Дмитрий Савченко Осколки февраля

Соответственно, перспектива лагерной дискотеки не вызывала у меня ничего, кроме содрогания. Мысли о необходимости общаться с незнакомыми людьми, танцевать под приторную музыку, да еще и в ярко освещенном помещении – все это вызывало у меня какой-то затаенный глубинный страх.

Но однажды Заяц все-таки сумел подобрать ключик к моему упрямству. Он предложил променять очередной просмотр звездных войн на «настоящую тусовку», смутно намекнув, что раздобудет пару бутылок пива, и уж тогда нам точно будет не до скуки. Поменявшись сменой с другой вожатой, он действительно явился с желанной добычей. Однако веселья не случилось. Мой первый глоток оказался отвратительным – горьким, кислым пойлом, которое и близко не стояло с тем божественным нектаром, каким его малевали в фильмах (в будущем, впрочем, я свое мнение пересмотрю). И едва мы начали ощущать смутные проблески той самой «проникающей в душу» радости, нас тут же вычислили по запаху и поволокли на ковер. С Зайца, кажется, даже вычли штраф из зарплаты. Меня же просто отчитали и пригрозили немедленно сообщить все родителям. На тот момент это прозвучало как самый страшный в мире приговор – я был уверен, что мать просто уничтожит меня за такой проступок. К алкоголю в лагере я больше не прикасался.

Время текло мучительно медленно. Ни одно лето в моей жизни не тянулось так невыносимо долго, как первые два месяца в лагере «Савел». Каждый день был похож на предыдущий, образуя одно бесконечное, монотонное полотно. Но вот наступила третья смена, и все перевернулось с ног на голову.

***

– Пора собирать малышню, – сказал мне Заяц, практически втирая бычок в импровизированную пепельницу из жестяной банки.

– Ты гасишь огонь или пытаешься его добыть? – пошутил я, но он лишь посмотрел непонимающим взглядом.

Мы пошли открывать дверь в «кинотеатр».

– Ни за что не угадаете, что у нас сегодня в программе! – приветствовал Заяц ребятишек, которые впервые входили в эту дверь.

– Зато я угадаю… – произнес я вяло с недовольной миной на лице и прошел внутрь, не дожидаясь пока зайдет молодняк.

Качаясь на стуле, я листал свой альбом, вглядываясь в наброски на оставшихся листах (большинство я вырвал, чтобы отдать довольным заказчикам их перерисованные фотографии): сосновый бор – я нарисовал его в один из первых дней – поспешный, корявый рисунок все равно умудрялся передавать дух этого места, мне он очень нравился. На следующей странице были ворота лагеря. Любые строения давались мне непросто, если я рисовал их карандашом, а не красками. Каждый раз я сочувствовал архитекторам, пытаясь вывести хоть что-то похожее на бумаге. Ужасный рисунок. Вдруг я вздрогнул.

– Давным-давно в далекой-далекой галактике! – заверещал телевизор под рукоплескания детей.

– Давным-давно, но каким-то образом в будущем… – прошептал я сам себе под нос избитую шутку и продолжил листать. На очередном листе была срисованная фотография двух девчонок. Им рисунок не понравился, и они отказались его забирать. Хотя как по мне получилось неплохо. Возможно, даже слишком похоже, поэтому и не понравилось. Наверное, я слишком ярко подчеркнул мощный подбородок одной из них и не совсем маленький нос другой. В тот момент я понял, что, возможно, реалистичность передачи реальности не главное в живописи.

В это время Заяц что-то мне шептал и подшучивал над фильмом, но я его уже не слушал. На третий месяц нашего знакомства его треп превратился для меня в белый шум. Заяц был тем человеком, который мог болтать и болтать, при этом ему совершенно не было дела до того, слушают его или нет. Вдруг он замолк, а затем сделал замечание шумной парочке в первом ряду, активно обсуждающей, какой же дроид все-таки полезнее в доме – ремонтный или протокольный. Воистину самый настоящий спор гуманитария с технарем. Я ухмыльнулся и продолжил. Морской пейзаж – как же отвратительно у меня получались вода и волны. Айвазовский чертов гений, какому морскому дьяволу нужно продать душу, чтобы так живо передать эту поистине впечатляющую стихию?

Я откинулся на стуле еще сильнее, до опасного упора, так что мои ноги едва касались пола, а спинка с тихим скрипом упиралась в прохладную стену. Это был рискованный трюк, суливший неминуемое падение, но за бесчисленные часы просмотров я сросся с этим стулом, достигнув с ним почти что дзена – мы были единым, шатким, но удивительно устойчивым организмом.

Сквозь туманные размышления о маринах Айвазовского я неожиданно погрузился в глубины памяти – в тот день, когда мама впервые привела меня в Третьяковскую галерею. Уловив во мне искру интереса к живописи, она решила показать мне святыню – во всяком случае ту, до которой можно было добраться на метро и автобусе. Сама она в искусстве не смыслила и, пытаясь скрыть скуку, прикрывала рот рукой, зевая перед шедеврами, перед которыми замирали другие посетители. Не могу сказать, что и меня тогда охватывал священный трепет перед каждым полотном, но невидимый заряд, семя будущей страсти, которое было посеяно тогда глубоко в душу – его хватило на многие годы вперед.

Второй раз я оказался там уже с классом, на обязательной школьной экскурсии. Я шел с предубеждением, уверенный, что повторение не произведет и половины прежнего эффекта. Как же я ошибался. Все изменил гид – немолодой мужчина с горящими глазами, который рассказывал о красках, стилях, судьбах художников с таким жаром, что застывшие изображения начинали дышать, двигаться, жить. Простая прогулка по залам превратилась в захватывающее путешествие по десяткам параллельных вселенных.

Одноклассники моего внезапного энтузиазма, увы, не разделяли. Вскоре меня прозвали Художником. Почему это считалось обидным – известно лишь высшим силам. Поскольку на всю школу висела одна-единственная, нарисованная акварельными красками картина – детский рисунок маленького мамонтенка с соответствующей табличкой, стоило мне пройти мимо с ребятами, как они с громким хохотом начинали в него тыкать пальцами: «Марк, смотри, не пропусти шедевр!», «Как думаешь, в какую сумму оценивают эту работу?», «А ты так сможешь?». Шутка следовала за шуткой, пока кто-то (скорее всего мой друг Мишка, это было в его духе) не стер последние буквы на табличке и не исправил маркером «мамонт» на «Марк». Так начался коллапс, превративший Художника в Мамонтенка. В младших классах это прозвище продержалось недолго, но по глупости я однажды поведал эту историю Зайцу (как раз в тот злополучный вечер с пивом), который, видимо, обрадовался пополнению в нашем импровизированном зоопарке и разнес ее по всему лагерю.

И вот, только я начал надеяться, что новая смена избавлена от знаний о нашем с ним зверином дуэте, как мой дорогой товарищ грубо выдернул меня из потока воспоминаний своим коронным окриком:

– Мамонтенок, плеер заело! Хлопни по нему покрепче!

Мое сознание резко дернулось и вернулось из глубин памяти в душную реальность кинозала. Я моргнул, переводя взгляд на экран: картинка и вправду застыла на самом интересном месте – посреди захватывающей гонки по пустыне, что вызвало волну возмущенного шепота и нетерпеливых вздохов среди юной аудитории. Казалось, вот-вот назреет бунт, и меня, как главного виновника задержки, разорвут на части, если я сию же секунду не верну им право лицезреть триумф юного Энакина Скайуокера.

С неохотой я поднялся со своего шаткого трона. Я медленно, словно сквозь густую толпу на вокзале, пробирался сквозь строй возбужденных зрителей, чувствуя на себе десятки осуждающих и умоляющих взглядов. Глубоко вздохнув, я с привычной силой ткнул кулаком по боку DVD плеера – повинуясь старому, проверенному жесту, который всегда срабатывал. Аппарат фыркнул, и гонка на экране продолжилась, вызвав всеобщий вздох облегчения.

Я уже начал разворачиваться, всем существом предвкушая возвращение в свой темный, безопасный угол к косому товарищу, как вдруг мой взгляд на что-то наткнулся. Зацепился. Остановился.

Старшим и средним отрядам формально не возбранялось приходить на эти просмотры. Скорее, это младших не пускали на «взрослые» тусовки, и потому для них придумали это отвлекающее мероприятие. Ребята постарше ехали в лагерь в основном ради вечерних костров и дискотек, и томиться в душной комнате над шестью заезженными фильмами ни у кого не было ни малейшего желания. Я сам напросился в помощники к Зайцу исключительно ради железного, неоспоримого алиби, чтобы не прослыть законченным социофобом и иметь вескую причину избегать главных мероприятий. Кто-то даже поговаривал, что мне доплачивают за помощь в лагере. И если здесь и оказывались редкие «средние» или «старшие», то это были обычно тихие, замкнутые одиночки, которых после пары таких вечеров кто-нибудь из вожатых все же уговаривал присоединиться к остальным.

Но сейчас здесь была она.

Девочка, чье лицо я впервые увидел в этой темной комнатушке, освещенное лишь мерцающим, желтоватым свечением экрана. И даже в этом скудном, обманчивом свете, сквозь призму моего постоянно паршивого настроения, эти глаза поразили меня в самое сердце. Темно-карие, почти черные, бездонные – я словно провалился в них, как в космическую бездну, и оказался в совершенно новом измерении. Именно тогда, в шестнадцать лет, я впервые на собственной шкуре ощутил, что такое любовь. Я познал это величайшее и жесточайшее из чувств почти за месяц до того, как узнал, что мама меня бросила, и без малого за два года до того, как своими руками лишил жизни другого человека.

***

В тот день я не подошел к ней, а лишь вернулся на свое место. Я не заметил ее сразу, потому что она зашла после меня и затем села на первый ряд. Но осознав, что малышам за ее спиной будет ничего не видно, она уселась на пол, уперлась спиной в стул, тем самым полностью скрывшись от моего взора.

Я не заговорил с ней и на следующий день, когда она пришла на просмотр второй части. Мне было так страшно и неловко. Ни одна девочка в школе не вызывала во мне ни толики того трепета, что я испытывал, глядя на эту незнакомку. Сердце мое, казалось, пылало жаром сотен вулканов. Первая влюбленность самая яркая, самая безбашенная и самая страшная. Заяц начал замечать, что киновечера я начал посещать с большим энтузиазмом, и несложно было догадаться почему.

– Да подойди ты уже, – сказал он мне во время просмотра четвертого эпизода «Звездных войн», – не дрейфи.

– К кому? – я попытался изобразить недопонимание.

– Ой, кому ты городишь? Я косой, а не слепой, чувак. Я все вижу, – он начал говорить громче, – я про ту милую дево…

– Ладно, ладно, тише, – осадил я его умоляющим тоном, – я боюсь, понял?

– Не дрейфи, Мамонтенок, Хан Соло склеил принцессу Лею, а ты чем хуже?

– Лея будет не с Люком?! – к нам обернулся самый ближний из «малышей». Глаза и рот его были широко раскрыты.

– Цыц! Не лезь, малой, смотри давай – шикнул на него Заяц, и тот сразу отвернулся, с глубокомысленным выражением лица, пытаясь предугадать последующие события фильма.

– Я даже не знаю, как ее зовут и сколько ей лет. Вдруг она сильно младше – попытался найти оправдание я, – смена новая, я еще ни с кем не знаком, чтобы узнать.

– Марк, – Заяц вдруг стал серьезным, – для этого и подходят к людям, чтобы узнать их имя.

– Но возраст спрашивать как-то неудобно.

– Тебе мама такое сказала?

– Ну…да, – ответил я, не сразу догадавшись, что это шутка. Мой товарищ закатил глаза.

– Ее зовут Алиса, ей пятнадцать, – сдался он.

– Что? Откуда ты знаешь?

– Я же вожатый, идиот, у меня есть списки.

– Точно, – мозг мой в тот момент просто отказывался работать.

Несмотря на уговоры приятеля, я так и не подошел к ней тогда, и на следующий день тоже. Когда пришла очередь шестого фильма, я уже понимал, что, вероятнее всего, она не придет сюда больше. Какой человек в здравом уме (кроме меня) будет по кругу пересматривать эту космооперу каждый вечер? Поэтому я решил действовать. Дождавшись очередного триумфа медвежат над галактической империей, когда вся мелкота поспешила покинуть «зал», я наконец подошел к ней.

– Привет, – выдавил я, пытаясь одолеть ком в горле и выглядеть хоть немного увереннее. Руки предательски дрожали, и я был абсолютно уверен, что на моем лице крупными буквами выведено: «КРИТИЧЕСКАЯ ПАНИКА». – Меня зовут Марк.

– Да, я знаю, – ее улыбка оказалась легкой и мгновенной. Девушка была на голову меня ниже. – Я Алиса.

– Э-э-э… – мое красноречие, и без того скудное, окончательно иссякло. – Откуда?

– Вожатый тебя все время зовет то Марк, то Мамонтенок, вы там довольно громко обсуждаете все на свете. – пояснила она, и в ее тоне, несмотря на внешнюю доброжелательность, я уловил едва заметные нотки упрека. – Я логично предположила, что по документам ты все-таки Марк.

– А, да? – я засуетился, чувствуя, как проваливаюсь. – Извини, просто я здесь уже третью смену подряд. Честно говоря, меня немного тошнит от этих бесконечных космических баталий, вот мы и… отвлекаемся, как можем.

В ту же секунду по ее лицу я прочел страшную истину: я только что с пренебрежительной глупостью отозвался о ее любимой саге.

– То есть «Звездные войны» тебе не нравятся? – одна ее бровь изящно поползла вверх.

– Не то чтобы совсем не нравятся! – поспешно начал я выкручиваться, чувствуя, как почва уходит из-под ног. – Просто, понимаешь, когда смотришь их в пятый раз подряд… – я замолчал, увидев по ее взгляду, что для нее пятый раз – не предел, а лишь начало большого пути.

– Тогда чего ты тут сидишь? – ее вопрос прозвучал не как вызов, а с искренним, неподдельным любопытством.

– Я, ну… помощник вожатого, – попытался я натянуть на себя тогу значительности и сразу же переборщил с важностью в голосе. – Держу молодежь в узде, так сказать.

Она окинула меня оценивающим, немного насмешливым взглядом, ясно давая понять, что, учитывая мой возраст, заявление о «молодежи» звучало более чем самонадеянно.

– Ладно, Марк, нам пора готовиться к отбою, – она одарила меня еще одной, на этот раз прощальной, улыбкой. – Приятно было познакомиться.

И она ушла. А я остался стоять посреди зала, стараясь запечатлеть в памяти каждую черту ее лица, пока образ не начал таять. Длинные смоляные волосы, собранные в высокий хвост, аристократически бледная кожа, тонкие черты лица, нос с еле заметной изящной горбинкой и крошечная родинка слева, под самой губой.

Я очнулся только тогда, когда Заяц позвал меня помочь закрывать комнату. Мозг, будто раскаленный двигатель, тут же запустил анализ ситуации. Требовался следующий шаг. Столь напряженной аналитической работы мой разум, кажется, не знал никогда. И через несколько секунд озарение снизошло на меня. Я схватил одну из коробок с диском.

– Не волнуйся, завтра верну, – бросил я в ответ на немой вопрос в глазах товарища.

– Я за них, вообще-то, материальную ответственность несу, – напомнил он.

– Мне на одну ночь.

– На кой черт? Под подушку прятать будешь? Не насмотрелся еще?

– Дай, ладно?

– Денежный залог оставишь? В курсе, сколько они сейчас стоят?

– Заяц, хватит нудеть, – я вдруг сориентировался. – Мне нужна только коробка. Сам диск оставлю, хорошо?

Заяц посмотрел на меня с внезапным пониманием.

– А, ну теперь ясно, – многозначительно подмигнул он. – Бери.

Но когда я выбрал нужную коробку, его лицо снова выразило полное недоумение.

– М? – ответил я его вопросительному взгляду.

– То есть ты взял не ту, где принцесса Лея в золотом бикини, а эту… с этими двумя роботами? – он хмыкнул. – Любопытные у тебя вкусы, Мамонтенок. Не осуждаю, конечно! – Он расхохотался так громко, что я испугался, как бы на шум не сбежался весь лагерь.

– Иди ты, Заяц, – буркнул я, окончательно поняв его намеки, и поспешно ретировался.

На следующий день, едва началось свободное время, я устроился в укромном уголке и принялся срисовывать двух дроидов с обложки в свой альбом. Эта идея казалась мне гениальной – я представил, как поражаю ее своим искусством, и этот жест сгладит вчерашнее неловкое недоразумение. В самых смелых мечтах я уже дарил ей ее собственный портрет, но без фотографии это было пока невозможно.

Однако, к моему великому разочарованию, этим вечером ее в кинозале не было.

***

– Осадила меня за то, что мне надоело пересматривать одно и то же, при этом сама почему-то на второй круг не пришла, – делился я негодованием с Зайцем.

– Что, дроиды не смогли унять твою тоску ночью?

– Заяц, я серьезно!

– Я тоже серьезно, попробуй Лею!

– О боже, – я закрыл лицо руками.

В последующие два дня Алиса так и не появилась на кинопросмотре. Днем же к ней подойти я не решался, она постоянно была в окружении ребят, с которыми я был не знаком. Честно говоря, к третьей смене я настолько был вымотан наплывом новых людей, что и не пытался с кем-то разговаривать, довольствуясь компанией Зайца.

– Я сегодня сам справлюсь с младшими, – сказал мне Заяц, когда я в очередной раз вставлял диск в DVD плеер, – а тебе стоит пойти на танцы.

– Почему это?

– Потому что она там, идиот.

– И что?

– И то!

– Но я…

– Иди уже, Ромео!

До сих пор не понимаю, как у него это вышло, но я взял и действительно пошел. На улице я глубоко вдохнул. Этот воздух вечером посреди леса… Не передать словами, каково было там. Обогнув главное здание, я оказался перед дверью в местный клуб. Изнутри уже доносились довольные возгласы, смех и музыка. Я собрался с мыслями и вошел внутрь.

«Тусовка» шла полным ходом – вожатые уже вытащили из подсобки древний магнитофон с колонками, обмотанными изолентой, и поставили его на выделенный под это стол. Динамики хрипели, но музыке это не мешало – из них звучали то «Тату», то «Руки вверх!», то «Звери», а иногда вдруг прорывался «Черный бумер» – и тогда вся толпа взрывалась криками. Отечественных артистов иногда подменяли иностранные хиты, особенно было много треков группы «The Prodigy». Медляков не было. Вожатые, наученные опытом первых смен – что стоит заиграть медленной песне, все тут же смущенно сбегают с танцевальной зоны и ждут – выкинули их все из программы и оставили только зажигательную попсу.

Пол в клубе был деревянный, потрепанный сотнями ног, липкий от разлитой газировки. На стенах – гирлянды из флажков и остатки воздушных шаров с прошлого года. Окна распахнуты настежь, но внутри все равно было душно – смех, крики, запах пота, дезодоранта и приторных духов. Младших тут не было, зато средние уже вовсю «зажигали» – кто-то пародировал движения из клипов, кто-то неуклюже крутил девочек в танце. В углу стояла пара, которая «встречалась» третьи сутки и теперь притворялась, что им неинтересно происходящее. Большинство старших держались особняком. Парни в спортивных штанах и майках «Adidas» бросали оценивающие взгляды на девушек в джинсах с заниженной талией и топиках. Кто-то выходил курить за угол, кто-то тихо материл вожатых, которые заставляли всех участвовать в «танцевальном батле». Остальные же включались в происходящее без лишнего снобизма.

Я вошел в тот самый миг, когда мощные динамики изрыгнули особенно популярный в то время и еще свежий хит «Каламбия Пикчерз не представляет» группы «Банд’Эрос». Танцпол мгновенно взорвался. Казалось, само пространство заколотилось в судорожном экстазе – все, от «средних» до вожатых, прыгали, кричали, взмахивали в такт руками. Это была настоящая феерия безудержной радости, стихия, которую я был еще не готов ни понять, ни принять.

В небольшом зале я быстро отыскал Алису. Она танцевала рядом с каким-то худощавым, невероятно высоким парнем. Рядом с ним она смотрелась хрупкой мартышкой рядом с жирафом – да, двигалась она несколько нелепо, угловато, и это сравнение пришло мне в голову первым. Я пристроился у края зала, среди других «старших», толпившихся у стола с газировкой и о чем-то громко спорящих. Сомневаюсь, что они сами слышали друг друга – из потока слов я выхватывал лишь обрывки вроде: «Металлика рулит! Вот бы включили что-то нормальное!». Я стоял, делая вид, что пью теплую колу, кивал в такт чужому монологу и изо всех сил старался не сверлить взглядом Алису.

Я не знал, что делать, и потому просто ждал. «Жираф» же пожирал ее глазами с таким голодным восхищением, что у меня внутри все сжималось в тугой, ревнивый комок. Меня спасало лишь одно – она сама на него практически не смотрела, а ее лицо выражало лишь вежливую отстраненность. Одета она была скромно, особенно на фоне других девушек – простая кофта с длинными рукавами, широкие джинсы. Макияж – минимальный, волосы снова стянуты в тугой хвост. Видимо, внимание более искушенных кавалеров было приковано к куда более ярким особам, и она решила довольствоваться компанией этого нескладного великана. Но как же я ему в тот момент завидовал.

Мне отчаянно захотелось сбежать. Взгляд метался от нее к выходу, и я чего-то ждал. Знака свыше, наверное. Моя и без того призрачная надежда таяла с каждой секундой. И вдруг – музыка резко оборвалась. Колонки захлебнулись тишиной. Магнитофон с отчаянным хрустом начал «жевать» пленку. Один из вожатых бросился ему на помощь, но лента запуталась в механизме намертво – требовалось время, чтобы ее аккуратно перемотать.

Пока техник возился, кто-то очень проворный сунул в освободившийся приемник кассету из запрещенной коробки «Медляк». И это был тот самый знак. Зал наполнили первые, узнаваемые с первых аккордов звуки песни, которую я, к своему стыду, знал практически наизусть. Это была любимая песня моей мамы – «Знаешь ли ты» МакSим.

«Жираф» замялся, явно не готовый к резкому переходу на лиричный медляк. Он смущенно оглянулся на своих друзей, которые уже с недовольными гримасами и возгласами «Что за сопли?» покидали центр зала. Нехотя, бросив на Алису последний жалобный взгляд, он поплелся за ними.

Алиса же застыла на месте, и на ее лице читалось явное, ничем не прикрытое разочарование – песня явно ей нравилась.

И вот тогда во мне что-то щелкнуло. Вспыхнула искра, которая мгновенно спалила сковывавшие меня цепи страха. Не теряя больше ни секунды, я мигом пронесся через весь зал.

– Позвольте пригласить вас на танец? – произнес я таким тоном, в котором постарался воспроизвести галантность джентльменов из старых черно-белых лент.

Я увидел, как ее угасающий взгляд внезапно вспыхнул вновь, наполнился живой, сияющей радостью. Это был незабываемый миг. Она не сказала ни слова в ответ, а просто молча положила свои ладони мне на плечи. Я обнял ее за талию, и мы закружились. Криво, неуклюже, постоянно наступая друг другу на ноги, но мы танцевали. Кроме нас на опустевшем паркете осталась лишь та самая «серьезная» парочка, которая, казалось, только и ждала момента, чтобы прильнуть друг к другу при всех.

– Ты знаешь эту песню? – вдруг спросила Алиса, заметив, что я тихо подпеваю.

– Знаю ли я?.. Знаешь ли ты? – «остроумно» парировал я.

– Да ты остряк, – она рассмеялась, и в ее смехе звенели колокольчики.

– Если честно, моя мама ее обожает.

Алиса снова засмеялась.

– Спасибо, – неожиданно сказала она.

Я не нашелся, что ответить, и просто крепче прижал ее к себе. Она доверчиво положила голову мне на плечо. Мы стали двигаться медленнее, плавнее и наконец перестали наступать друг другу на ноги. Сердце колотилось где-то в горле, ладони вспотели, но я был бесконечно счастлив. Такого счастья я не испытывал никогда прежде.

Песня закончилась. Кассету вернули на место, пробурчав самопровозглашенному диджею что-то невнятное сквозь зубы в благодарность за «неоценимую помощь», и музыка вернулась к своему привычному ритму. Толпа снова хлынула на танцпол, и мы перешли к дистанционному, «общепринятому» танцу. «Жираф» материализовался практически мгновенно, но, быстро сориентировавшись, что его здесь больше не ждут, ретировался, доставив мне этим несказанное удовольствие.

Вскоре дискотека закончилась. Несмотря на оглушительные свист и крики «Давайте еще одну!», всех под дружный хохот выпроводили на улицу – пора было расходиться по домикам.

***