Джессика Кури Ведьма пустоши

Сердце сжалось в болезненном спазме.

Когда в груди закололо, я подумала: Нет. Только не снова.

Превозмогая головокружение и боль, я заставила себя собраться и направила энергию в «колыбель для кошки». Нить начала светиться.

Ученики привстали за партами, сжимая в руках свои катушки и широко распахнув глаза. Это младший класс, большинство только начинали постигать магию прядения. Но они быстро научатся. Мои ученики всегда быстро схватывали; все они – выжившие, изгои и отверженные, которым приходилось бороться и сражаться за каждый день, за каждую горбушку хлеба, за каждый теплый уголек в зимнюю стужу. Казалось, совсем недавно я сама сидела среди них – в бесформенном коричневом платьице, с распустившимися косами, – отчаянно жаждущая магии, которую плела для нас наша учительница, строгая старая сестра Элизабет.

Большинство этих детей сами станут учителями. Девочки – гувернантками у детей побогаче, немногие мальчики – военными. Они передадут все, чему я их учу: вышивки и переплетения, узлы и узоры. Им предстоит скромная жизнь, но по крайней мере, с магией под рукой у них будет шанс. Как и я сама, без магии они были бы ничем. Брошенными созданиями в мире без любви, вышвырнутыми на самое дно. Магия – единственная их надежда, равно как и моя.

Когда магический узел был завершен и симметричная сеть раскинулась у меня между ладоней, магия высвободилась, и с потолка начал падать снег. Дети радостно закричали, вскочили на ноги и подняли руки. Снежинки таяли у них на ладонях, и они с восторгом слизывали прохладную воду.

Чтобы скрыть дрожь в руках и слабость в коленях, я тихо прислонилась к стене. Сердце в груди сжималось с немым укором, и, прежде чем осмелиться поднять голову, я дождалась, пока пульс успокоится.

– Сестра Роуз?

Я взглянула вниз, на кудрявую голову передо мной. Каролина. Одна из новеньких. Она потянулась и ухватилась за край моего передника. Снежинки обрамляли ее личико, цепляясь за нежные прядки рыжеватых волос у висков.

– С вами все в порядке? – спросила она.

– Конечно, – солгала я.

– Опять сердце?

– Все будет хорошо. Возвращайся на место, дорогая.

Она вприпрыжку пошла назад. Я выпрямилась и попыталась улыбнуться, но тут услышала шаги позади. Обернувшись, я увидела в дверях сестру Агату. Она смотрела на меня, и в ее серых глазах читался укор.

– Сестра Агата! – окликнула я ее, ненавидя отчаянную нотку в собственном голосе. – Минутку!

Но она уже ушла. Я успела заметить, как на ее губах застыла жестокая усмешка.

Я не могла бросить класс, чтобы побежать за ней, хотя ледяной ужас уже впился ножом в живот. Сколько она успела увидеть? О чем она теперь думает?

– Все в порядке, – прошептала я. – Все в порядке.

Вернувшись к классу, я успокоила детей и отправила всех по местам. Лица у них были раскрасневшиеся, глаза сияли. Они уже вытаскивали свои пяльцы и начищали иголки. Усердно следуя указаниям, дети проворно вдевали иглы в натянутый на пяльцах муслин и выводили обратно. Это были еще не заклинания, просто базовые стежки, которые они позже соединят в настоящие магические узоры. Я ходила между рядами парт, поправляя их работу. Маленькие пальцы ловки и быстры – сказываются и юношеская гибкость, и живой ум. Комнату наполнил мягкий, успокаивающий звон иголок о наперстки.

Дверь в класс отворилась, и в комнату вошла круглолицая женщина с румяными, как яблочко, щеками; ее юбки и плотно облегающий чепец были покрыты вышивкой. Я выпрямилась, а дети все разом вскочили на ноги, застыв в почтительном поклоне перед своей настоятельницей.

– Доброе утро, матушка Бригитт, – затянули дети, и я по привычке забормотала вместе с ними, словно снова стала девятилетней девочкой, втиснутой в один из этих крошечных стульев.

– Сестра Роуз Прайор, – произнесла она, сияя улыбкой. – Не присоединитесь ли вы ко мне в моем кабинете? Сестра Агата подменит вас на занятиях до конца дня.

У меня внутри все упало. В комнату бесшумно проскользнула сестра Агата, бросив мне быструю ехидную улыбку. Выходя из класса и прижимая руку к бешено колотившемуся сердцу, я даже не удостоила ее взглядом.

Словно осужденная, я проследовала за матушкой-настоятельницей в ее кабинет. По левой стене коридора тянулся ряд небольших запотевших окон, выходящих на хаотичную сутолоку Пай-стрит. Там толпились нищие, воры и отчаявшиеся души: одни приходили выпросить каплю магии, другие – кусок хлеба, третьи преследовали куда более темные цели. Благотворительная школа Перкинс ютилась в тени своей старшей и куда более престижной сестры – Вестминстерской школы прядения, с ее знаменитым аббатством и угрюмыми сестрами, что сидели за станками, вплетая в узоры молитвы Мойрам. Те, кому не находилось милостыни там, часто прибивались к нашему порогу. И как присягнувшие последовательницы ордена Мойр, мы с сестрами обязаны были помогать им, как только можем.

На мгновение мой взгляд зацепился за высокого мужчину, прислонившегося к стене кабака напротив. Его взгляд скользил по зданию школы, а глаза были бледными, как снег.

В груди кольнуло. Я судорожно вдохнула и ухватилась за подоконник.

– Сестра Роуз, – позвала настоятельница из дверей своего кабинета. – Прошу вас.

Я взглянула на нее, но не смогла вымолвить ни слова. Кровь отхлынула от лица, оставив сердце биться где-то за ребрами.

Это не может быть он. Это невозможно.

Я снова выглянула в окно и увидела, что мужчина исчез.

Или, скорее всего, его там и не было.

Прошло двенадцать лет, напомнила я себе. Он не вернется.

Но, переступая порог кабинета матушки Бригитт, я с трудом переводила дыхание. В комнате было прохладно, несмотря на слабый огонь в почерневшем камине. Но этот холод ничто по сравнению с леденящим ужасом, охватившим меня при мысли, что я могла мельком увидеть это лицо – красивое, жестокое, невозможное лицо.

Он не вернется.

Каменные стены кабинета настоятельницы, казалось, сдвигались, нависая надо мной; грубые старинные балки, поддерживавшие низкий потолок, отчаянно нуждались в лакировке. Комната выглядела опрятной, но повсюду высились ящики с нитками и муслином, пяльцами и сломанными станками – все пожертвованное, все потрепанное и требующее починки. По меркам школ ордена Мойр, наше заведение было одним из самых маленьких и бедных и существовало лишь за счет благотворительности.

Матушка Бригитт сидела у камина на своем жестком деревянном стуле. На воротнике поблескивал вышитый серебряной нитью узел-трилистник – символ нашего ордена и знак ее сана. Три петли символизировали трех Мойр, бесстрастно наблюдающих за нами из-за своих небесных станков.

Трилистник на моем воротнике был вышит простой синей шерстью, но он был для меня драгоценнее золота.

– Напомните, сколько вам было, сестра Роуз, – начала она, – когда вы пришли в орден Мойр?

– Восемь, – тихо ответила я. – Сразу после того, как мою тетю поместили в лечебницу.

– Ах да. И сестры привели вас сюда, в школу Перкинс. Вы жили на подаяния, как и другие наши скромные ученики.

Я кивнула, чувствуя, как горят щеки. Над ее креслом висел выцветший гобелен с изображением Мойр за станками. Я попыталась отвлечься, следя взглядом за их знакомыми фигурами. Светловолосая Клото вытягивала из своего веретена нить, которую отмеряла темноволосая Лахесис. А иссохшая Атропос, в черном платье и вуали, нависала с ножницами в руках, готовая в любой миг перерезать нить какой-нибудь беспечной жизни. Выражение ее лица было спокойным, но решительным.

Из трех богинь лицо Атропос всегда завораживало меня больше всего. Сегодня я почти чувствовала ее дыхание у себя на затылке, и тело напряглось в ожидании решения. Оборвут ли эти ножницы мою нить?

– Вы были большим благословением для нашей школы, – продолжала матушка Бригитт. – Именно поэтому мне так горько слышать, что ваш недуг не проходит.

Я перевела взгляд на лицо настоятельницы.

– Благодарю за заботу, матушка, но, уверяю вас, я в порядке.

– Боюсь, сестра Агата свидетельствует об обратном. Я уже в третий раз вынуждена говорить с вами об этих болях в груди.

Она изучала меня, хмуря брови.

– Они случаются, только когда вы направляете магию?

Я сжала губы, подавив бесполезный протест.

– Да.

– И начались они?..

– Год назад, матушка.

Как я уже говорила ей прежде и как она, несомненно, помнила. На самом деле я ощущала их и раньше, но до определенного времени мне удавалось игнорировать боль. Меня вдруг охватило желание начать доказывать ей, что мое положение не столь ужасно, как ей может казаться.

– Моя магия никогда не была особо сильна. Но я с лихвой компенсировала это учебой. Я была первой в классе, кто запомнил все пятьсот восемьдесят узлов «Ньютоновского канона». Я была единственной, кто справился с Гордиевым узлом.

– И тем не менее, – сказала матушка Бригитт, постукивая пальцем по подбородку, – ваша магия угасает.

Я покраснела, опустив глаза на руки.

– Я все еще могу сплести почти все, что пожелаете.

– Тогда сделайте это.

– Прошу прощения?

Матушка настоятельница улыбнулась.

– Сплетите для меня. Сейчас. Вы ведь знаете все пятьсот восемьдесят ньютоновских узлов. Попробуйте, скажем, номер двести четвертый.

– Это я смогу.

Я кивнула, обретая уверенность. Ньютоновский узел номер двести четыре – это «колыбель для кошки», мой конек. Я положила полено из корзины с дровами на камин, намереваясь расколоть его надвое, ведь Ньютон двести четыре – заклинание рассечения.

Горчично-желтая нить разматывалась с легким шелестом. Я откусила зубами нужную длину, связала ее в широкую петлю и пропустила между пальцами. Волокна легли в промежутки, натянутые и вибрирующие, словно жаждавшие начать.

Один вдох – чтобы унять нервы.

Еще один – успокоить пальцы.

И затем я начала.

Плетение давалось мне легко и быстро. Узел был сложным, но это меня не пугало. В нем сорок один шаг, но уже за считаные секунды я дошла до середины. Между моими руками формировалась сеть, то ослабевая, то натягиваясь по мере того, как я плела все быстрее и быстрее. Матушка Бригитт согласно кивала, следя глазами за каждым моим движением. Но, как бы искусна ни была моя работа, я знала: оценивает она не это. Эта часть никогда не составляла мне труда.

Исполнение заклинания состояло из двух шагов – сначала плетение, затем магия. Сперва нужно было создать границы заклинания, узор, который оно примет, а затем наполнить его энергией, чтобы оживить. Нить жаждала быть сплетенной, она подгоняла меня, и мои пальцы двигались едва ли не быстрее мысли, повинуясь глубокому инстинкту, жившему во мне с детства. Еще маленькой девочкой я могла увидеть плетение один раз и в точности повторить его на следующий день. У меня был талант к узорам, и слава Мойрам, иначе я бы никогда не справилась с учебой. Пожалуй, я слукавила, сказав, что моя магия никогда не была сильна.

Просто еще годы назад я научилась творить с глотком магии больше, чем иные с полной чашей.

Когда все было готово, я замерла; яркий луч, пронзивший витражное окно, озарил магический узел и превратил желтые волокна в золото. Пылинки медленно опускались сквозь геометрические промежутки в плетении, сверкая в солнечном свете.

– Аккуратно сделано, – сказала матушка Бригитт. – Но в вашем мастерстве, впрочем, никогда не было сомнений. Пожалуйста, продолжайте.

Я замешкалась, сделав несколько глубоких вдохов, и приступила ко второй стадии. Но с каждым вдохом и выдохом мое сердце билось все чаще, трепыхаясь, как пойманная моль.

Не испорти все, Роуз.

Не саботируй сама себя.

Ты же пережила два года мучений от тети и двенадцать лет изнурительных уроков и бесконечной практики не для того, чтобы теперь споткнуться.

Я вспомнила любимую первую строку «Вестминстерского руководства по плетению»: «Чтобы изменить судьбу, порой достаточно одной лишь нити».

Я закрыла глаза, выдохнула в последний раз, а затем открыла внутри себя все каналы, шлюзы и пути и потянулась.

Живая энергия пульсировала в папоротниках, расставленных за столом настоятельницы. Она струилась в плюще, обвивавшем внешнюю стену. Она бурлила во мхе меж брусчатки двора. Даже здесь, в самом сердце Лондона, среди камня и кирпича, жизнь била ключом. И, отозвавшись на мое прикосновение, она потянулась ко мне в ответ, живая и любопытная. Я вбирала ее, обвивая свой разум, будто наматывая шерсть на веретено, и собрала в отдельные пряди.

Но этого оказалось мало.

Сердце уже сжималось от боли. Это словно пытаться вдохнуть, когда чья-то рука сжимает горло. Я тянусь, чувствую энергию вокруг, но не могу вобрать достаточно. Кожа покрылась липким потом; если мне суждено провалить испытание, тот вот он, момент провала. На этом все всегда и рушится.

Не в этот раз.

Не в этот раз, умоляю, Мойры!

Открыв глаза, я выдохнула и попыталась направить ту скудную энергию, что удалось собрать, в натянутую между ладонями нить. Магия хлынула из сжимающегося сердца, выжигая меня изнутри.

На мгновение кончики пальцев вспыхнули светом, который перекинулся на нить.

А затем свет погас.

Внутри все сжалось от паники. Нет, нет, нет!

Я отчаянно ухватилась за расползающиеся пряди энергии, но было уже слишком поздно. Они разорвались, словно паутина на ветру, и магия высвободилась из меня беспорядочным вихрем, пронесшимся по кабинету. Бумаги на столе взметнулись вверх, а пепел в камине поднялся облаком, заставив матушку Бригитт закашляться.

Она достала свою нить и быстро сплела успокаивающее заклинание, которое вернуло пепел обратно в камин, словно обратив время вспять. В этом хаосе я дрожа опустилась на колени.

– Я могу попробовать снова, – прошептала я. – Если немного подождать, все получится.

Я подняла взгляд на матушку Бригитт. Она, должно быть, увидела в моих глазах неприкрытое отчаяние, потому что лишь вздохнула и покачала головой, откашливаясь в платок.

– Сестра Роуз, мне жаль.

Грудь сжалась, перехватывая дыхание.

– Жаль?

– Жаль вас. Нашу школу, которая так много потеряет. Нельзя отрицать, что вы необычайно искусны в технике. Давно у нас не было столь способной учительницы. Но даже самые изящные плетения в мире бесполезны, если вы не можете наполнить их магией.

– Но я могу, – прошептала я.

Это пройдет. Непременно должно пройти. Я не из тех, кто высоко метит. Я не мечтаю вышивать для королевы или сражаться в рядах Телариев. Не стремлюсь сидеть за станком в Вестминстерском аббатстве. Я просто хочу учить. Помогать таким же девушкам, как я, найти свою дорогу в жизни. Только этого я всегда и хотела.

– Прости, дорогая.

Матушка Бригитт поднялась. Голос ее был тверд, но жалость в глазах оказалась страшнее любой боли. Так смотрят на пациента, когда болезнь оказывается серьезнее, чем он смел предположить.

– Боюсь, у меня нет выбора, кроме как…

– Мне просто нужно время! – выпалила я, прежде чем она успела произнести самые страшные слова. – Отдохнуть, восстановиться. Пожалуйста, матушка.

Она сжала губы, словно борясь с собственной совестью. Я застыла, впившись взглядом в ее лицо, не смея дышать в ожидании решения. Глаза ее, глубоко сидящие в сетке морщин, смотрели цепко и ярко. Я держала спину прямой, изо всех сил стараясь не выдать отчаяния. Но лгунья из меня никудышная.

– Эта школа – мой дом. Вся моя жизнь.

В немой мольбе я сложила руки на коленях ладонями вверх. На запястье, где задрался рукав, блеснул маленький белый шрам.

– Время, значит, – наконец сказала она, и мои веки дрогнули от облегчения. – Годичный отпуск. Однако, если боли после этого не пройдут, боюсь, мне не останется выбора, кроме как исключить вас из ордена.

Я сглотнула подступивший к горлу ком. Год. Я рассчитывала на неделю, месяц от силы, но год… И все же это лучше альтернативы – быть исключенной окончательно. А ведь она, я уверена, собиралась сделать именно это.

Она мягко похлопала меня по руке.

– Это для вашего же блага, дорогая моя. Вы играете в опасную игру. У моего дяди было больное сердце, знаете ли. Он тоже был прядильщиком. Мы уговаривали его оставить это дело, иначе он убьет себя.

Я ждала, не в силах вымолвить ни слова.

– Он не послушался, и теперь его нет в живых,– добавила матушка медленно и с расстановкой. Она пристально посмотрела на меня.– Магия, дорогая моя, не для слабых сердцем.