была ребенком и чувствовала, как чувствуют дети – слишком остро, без полутонов. Мне было больно и страшно, и я хотела от нее избавиться. Я не осознавала последствий!

– Разумеется. Но не разыгрывай передо мной неведение, будто оно может очистить твою совесть. Ты позвала меня, и я пришел. Я предложил сделку, и ты ее приняла. Ты сама завязала клятвенный узел, и я дал тебе то, что ты хотела.

Он наклонился вперед, положив ладони на стол. То ли магия наваждения на секунду ослабла, то ли у меня разыгралось воображение, но на миг мне показалось, что на каждом из его пальцев на один сустав больше положенного.

– А теперь мне кое-что нужно, и ты поможешь мне это получить.

Я открыла было рот, чтобы ответить, но тут вернулась Эмма и поставила передо мной тарелку с дымящейся свининой, жареной картошкой и мягким хлебом. Перед фейри она с видом полного недоумения поставила тарелку свежей клубники в сахарной пудре.

– Я…

Она уставилась на тарелку и встряхнула головой, будто пытаясь прогнать туман.

– Принести вам что-нибудь еще?

– Этого достаточно, – сказал фейри. – Ступай, мой цветочек, и более не беспокой нас.

Она попятилась, все еще ошеломленная, и исчезла за кухонной дверью.

Вид еды вызвал лишь тошноту. Я откинулась на спинку стула и собралась с духом, чтобы посмотреть ему в глаза. Он тем временем изящно резал клубнику, отправляя ее в рот на лезвии ножа.

– Почему сейчас? – спросила я. – Почему ты ждал все эти годы, чтобы потребовать плату?

– У меня есть много других вложений, за которыми нужно следить, не только ты. Хотя, дорогая Роуз…

Он вздохнул, разрезая очередную ягоду.

– Ты всегда занимала особое место в моих мыслях. Девочка, достаточно сообразительная, чтобы сплести заклинание, на которое мало кто из мастеров отважился бы. О да.

Он сделал паузу, указывая на меня ножом.

– Ты и впрямь занимаешь особое место.

От смеси удовольствия и стыда по шее пополз румянец. Если бы фейри знал, с каким трудом я теперь справляюсь даже с простым заклинанием призыва, сомневаюсь, что он говорил бы такие лестные слова. Сомневаюсь, что он вообще бы здесь сидел. Я опустила вгляд на стол и промолчала.

– Признаюсь, – добавил он, – ожидалось найти тебя в каком-нибудь высоком положении. Например, прядильщицей при дворе вашей королевки. Почему ты не на хорошей должности, не плетешь узоры для аристократии шелковыми нитями? Когда я обнаружил, что ты провела эти годы в школе для бедняков, уча нежеланных оборвышей плести убогие целительные заклинания, я подумал, что, возможно, мое вложение оказалось неудачным.

Я выпрямилась, сжав кулаки на коленях. То удовольствие, что я почувствовала от его лести, полностью испарилось.

– Мне больше не восемь лет, сэр фейри. Дело мое, может, и скромное, а вот мастерство – нет. И уж поверь, общество этих отчаявшихся детей, которых ты зовешь нежеланными, мне куда ближе, чем все высшие дворы Европы.

Я почти слышала в ухе хриплый голос моей старой учительницы: Гордыня, Роуз Прайор. Это твой главный порок.

– А возможно, – сказал он лукаво, – за тобой тянется определенная репутация, сувенир той ночи в придачу к шраму.

Я в оцепенении дотронулась до шрама, оставшегося на шее от ожога после тетиной трубки. Конечно, фейри все обо мне знал. Вероятно, у него все эти двенадцать лет были способы следить за мной, присматривать за своим скромным вложением.

Меня называли сумасшедшей. Я хорошо это знала. Не единожды мне говорили это прямо в лицо. Сумасшедшая, словно с фейри поводилась. Поразительно, как близко люди могут подобраться к правде, даже не зная подробностей.

Моя тетя была хорошо известна в определенных кругах – или, по крайней мере, ее состояние. Поэтому ее внезапное помешательство двенадцать лет назад не могло остаться незамеченным. Ум знаменитой своей язвительностью леди Леноры помутился за одну ночь? Подозрения множились в газетах, теории цеплялись за теории, образуя вокруг меня круги на воде, куда бы я ни пошла. Говорили, что я, ее единственная родственница, должна быть к этому причастна. Та самая несчастная племянница бедного Артура, которую леди Ленора милостиво приютила, хотя кровными родственниками они не были. Племянница без гроша за душой, но с талантом к магии.

Но я не причиняла тете вреда. По крайней мере, не напрямую. Я не плела заклинания, чтобы лишить ее разума и помутить рассудок, сделав ее не способной даже есть самостоятельно.

Это сделал он.

Все произошло так быстро, что в памяти осталось лишь смутное пятно: появление фейри, серебряного, сияющего и ужасного на фоне темно-красных стен дядиного кабинета; моя бессвязная мольба о помощи; нити клятвенного узла, обвивающие мои пальцы, когда я принимала его условия. Он освободил меня, но назначил цену: я должна оказать ему услугу к своему двадцать первому дню рождения. Я поклялась в этом своим детским голосом, считая, что до того дня еще целая вечность, а мучения от тети терзали меня каждый день. Чтобы избавиться от нее, я продала бы и душу.

Возможно, именно это я и сделала.

– Что ты хочешь? – прошептала я.

Уголок его жестокого рта дрогнул.

– Я хочу вернуться домой.

Это был не тот ответ, которого я ожидала. Быть может, десять девственниц, принесенных в жертву в полнолуние, или что-то столь же ужасное. Но… вернуться домой? Звучало так обыденно.

– Ты хочешь вернуться в… страну фейри?

Его брови игриво взлетели.

– Страну фейри? Так ее называют разве что дети. Для моего народа это Нижний Мир, или Эльфхейм.

– Почему ты не можешь просто туда пойти? Разве тебе там не самое место?

– Не все так просто, как щелкнуть пальцами, дитя. Я не был там много веков. Большинство врат в Эльфхейм были закрыты давным-давно, когда стало ясно, что мой народ и твой не могут сосуществовать в мире. Жизнь среди вас, смертных, дается мне все труднее. Столько стало железа вокруг…[2]

Его взгляд уплыл, голос затих, и на мгновение он, казалось, унесся за тысячу лиг.

– Там, в Нижнем Мире, найдутся те, кто может… оспорить мое возвращение. Поэтому я должен вернуться в полной силе или не возвращаться вовсе, а для этого мне нужна твоя помощь.

Когда он посмотрел на меня, его лицо стало серьезным и в глазах явственно проступил его возраст. Словно на меня смотрела сама гора, или руина, или иная древняя, непостижимая сущность.

Я снова откинулась на спинку стула, желая, чтобы появилась Эмма, но она – да и все прочие слуги – будто сквозь землю провалились.

– В Эльфхейме, – медленно произнес фейри, – есть дерево. Мне нужен всего лишь его кусочек. Ты, пташка, слетаешь туда, сорвешь ветвь с этого дерева и принесешь ее мне.

Я уставилась на него, испытывая странное желание рассмеяться.

Проскользнуть в Эльфхейм? В мир, полный таких же чудовищ, как он? Украсть кусок какого-то священного дерева фейри и вернуться обратно?

Мне хотелось сказать, что это невозможно. Что я отказываюсь быть в ответе за детскую клятву, каким бы талантом к прядению тогда ни обладала. Хотелось послать его к черту – или, что для него вернее, отправить жевать железные гвозди.

Но затем он произнес:

– Сделай это для меня, и твое сердце снова станет целым.

Я резко вдохнула.

– Понятия не имею, о чем ты…

– Не прикидывайся дурочкой. Мы оба отлично понимаем, что к чему.

Он наклонился ко мне, постукивая длинным ногтем по столешнице.

– Я догадываюсь, какую боль ты чувствуешь, когда направляешь магию. Мы ведь приближаемся к твоему двадцать первому дню рождения, не так ли? А твоя клятва все еще не выполнена. Или ты думала, что клятвенный узел, который ты завязала, был лишь формальностью?

Я прижала дрожащую руку к груди. Конечно, я знала. С того самого момента, как началась боль, я понимала ее истинную причину, хотя и гнала от себя эту мысль.

– Ты можешь отказать мне в этой услуге, – добавил он. – Я не могу тебя принудить. Но это будет стоить тебе твоей магии. Ведь когда ты завязала узел, скрепляющий нашу сделку, то поклялась своим сердцем.

Да, я это помнила.

Клятвенные узлы – штука особая, они требуют четкого залога. А я поклялась тем единственным, что было мне дорого, единственным, что когда-либо – и до сих пор – приносило мне радость.

«Клянусь своим сердцем», – эхом отозвался во мне голос меня восьмилетней. Сердце. Драгоценный сосуд, в котором прядильщик сплетает энергию в магию. Я предложила в залог самую суть своей зарождающейся силы.

Мысль ему отказать была заманчивой. Я могла бы развернуться и просто уйти, высоко подняв голову. Доказать, что никому ничего не должна.

И навсегда лишиться своей магии.

Легкие сжались, кожа покрылась липким потом. Так бывало всегда, когда я понимала, что заклинание вот-вот провалится. В тот миг на меня обрушилась густая смесь паники, страха и, более всего, всепоглощающего бессилия. Без магии я стала бы абсолютно ничем. Призраком в собственной коже. Дрожащей мышью. Зависимой от других, навеки раздавленной в мире, что презирает бедных, невзрачных женщин с сомнительной репутацией. Без магии я просто не выживу.

Представить жизнь без магии – все равно что сорваться и падать с невообразимой высоты в темную, пустую бездну. Это чувство было хуже смерти. Будто у тебя из рук вырывают последнее оружие и последний щит.

Это то же самое чувство, что я испытывала, когда тетя прижигала мне кожу трубкой.

Но помимо страха жизни без магии, еще глубже таилась правда о том, что я ее любила. Все в ней. Нити, складывающиеся в таинственные узоры между моих рук; мгновенную связь со всем живым и растущим вокруг; прилив энергии, проходящий сквозь тело, и дымный жар магии на кончиках пальцев. Все те детские часы, озаренные серебром лунного света, когда я погружалась в украденные книги заклинаний и мотки ниток. Даже зная, что тетя изобьет меня, застав за этим, я все равно не могла удержаться. Потребность в магии была сильнее страха.

Но еще дороже стали для меня мои ученики и наш класс. Я дорожила нашими тихими уроками; тем, как они склонялись над пяльцами, пока я учила их ткать себе путь к свободе от равнодушного мира. Той самой свободе, что когда-то обрела сама. Без магии двери в класс для меня закроются.

Еще задолго до того, как я сплела заклинание призыва фейри, магия была моей свободой. Моей надеждой. Магия говорила мне, что если я буду усердно учиться и много практиковаться, то однажды смогу соткать себе любую жизнь, какую пожелаю.

И я откажусь от всего этого ради… чего? Гордыни? Упрямства? Ради жизни в нищете на улице, теперь, когда даже скромная благотворительная школа не возьмет меня на работу?

Ради магии я бы пожертвовала чем угодно.

Я подняла к губам чашку с чаем, допила уже остывшее содержимое и пожалела, что там не что-нибудь покрепче.

А затем встретилась взглядом с фейри и сказала:

– Ты хочешь, чтобы я пробралась в мир фейри, украла волшебную ветвь со священного дерева и выбралась обратно живой? И тогда мой долг будет уплачен?

Его глаза вспыхнули, словно синее пламя.

– Когда ты принесешь мне ветвь с Древа Двирра, Роуз Прайор, твой долг передо мной будет полностью закрыт.

– И больше ты ничего мне не расскажешь? Насколько это опасно? Как мне попасть в Эльфхейм? Как мне выбраться назад?

– Нас ждет путь. На все будет время.

– Что ж. – Я замялась, чувствуя, будто ступила в бурный поток и потеряла опору. – Могу я узнать твое имя?

Фейри поднес руку к подбородку, и его губы изогнулись в опасной улыбке.

– Мое имя?

– Если я собираюсь исполнить эту невозможную и смертельно опасную услугу, то хотела бы, по крайней мере, знать имя того, кто дергает за веревочки.

Он рассмеялся прекрасным, переливчатым смехом, который заставил всех в зале повернуть головы и вмиг разорвал чары наваждения, обнажив его истинную суть: чересчур длинные пальцы, заостренные уши, неестественно острые зубы. Я тревожно оглянулась, ожидая, что кто-нибудь крикнет: «Демон!»

Вместо этого передо мной показались десятки таких же заостренных ушей и острых зубов. Создания, которых я по глупости приняла за обычных посетителей, тоже сбросили свои чары. Даже скрипач ухмыльнулся мне, и его лицо вдруг заблестело чешуйками. Я была окружена сонмищем фейри. Их смех был стрекотанием жуков, а глаза – черными выпуклыми бусинами. Ни Эммы, ни кого-либо из людей видно не было.

По спине пробежала холодная дрожь. Я привстала со стула, задыхаясь от шока, а фейри, глядя на мое перекошенное лицо, захохотали пуще прежнего. Весь трактир был набит их сородичами до отказа, превратившись в настоящий улей бессмертных. Сплошь вытянутые конечности и шелковая, вневозрастная кожа. И вдруг меня с леденящей ясностью осенило: тот, кто сидит напротив, – их предводитель.

– Что ж, – сказал фейри, не отрывая от меня своих холодных глаз. – Можешь звать меня Лахлан.

Глава 4

На следующее утро я проснулась в высокой кровати, укутанная тремя одеялами. От еще тлеющих в маленьком камине углей исходило тепло. Лахлан снял для меня комнату в «Красном зяблике» – одну из лучших, по цене, которую я не смогла бы осилить даже на месячное жалованье учительницы. Но, несмотря на мягкую постель, уснуть удалось лишь через несколько часов: я мучилась сомнениями, не совершила ли глупость, согласившись на это безумное предложение. Делу не помогло и то, что Лахлан снял все остальные комнаты в трактире для своих фейри и те буйно веселились всю ночь напролет. Они пили, гремели и распевали странные, переливчатые песни на шепчущем языке, которого я не узнавала. Как целое сообщество этих созданий могло бесчинствовать столь открыто в сердце Лондона, избегая внимания, было ведомо только Мойрам. Я спрашивала себя: давно ли они здесь и много ли им подобных скрывается у всех на виду?

Не то чтобы я много знала о фейри. В конце концов, они попадали в ту же категорию, что и призраки, демоны или шелки. Большинство людей предпочитало в них не верить вовсе, разве что в самые темные и бурные ночи, когда даже самые невероятные истории кажутся правдой. Если бы не то роковое заклинание призыва, которое я нашла в дядином кабинете, возможно, я и сама стала бы скептиком. Самое известное поверье гласит: именно фейри обучили людей магии в давние времена, а потом навсегда исчезли из мира.

Очевидно, что по меньшей мере половина этой истории – ложь.

Когда я наконец поднялась с постели, то обнаружила на кресле у камина новую одежду: голубое льняное платье, простое, но со вкусом, и к нему корсет с нижней юбкой. Я надела их с чувством легкой тошноты, гадая, кто их принес и кто их для меня подбирал. Одежда сидела безупречно.

– Мисс Прайор.

Я обернулась и увидела в дверях Эмму.

– Да?

– Мистер Мердок велел передать, что ждет вас внизу.

Мне потребовалось мгновение, чтобы вспомнить, что мистер Мердок – это мой фейри. Лахлан Мердок. Обычное имя для необычного существа, но я не сомневалась, что это не его настоящее имя. Не то чтобы я хотела иного – чем меньше я о нем знаю, тем скорее смогу оставить его и всю эту историю позади. Если я просто буду вести себя смирно и достану ему эту ветку, то больше ничего не буду ему должна и никогда больше его не увижу.

– Где другое мое платье? – спросила я.

– Мистер Мердок велел его сжечь.

Лицо запылало. Возможно, мои вещи были поношенными и давно вышли из моды, но они были моими.

В сумрачной гостиной меня ждал мой фейри-проводник в окружении нескольких своих приспешников. После вчерашнего мне удалось увидеть их в истинном обличье, но краем глаза все же замечала проблески магии – бороды, животы и пигментные пятна, которые делали их в глазах всех остальных обычными людьми.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

1

 Битва при Александрии – сражение, произошедшее 21 марта 1801 года между Первой французской республикой и Британским экспедиционным корпусом.

2

В фольклоре холодное железо – главное оружие и слабость фейри, действующее как яд или обжигающее при контакте.