Полная версия:
Дмитрий Савченко Осколки февраля
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
Лето в лагере «Савел» стало похоже на длинный, сладкий сон – таким оно казалось мне, когда рядом со мной почти всегда была Алиса.
Сначала мы просто иногда начали пересекаться утром в столовой, кивая друг другу через стол. Следом – случайно садились рядом. А потом уже ждали друг друга перед завтраком, чтобы занять места рядом, будто это было что-то само собой разумеющееся.
– Ты опять не ешь манку? – ухмылялся я, наблюдая, как Алиса аккуратно отодвигает тарелку с ненавистным блюдом.
– Ни за что, – она скривила нос. – Лучше уж голодная.
– Драматично, – смеялся я, но тут же протягивал ей свой бутерброд.
Так и повелось: вместе на завтраке, обеде и ланче. Вместе на волейбольном поле, где Алиса, несмотря на хрупкость, отчаянно бросалась за мячом, а я подстраховывал ее сзади, ловя каждый ее взгляд через плечо. Вместе на творческих мастер-классах, где она безуспешно пыталась рисовать что-то сложное и красивое, а я изображал карикатуры на вожатых, заставляя ее смеяться так, что ей приходилось откладывать кисть.
Вечера стали нашим временем. У костра, когда отблески пламени играли в ее карих глазах, мы говорили обо всем – о книгах, о музыке, наконец о кино. Однажды она потащила меня на очередной киносеанс – «Звездные войны. Эпизод IV».
– Вот смотри, – ее голос звучал горячо, когда Люк Скайуокер впервые брал в руки световой меч. – Это же гениально! Не просто фантастика, а история о выборе, о свете и тьме внутри каждого. И музыка!..
Я слушал, улыбаясь. Мне нравилось, как она говорила о вещах, которые любила – будто они были живыми. Она рассказала о своих родителях, школьных друзьях, о лучшей подруге – Насте, с которой они каждое лето проводили в деревне и с тех пор дружат, словно сестры.
А потом была «Тереза Ракен».
– Ты правда прочитала? – удивился я, когда она вытащила книгу из сумки.
– За ночь, – призналась Алиса. – Не могла оторваться.
И мы провели за обсуждением весь вечер. Она говорила о том, как Золя безжалостно обнажает человеческую природу, о фатальности, о страсти, которая губит. Алиса цитировала целые абзацы, а я ловил каждое слово, постоянно парируя ее доводы о качестве данного произведения, так как все еще придерживался альтернативного мнения.
На дискотеках мы танцевали, все еще смешно и неумело, пока не сбивались с ног. Алиса кружилась под быстрые ритмы, а я ловил ее за руку, когда она теряла равновесие.
– Ты похожа на мотылька, – сказал я как-то.
– А ты – на медведя на роликах, – засмеялась она в ответ, – а нет, стой, ты же мамонтенок.
– Лучше уж медведь на роликах, – запротестовал я.
– Кстати, почему ты мамонтенок?
Мне так не хотелось рассказывать ей эту глупую историю, но я не мог отказать ее умоляющим глазам. А еще я не мог ей врать, просто не мог… поэтому пришлось вывалить все.
– А мне нравится, – сказала она, когда я закончил, – «художник» звучит безлико, а «мамонтенок» придает жизни. Только какой ты мамонтенок, ты вон какой двухметровый слон.
– Двух метров во мне явно нет, – поправил я.
– Занудный слон, – она показала язык, – так вот. Какой ты мамонтенок? Ты уже полноценный мамонт!
В этот момент я вдруг осознал: эти дни, наполненные ее смехом, ее словами, ее присутствием – стали для меня важнее, чем все лето до этого. И я надеялся, что она чувствует то же самое.
– Мамонт? – удивленно спросил я.
– Да, это очень красиво.
Момент был трогательным, но я был не в силах сдержать смех.
– Что же тут красивого?
– Я учу французский, «Ma mont» переводится как «Моя гора», – она очень мило улыбнулась, – А ты… моя гора, с тобой мне спокойно, я знаю, что смогу укрыться за тобой от любой угрозы.
Я ответил на улыбку. Наверное, это был идеальный момент для поцелуя, но мы были робкими и стеснительными, поэтому никто не решился на этот шаг. Забавно, что кто-то в это время лишался девственности в соседнем домике, пока мы боялись даже легкого прикосновения губ.
***
Смена подходила к концу, и с каждым днем воздух наполнялся горьковатой сладостью скорого расставания. Мы с Алисой все так же проводили вместе каждую возможную минуту – купались в теплом море, загорали на деревянных мостках, смеясь над неудачными прыжками других ребят, и даже ночью прокрадывались к озеру, чтобы смотреть на звезды, отражающиеся в черной воде, и поговорить о наших мечтах.
Но между нами все еще оставалась невидимая граница. Мы так и не поцеловались.
Были моменты, когда казалось, что вот-вот, сейчас – когда мы оставались одни у потухающего костра, или когда Алиса, смеясь, спотыкалась и хваталась за мою руку, или когда после дискотеки мы шли обратно в тишине и наши шаги сливались в один ритм. Но что-то останавливало. То ли страх испортить то, что уже было, то ли что-то еще.
А потом я узнал, что Алиса живет не просто в другом городе, а в Новосибирске, практически на другом конце страны. Я понимал, как это далеко, потому что моя мама была из тех краев, из Барнаула. При это мы ни разу туда не ездили.
– Ты серьезно? – я засмеялся, думая, что это шутка, но ее взгляд был спокойным и чуть грустным.
– Серьезно. После лагеря я сразу улетаю домой. У нас даже автобусы отсюда разные.
Я кивнул, стараясь не показать, как тяжело мне это слышать.
Последний вечер мы провели бродя по опустевшей территории лагеря, вспоминая самые смешные моменты. Говорили обо всем, кроме того, что действительно важно.
– Держи, – я протянул ей листок из моего альбома, перед тем как мы отправились по своим домикам.
– Какая прелесть: R2-D2 и C-3PO! – сказала она с искреннем удивлением, глядя на мой рисунок, с которым я когда-то собирался подойти к ней, – Какая красота!
Я улыбнулся, не веря ее словам, но мне было приятно. Как приятно было видеть радость в ее глазах, видеть ее улыбку.
А утром был автобус, чемоданы и тяжелое молчание.
– Ну… – Алиса затягивала ремешок своей сумки, не поднимая глаз. – Не забывай меня.
– Конечно нет, – я улыбнулся, хотя внутри все сжалось.
Она вдруг резко вытащила из кармана бумажку и протянула мне.
– Вот мой номер. Позвони, когда сможешь.
Я взял листок, но тут же почувствовал, как лицо горит.
– У меня… нет телефона.
Алиса замерла на секунду, затем рассмеялась – невеселым, но теплым смехом.
– Ну конечно же у тебя нет. – Она порылась в сумке, достала ручку и на обратной стороне той же бумажки быстро написала что-то. – Тогда вот адрес. Присылай письма.
– Обязательно.
– А еще с тебя мой портрет, – она кокетливо улыбнулась.
– Как только моего навыка хватит, чтобы передать твою красоту, то сразу.
Она покраснела, это был мой первый озвученный в ее адрес комплимент.
– Обещаешь?
– Обещаю.
Мы обнялись – крепко, как будто пытались запомнить это на ощупь. Пахло от нее солнцем, морем и чем-то еще, что теперь будет ассоциироваться только с ней. Потом она села в автобус, помахала мне в окно, а я стоял и смотрел, пока машина не скрылась за поворотом. В кармане у меня лежала бумажка с адресом, которая одновременно грела мою душу и обжигала мое сердце.
Глава 2
Поезд тормозил, скрипя колесами, и я ловил взглядом знакомые улицы. Лагерь, Алиса, последний вечер у костра – все это уже казалось каким-то далеким сном.
На перроне меня ждал отец. Один.
– А мама где? – спросил я, еще не осознавая тревоги, но уже чувствуя, как что-то внутри сжимается.
– В машине, – коротко бросил отец и взял мой рюкзак.
Мы шли через вокзал молча. Отец не спросил, как лагерь, не поинтересовался, хорошо ли я доехал. Он просто шагал впереди, ссутулившись, будто под невидимым грузом.
Старый темно-синий «Форд» стоял на парковке, нагретый солнцем. Я сел на пассажирское сиденье, запах бензина и старой кожи встретил меня как старого знакомого.
Я оглядел салон. Сзади – пусто. На переднем сиденье – ни сумочки, ни знакомого платка.
– Пап... а где мама? – снова спросил я, и на этот раз в голосе прозвучала тревога, которую я уже не мог скрыть.
Отец не ответил. Рывок ключа, и двигатель с хрипом ожил. Он резко тронулся с места, будто пытаясь убежать от моего вопроса.
Минуты три мы ехали в тишине. Потом отец резко свернул на обочину, заглушил двигатель, очень крепко сжал руль и сказал:
– Мама нас бросила.
Слова повисли в воздухе.
– Что?..
– Уехала. Оставила записку. – Отец достал из кармана смятый листок, передал мне.
Почерк матери. Всего несколько строк:
«Простите. Я больше не могу. Не ищите меня».
Я перечитал три раза. Потом поднял глаза на отца – тот смотрел в лобовое стекло, словно надеясь увидеть вдали ответ.
– Когда?
– Сразу, как ты уехал.
Три месяца. Пока я смеялся с Алисой у озера, пока мы обещали писать друг другу – здесь, в моем доме, рушилось все.
– Куда она уехала?
– Не знаю. – Голос отца дрогнул. – Вещи свои не забрала. Денег взяла не много. Просто… исчезла.
Я сжал записку в кулаке. В голове стучало: «Как же так? Почему?». Но вопросов было больше, чем ответов.
Отец снова завел машину.
– Все. Едем домой.
Домой.
Туда, где теперь не будет маминых блинов по утрам. Где ее смех не будет доноситься из кухни. Где в прихожей больше не пахнет ее духами.
Я закрыл глаза. В кармане у меня лежал листок с адресом Алисы. Но сейчас я не мог думать о письмах. Я даже не знал, о чем думать.
***
Дверь скрипнула. Квартира встретила затхлым запахом застоявшегося воздуха и громким звуком телевизора. На диване, обложенный подушками, сидел дед. Он даже не обернулся, только хрипло бросил:
– Ну, вернулись…
Его руки, покрытые коричневыми пятнами, лежали на коленях, а взгляд уныло уставился в мерцающий экран, где показывали какую-то передачу про рыбалку.
Я молча поставил рюкзак в угол.
Дед был единственным, кто никогда не унывал в этом доме. Мы всегда ладили – дед учил меня строгать дерево, рассказывал армейские байки (немного приукрашенные, конечно), а я слушал, забывая обо всем. Но сейчас даже он выглядел потухшим, будто его ворчливая, но живая душа накрылась тяжелым одеялом безнадеги.
Отец прошел на кухню, громко хлопнув дверцей холодильника.
– Опять ничего нет… – пробормотал он.
Я знал, что «опять» – это последние три месяца. Три месяца, как мамы больше не было в этом доме.
На столе лежала открытая пачка макарон и пустая банка из-под тушенки.
Внезапно телевизор погас. Экран мигнул и застыл черным зеркалом, отражая деда – усталого, сгорбленного, чужого самому себе.
Он вздохнул – глубоко, надрывно, как перед прыжком в ледяную воду.
– Будете есть яичницу?
– Сделаю сам, – сказал я, но дед махнул рукой, и в этом жесте была упрямая, почти отчаянная забота.
– Яйца-то я хоть пожарить могу. Черт возьми, не инвалид еще.
На кухне зашипело масло – резко, обиженно. А в коридоре отец достал телефон, посмотрел на входящий номер, ответил… и через секунду с силой бросил трубку.
Звук был коротким – но в нем слышался весь этот разваливающийся мир.
«Долги», – пронеслось у меня в голове.
Отец, еще год назад, ходил с улыбкой, обещая «новый этап», «партнерство с крупными игроками», «мы скоро купим дачу у озера».
А потом – звонки в три ночи. Шепоты за дверью. Потом – скандалы, которые он уже не пытался заглушить.
И в один день дед переехал к нам.
«Продали его квартиру», – понял я тогда.
Дед вернулся с тарелкой. Яичница была чуть пережарена, края подгорели, но запах – тот самый, домашний – ударил в нос с такой силой, что глаза защипало.
– Ешь, пока горячая.
Я опустился на стул, медленно тыкал вилкой в желток, который уже не лился, а крошился. В голове крутилось одно и то же, как заевшая пластинка:
«Мы же были счастливы. Или только казались? Почему она ушла? Что мы пропустили?».
Отец молча уселся напротив, протянул руку к своей порции яичницы. Его взгляд блуждал где-то далеко – может, в том мире, где еще все можно исправить.
Дед достал из кармана потрепанную пачку «Беломора», вытащил одну цигарку и начал крутить ее между пальцами – не зажигая. Просто вертел, будто в этой привычной механике искал спасение.
– До школы неделя, – сказал я вдруг, чтобы разорвать эту тишину.
– Угу, – хрипло отозвался дед, не поднимая глаз. – Повезло тебе.
Я не ожидал, что когда-нибудь буду ждать первого сентября. Но тогда мысль о звонках, уроках, шумных коридорах казалась спасением. Хоть что-то, что выдернет меня из этого кошмара.
Мы сидели втроем. Три мужчины. Три тарелки. Два отца и два сына. И гробовая тишина между нами, будто каждый боялся первым признать: дом трещит по швам.
Где-то в глубине моего рюкзака лежал сложенный вчетверо листок с аккуратно выведенным адресом – Алисы.
Но писать ей сейчас… Как?
Что написать?
«Привет. У меня нет телефона, моя мама сбежала, а отец в долгах по уши. Как твои дела?».
Нет. Лето кончилось. По-настоящему кончилось.
***
Школа не стала спасением.
Первые недели сентября я еще пытался играть роль «обычного» парня – перекидывался с друзьями дурацкими фразами из «Нашей Rаши», смеялся над новыми приключениями Мишки (который, несмотря на жару, уже в октябре мог начать ходить в шапке-ушанке). Дворян, как всегда, щеголял новым Sony Ericsson с камерой и вставлял умные слова вроде «девальвация» и «реновация», хотя сам толком не понимал их смысла.
Наверное, стоит поподробнее остановиться на моих школьных друзьях. Мишка человек добродушный, но немного простоватый. Семья у него вся из деревни, в город перебралась незадолго до его рождения и так и не смогла до конца ассимилироваться к столичной жизни. Шутки у него было жутко плоскими. Но зато нас многое объединяло – нам обоим родители отказывались покупать мобильники, в глубине души мы были добрыми и отзывчивыми, и у нас были хорошие добрые обычные семьи (до текущих событий). Когда мы шли в парк, то Мишка обязательно находил способ облажаться – то проваливался в сугроб, то падал с крыш гаражей, по которым мы бегали, то задирал старшеклассников, которые тут же начинали гонять его по округе. А еще он много мечтал – хотел посмотреть мир, научиться делать фокусы, попробовать все виды газировки на свете. Сейчас я ужасно скучаю по этому добряку.
Дворян, он же Борис, был наоборот из состоятельной семьи. История возникновения его клички, которая стала ему вторым именем, была весьма занятной. Бориса мы сначала звали Борян, тогда нам казалось это круто. Но все его высокопарные выходки и дикий снобизм вынуждали нас высмеивать его дворянские повадки, соответственно, Борян быстро превратился в Дворяна. Он тоже был неплохим человеком. В глубине души. Но до этой глубины нужно было докопаться. Несмотря на свой социальный статус, он был довольно скупым и жадным. Когда мы, будучи в младших классах, на последние деньги с Мишкой покупали сухарики и газировку, Дворян свои откладывал, зная, что мы поделимся. А мы и делились. Но зато мы часто тусовались у Дворяна после школы: рубились в GTA: San Andreas на его PlayStation 2, слушали и спорили, кто круче – Linkin Park или System of a Down (даже подумать страшно, как долго бы они смеялись, узнав про мои танцы под МакSим).
Мои попытки вести обычную жизнь долго не продлились, к октябрю я перестал вылезать из дома. Школа, друзья, видеоигры, даже рисование – все стало казаться бессмысленным. Я приходил, отсиживал уроки, не слыша ни слова из того, что говорили учителя, а потом шел домой, зарывался в старый семейный альбом и рассматривал фотографии матери.
Вот она смеется на море. Вот печет торт на мой день рождения. Вот держит меня, пятилетнего, за руку у елки. Я зарыдал. До того момента я не плакал лет с восьми, но тут не сдержался. Я искренне не мог понять, почему она ушла.
Отец почти не появлялся – то ли работал, то ли скрывался от кредиторов. Дед сидел на кухне, курил «Беломор» и иногда ставил передо мной тарелку с яичницей.
– Хватит киснуть, – ворчал он. – Мужиком становись.
Но как? Вопрос риторический.
В ноябре выпал снег – раньше обычного. Хлопья медленно падали за окном, и я вдруг вспомнил Алису. Я ведь обещал писать. Я достал из учебника по алгебре замятый листок с ее адресом, разгладил его на столе и долго смотрел на аккуратные буквы. Что я могу ей сказать? Я взял тетрадный лист, взял ручку и начал:
«Привет, Алиса.
Прости, что берусь за письмо только сейчас. Эти несколько месяцев я не мог собраться с духом, переписывая это письмо в уме десятки раз.
Когда я вернулся из лагеря, дом встретил меня не родными объятиями, а ледяным молчанием. Мамы не было. Осталась лишь записка, несколько безразличных строк, которые перечеркнули всю мою прежнюю жизнь. Она просто ушла. Без объяснений, без прощаний, оставив за собой пустоту, в которой отец и я пытаемся не задохнуться. Теперь я отчасти понимаю, что осознал Энакин Скайуокер, потеряв свою мать.
Мы продали квартиру деда в прошлом году, и теперь живем вчетвером – я, отец, дед и это гнетущее, мертвое молчание, которое звенит в ушах громче любого крика. Отец погрузился в долги и собственное отчаяние, а я… я пытаюсь найти опору в памяти о тех днях, что провел с тобой.
Иногда мне кажется, что наше лето в лагере было словно яркая вспышка света – последняя перед тем, как все поглотила тьма. Я ловлю себя на том, что мысленно возвращаюсь к нашему костру, к шепоту сосен, к твоему смеху, который казался таким же естественным, как шум озера. В эти моменты боль отступает, и я снова чувствую себя тем парнем, который верил, что все возможно.
Я не знаю, зачем пишу тебе все это. Наверное, потому что ты – единственный человек, с которым мне не страшно быть уязвимым. Мне хочется верить, что где-то там, за тысячами километров, ты все еще помнишь наши разговоры под звездами. Что они были для тебя так же важны, как и для меня.
Если ты не захочешь отвечать – я пойму. У каждого своя жизнь, свои заботы. Но просто знай: твое присутствие в моей памяти стало тем лучиком, который помогает мне продираться сквозь эту темноту».
Нужно было оставить внизу подпись. Я начал медленно вписывать свое имя «Ма…». Не знаю, что щелкнуло во мне в этот момент, но закончил я по-другому: «Mamont».
Я перечитал письмо, свернул листок вчетверо, заклеил конверт и на следующий день опустил его в почтовый ящик у школы.
Теперь оставалось только ждать. Если ответа не будет – ну что ж. Значит, еще одна потеря. Но если будет… Я почувствовал что-то похожее на надежду.
***
Дни тянулись медленно, как резина. Я механически ходил в школу, отвечал на вопросы учителей, но мои мысли витали где-то далеко. Я ловил себя на том, что по пять раз перечитывал один и тот же абзац в учебнике, но так и не понимал смысла.
Друзья пытались меня растормошить.
– Марк, давай уже вылезай из своей раковины! – ворчал Дворян, бросая в меня скрученную бумажку с надписью: «Проснись, Нео!». – Мы в субботу собираемся у меня, будем смотреть «Пиратов Карибского моря» на DVD. Ты просто обязан прийти.
Мишка, не отличавшийся деликатностью, действовал проще – хватал меня в школьном коридоре под руку и тащил в парк:
– Давай, депрессуха, будем снежки лепить!
Но даже их усилия разбивались о ледяную стену моей апатии.
Учителя начали замечать, что я – тот самый парень, который раньше хоть и не блистал знаниями, но хотя бы участвовал в уроках – теперь сижу, уткнувшись в одну точку. Классная руководительница позвонила отцу, но тот лишь сухо бросил в трубку:
– Разберемся.
И, конечно, не разбирался.
Я почти смирился с тем, что ответа от Алисы не будет. Может, она забыла меня. Может, ее жизнь теперь слишком яркая, чтобы вспоминать про какого-то парня из лагеря. Может, она так сильно обиделась на длительное молчание, что разорвала конверт с моим письмом в клочья, не удосужившись прочесть.
Но однажды, вернувшись из школы, я увидел на кухонном столе конверт. Белый, чуть помятый по углам, с красивым почерком в графе «Кому». Сердце екнуло. Я схватил письмо, заперся в комнате и открыл его дрожащими пальцами. Оно пахло ее духами – легкими, цветочными. Я закрыл глаза, вдыхая этот аромат, и на секунду мне показалось, что я снова сижу с ней у костра. Внутри конверта я нашел небольшой симпатичный вязаный темно-синий браслет.
«Привет, Марк!
Получила твое письмо. Не поверишь – руки дрожали, когда распечатывала конверт. Я так долго его ждала, что уже почти отчаялась и начала рисовать в своем воображении самые страшные картины. В моей голове поселилась горькая мысль: «Он просто решил меня стереть из своей жизни, вычеркнуть, как случайный эпизод». Было очень больно и обидно, я не скрою. Каждый день проверяла почту, а в ответ – лишь тишина. Эта тишина заставляла сердце сжиматься от тревоги.
Но теперь, держа в руках твои строки, я все поняла. И мне стало так горько за свои глупые подозрения и так бесконечно жаль, что тебе пришлось столкнуться с таким испытанием. Прости меня, пожалуйста, за эти мимолетные обиды. Жизнь, видимо, действительно вносит свои жестокие коррективы, о которых мы с тобой, сидя у костра, даже не подозревали.
Я тут пытаюсь жить своей обычной жизнью, погрузиться в привычную суету с головой, чтобы не так сильно ощущалась эта пустота. Школа, уроки, учебники… И знаешь, происходит удивительное – у меня все стало получаться. Я будто бы обрела какую-то невероятную сосредоточенность и стала лучшей ученицей в классе! Ирония судьбы, да? Раньше я бы сама посмеялась над такой перспективой, а теперь смотрю на свои оценки и не верю своим глазам. Видимо, это и есть то самое взросление, о котором нам так часто говорили. Оно приходит неожиданно и меняет все.
А на улице у нас уже зима. Самый настоящий снег укутал город. Я почти каждый вечер прихожу на каток. Там под звуки музыки лед кажется волшебным полотном. И я научилась выписывать на нем не просто круги, а почти что картины (не такие красивые, как у тебя, конечно). Представляешь, я даже освоила «ласточку»! Руки в стороны, одно лезвие на льду, ветер в лицо… В эти секунды кажется, что вот-вот оторвешься от земли и улетишь высоко-высоко. В такие мгновения я чувствую себя свободной и безумно живой.
И почему-то именно в эти секунды полета мои мысли неизменно возвращаются к тебе. К нашему лагерю, к теплым летним вечерам. Это было не так давно, но порой кажется сном, прекрасным и ярким, словно из другой, невероятно счастливой жизни. Ты стал для меня частью того незабываемого лета, частичкой тепла, которое я храню в самом сердце.
Я так рада, что ты написал. Что наше лето – это было что-то настоящее, а не мимолетный сон. И я хочу быть для тебя поддержкой сейчас. Я не знаю волшебных слов, которые могли бы унять твою боль, но я связала для тебя один маленький амулет. Это простой браслет, ниточка за ниточкой. Вплетая в него каждую петельку, я думала о тебе и мысленно желала тебе сил, мужества и света в конце этого тоннеля. Носи его, пожалуйста. И когда тебе будет особенно тяжело, просто посмотри на него. Пусть он напомнит тебе, что где-то далеко есть человек, который в тебя верит, который помнит твою улыбку и кто искренне ждет твоего возвращения к жизни.
Я очень надеюсь, нет, я верю, что наша история на этом не закончится. Что однажды судьба снова сведет нас где-нибудь на том же катке, на вокзале в незнакомом городе или просто на улице под падающим снегом. И мы просто улыбнемся друг другу, как тогда, летом.
Держись, Марк. Ты сильный. Ты справишься.
Твоя Алиса».
Рядом с подписью красовался след от губной помады. Она поцеловала письмо. Видимо, романтичная подпись с «моей горой» сработала.
