Дмитрий Бельский Проксима

3

Бледная, как полотно, Кристина медленно открыла глаза.

Первое, что она почувствовала, — неприятную слабость во всем теле. Второе — запах. Резкий, стерильный, больничный запах, в котором смешались антисептик, холодный пластик, выстиранное белье и тревожная чистота мест, где люди слишком часто узнают плохие новости. Потолок над ней был белым. Стены тоже. Даже свет казался белым — не мягким, не теплым, а выцветшим, будто кто-то специально выкрутил из мира все краски.

Кристина лежала в больничной палате.

Прошло уже четыре часа с тех пор, как она потеряла сознание, не выдержав шквала эмоций.

С трудом повернув голову, девушка осмотрелась. Рядом, на неудобном стуле, сидел Сергей Параноик. Он выглядел так, будто за эти четыре часа постарел лет на десять. Пальто было снято и висело на спинке стула, рубашка помялась, бородка потеряла привычную аккуратность. Но хуже всего были глаза. Усталые, красные, почти пустые.

— Слава богу, проснулась, — осторожно произнес он и мягко коснулся ее руки. — Как себя чувствуешь?

Кристина несколько секунд смотрела на него, пытаясь понять, где она и почему реальность такая неприятно ватная.

— Голова кружится… Что случилось? Где я? — слабым голосом спросила она. Потом медленно повела взглядом по палате. — Похоже на морг… по крайней мере, именно таким я его себе всегда представляла.

Сергей выдохнул почти беззвучно. То ли хотел улыбнуться, то ли просто не знал, куда деть лицо.

— Ты потеряла сознание. Я вызвал скорую. Знаю, ты никогда не была в таком месте, но это больница.

— А-а-а, черт… Действительно, никогда не была.

Кристина попыталась приподняться, но голова тут же неприятно поплыла. Она поморщилась, почесала затылок — и вдруг замерла.

Память вернулась не постепенно, а сразу. Как удар.

Слова Параноика, сказанные несколько часов назад, вонзились в сознание острой пулей. Твоя мать мертва. Я не смог ее уберечь. Прости меня.

Кристина перестала дышать.

— Так это правда? — голос стал тихим, почти детским. — Ее… больше нет?

Сергей на секунду отвел взгляд. Он мог смотреть в лицо преступникам, начальству, смерти, собственным ошибкам. Но смотреть сейчас в глаза дочери погибшей напарницы оказалось почти невыносимо.

В голове у него не было ничего, кроме горькой правды.

— Мне очень жаль…

Кристина изо всех сил попыталась сдержать слезы. Сжала зубы, моргнула, отвернулась к окну. Но слезы все равно предательски блеснули на ресницах. Тело еще было слабым, а боль уже вернулась в полной силе, будто терпеливо ждала у двери палаты и теперь наконец получила разрешение войти.

— Как это произошло?! — резко спросила она. — Кто в этом виноват? Серов, сука, да?

Сергей удивленно поднял брови.

— Откуда ты про него знаешь?

Кристина повернула к нему лицо. Бледное, осунувшееся, но взгляд уже снова начал гореть — не жизнью, а яростью.

— Мама всегда делилась со мной своими делами. Позавчера она рассказала о следующем задании. Ей нужно было следить за каким-то Серовым. Видимо, очень серьезный тип. Она пообещала, что будет осторожна… — Кристина коротко, зло усмехнулась. — Но, как оказалось, не сдержала слово. В глубине души я всегда понимала, что когда-нибудь эта чертова работа ее погубит.

Она замолчала, сглотнула и уже тише спросила:

— Так как она умерла?

Параноик опустил голову. В этом движении было больше вины, чем в любых словах.

— Ей… выстрелили в спину. Предположительно, это сделал Серов.

Несколько секунд в палате стояла мертвая тишина.

Кристина смотрела на него, не моргая. Слова словно не сразу дошли до нее. Выстрелили. В спину. Не в бою лицом к лицу. Не в честной схватке. Не так, как должна была уйти Мелисса Канина, если в этом мире вообще существовало хоть какое-то чувство справедливости.

Потом Кристина тихо, но с нарастающей яростью произнесла:

— Боже, как низко, блядь… В спину? — она сжала кулаки так сильно, что побелели костяшки. — Если бы она стояла к нему лицом, этот ублюдок уже кормил бы червей. И, насколько подсказывает мне моя дедукция, вы, суки, его так и не поймали, верно?

Сергей тяжело вздохнул.

— Ты права. Но мы этим занимаемся.

— Занимаетесь? — Кристина медленно повторила слово, будто пробовала его на вкус и вкус оказался отвратительным. — Отлично. Просто замечательно. Моя мать лежит в морге, а вы «занимаетесь».

— Кристина…

— Нет, не надо сейчас этого. Не надо смотреть на меня так, будто я маленькая девочка и мне нужно дать стакан воды с таблеточкой от реальности.

Она резко вытерла слезы тыльной стороной ладони.

— Серов за все заплатит. Он еще узнает, какую страшную ошибку совершил. О-о-о, дайте мне только нож и этого мерзавца…

В голосе Кристины зазвучала настоящая, животная ярость. Не театральная, не подростковая, не из серии «я всех ненавижу» под грустный плейлист. Это была ярость человека, у которого вырвали из жизни самое важное и почему-то решили, что он будет просто плакать в уголке.

— Я ему такое устрою, что он на всю жизнь запомнит, сука. Хотя поверь мне… жить этому ублюдку осталось совсем недолго.

Сергей смотрел на нее с тревогой. Он знал эту интонацию. Слышал ее у людей, которые уже перешли внутреннюю черту и теперь просто ждали удобного момента, чтобы превратить мысль в действие.

— Кристина, я обещаю, мы его поймаем. Даю тебе слово.

— Не сомневаюсь…

Она отвернулась. Ее пальцы дрожали на краю больничного одеяла.

— Так когда я смогу ее увидеть?

Параноик замер.

— Сейчас, — тихо ответил он. — Подожди, я позову доктора. Если он разрешит тебе встать, я сразу отвезу тебя в морг.

Сергей вышел и через десять секунд вернулся с мужчиной в белом халате. Доктор был средних лет, с усталым, но доброжелательным лицом. По нему было видно: за смену он уже видел достаточно чужого горя, чтобы не задавать лишних вопросов, но профессиональная привычка все равно требовала уточнить все подряд.

— Ну что, госпожа Канина, как вы себя чувствуете? Почему плачете? Ничего не болит? Голова не кружится? Тошноты нет? Встать сможете?

Вопросы посыпались так быстро, будто он пытался не лечить, а провести блиц-опрос на выживание.

Кристина моргнула.

— Нет-нет, все в порядке. Мне намного лучше. Я уже могу встать?

Доктор внимательно посмотрел на нее. Потом на Сергея. Потом снова на Кристину. Видимо, что-то в ее лице подсказало ему, что удерживать эту девушку в палате силой — плохая идея, опасная для медицинского персонала и, возможно, для мебели.

— Да, если пообещаете, что больше не будете падать в обморок, — улыбнулся он.

Кристина слабо кивнула.

— Что ж, ваша взяла. Обещаю. Но если я не сдержу слово, знайте, что я очень старалась.

— Постарайтесь получше. У нас кровати заняты.

— Мотивируете как настоящий врач.

Параноик помог Кристине подняться. Она поморщилась, когда ноги коснулись пола, но почти сразу выпрямилась. Слабость еще держала ее за плечи, но упрямство оказалось сильнее. Она была дочерью Мелиссы Каниной. А значит, имела дурную привычку стоять на ногах даже тогда, когда нормальные люди давно лежали бы и тихо спорили с потолком о смысле жизни.

— Ну что ж… — Кристина сделала медленный вдох. — Веди меня к ней.

Через несколько минут

Параноик отвел дочь своей напарницы в морг, который находился в том же здании клиники.

Коридоры здесь были еще тише. Не больнично-тихие, где за стенами кто-то разговаривает, кашляет, зовет медсестру, роняет металлический лоток или ругается с жизнью. Здесь тишина была другой. Глухой. Окончательной. Такой, в которой даже шаги звучали лишними.

Кристина шла рядом с Сергеем и чувствовала, как каждый метр дается тяжелее предыдущего. Она хотела развернуться. Хотела сбежать. Хотела проснуться. Хотела, чтобы все оказалось ошибкой, идиотской бюрократической путаницей, чьей-то чудовищной шуткой. Но впереди была дверь, и за этой дверью лежала правда.

Сергей открыл ее.

Одного взгляда на тело было достаточно, чтобы на Кристину обрушилась новая волна горя.

Мелисса Канина лежала неподвижно. Спокойная, бледная, страшно чужая в этой мертвенной чистоте. Женщина, которая всегда казалась сильнее обстоятельств, сильнее страха, сильнее боли, теперь была просто телом под холодным светом.

Кристина прислонилась к стене, закрыла ладонью половину лица и тихо заплакала.

Трудно описать, что она чувствовала в тот момент. Да и любые слова выглядели бы слишком маленькими для такой боли. Погибла мать. Родная мать. Самый близкий, самый любимый человек на свете. Человек, который знал, когда Кристина врет, когда боится, когда делает вид, что ей все равно. Человек, который мог одним взглядом разрушить любую ее попытку казаться каменной.

Что может быть ужаснее и трагичнее?

Наверное, только осознание, что мир после этого почему-то продолжит существовать. Врачи будут пить кофе. Машины — ехать по дорогам. Люди — смеяться, ругаться, покупать хлеб и спорить в интернете о полной ерунде. А ее мамы больше нет. И вселенная даже не подавится от стыда.

— Послушай, Кристина… — тихо сказал Сергей. — Ты сильная. Ты это переживешь.

Слезы текли прямо по ее ладони. Яркие, красивые зеленые глаза превратились в два сгустка невыносимой боли и горя.

— Не представляю, как я буду жить дальше… — прошептала она. — А как же отец? Вы ему позвонили? Он в курсе?

— Да, мы сообщили. Твой отец прилетит через пару часов.

Кристина кивнула, хотя, кажется, не сразу поняла смысл сказанного. Она снова посмотрела на мать — и тут же отвела взгляд. Не потому, что не любила. Потому что любила слишком сильно.

— Я не могу здесь находиться, — сказала она глухо. — Мне нужно побыть одной. Отвези меня домой, Сергей… пожалуйста.

— Да, Кристина. Конечно.

Кристина вернулась в свою трехкомнатную квартиру.

Еще утром это место казалось домом. Теперь оно выглядело как музей жизни, которая закончилась без предупреждения. Те же стены. Та же мебель. Тот же запах. Те же вещи на привычных местах. Но все стало чужим, будто квартиру подменили точной копией, где каждая деталь специально напоминала о том, кого больше не будет.

Кристина сняла черную кожаную куртку и бросила ее в сторону кресла, но промахнулась. Куртка упала на пол. Ей было все равно. Обычно она бы раздраженно подняла ее, потому что беспорядок бесил ее почти так же сильно, как тупые люди. Сейчас же куртка могла хоть оформить ипотеку на этом полу — Кристину это не волновало.

Медленными, тяжелыми шагами, держась за стены, она направилась в свою комнату. Каждый шаг будто проходил сквозь густую воду. Внутри было пусто и одновременно невыносимо больно — странное сочетание, похожее на черную дыру, которая зачем-то научилась плакать.

Добравшись до комнаты, Кристина прислонилась к стене и сползла на пол.

Несколько секунд она просто сидела, обхватив колени руками. Потом ее взгляд упал на журнальный столик, под которым лежал старый фотоальбом.

Кристина замерла.

Фотоальбом всегда был там. Обычная семейная вещь, которую редко открывали, но почему-то бережно хранили. Внутри — прошлое. Смешное, неловкое, живое. Такое прошлое, которое обычно достают по праздникам, чтобы посмеяться над детскими прическами, странной одеждой и лицами людей, еще не знающих, что с ними сделает жизнь.

Она протянула руку, взяла альбом и открыла первую страницу.

Фотография с мамой.

Мелисса обнимала ее за плечи. Обе улыбались. Настояще, легко, без тени будущей трагедии. Та улыбка была почти неприлично живой.

Из глаз Кристины снова потекли горькие слезы.

Она пролистала еще пару страниц. Лето. Какая-то прогулка. Мама, мама, мама. Везде мама. Живая, красивая, сильная. Еще не мертвая. Еще не воспоминание. Еще не боль, упакованная в глянцевую пленку.

Дыхание сбилось.

В приступе паники Кристина швырнула альбом в противоположную стену.

Он ударился, раскрылся и упал на пол.

В ту же секунду она осознала, что натворила. Лицо исказилось от ужаса, будто она ударила не вещь, а саму память о матери.

— Нет… нет, нет, прости…

Кристина быстро подняла альбом, почти бережно прижала к груди, а потом аккуратно поставила на место. Пальцы дрожали так сильно, что страницы тихо шелестели, будто тоже плакали.

Еще через минуту она встала перед зеркалом.

Сначала Кристина просто смотрела на свое отражение и не могла поверить, что видит себя. Бледное лицо. Заплаканные глаза. Растрепанные черные волосы. Сжатые губы. Перед ней словно стоял кто-то чужой. Не Кристина Канина, не саркастичная королева черного, не девушка, которая час назад могла одним ударом уложить старшекурсника на глазах у всего МГУ.

Перед ней стоял дьявол в женском обличье, только очень юный, очень сломанный и до ужаса несчастный.

Ярость пришла внезапно.

Не как мысль. Как рефлекс. Как пожар, которому наконец дали кислород.

Кристина с размаху ударила кулаком прямо в зеркало.

Стекло треснуло и осыпалось острыми осколками. Ладонь мгновенно окрасилась кровью. Мелкие куски стекла вонзились в кожу, как нож в масло. Боль была резкой, настоящей, физической — почти желанной, потому что на секунду заглушила ту, другую, с которой невозможно было ничего сделать.

Но Кристина даже не поморщилась.

Она просто села на пол среди осколков и снова заплакала.

Слезы шли уже тише. Не рывками, не криком, а как будто из нее медленно вытекало все живое. Кровь капала с пальцев на пол. В разбитом зеркале отражение раскололось на десятки неправильных лиц. В каждом из них была она. И ни одно не знало, как жить дальше.

Спустя еще несколько минут, когда слезы почти иссякли, Кристина поднялась.

Она посмотрела на свое кривое отражение в разбитом зеркале и вытерла мокрые щеки окровавленными пальцами. Красные следы остались на коже, как боевой раскрас. Или как предупреждение.

Голос прозвучал тихо, но твердо. Почти шепотом. Почти клятвой.

— Ну все. Больше никаких слез.

В эту самую секунду раздался звонок в дверь.

Кристина вздрогнула. Несколько мгновений она стояла неподвижно, все еще глядя на себя в зеркало. Потом медленно повернулась, прошла в прихожую и, не раздумывая, открыла.

На пороге стоял высокий, стройный, худощавый мужчина лет сорока пяти в строгом костюме глубокого черного цвета.

Он выглядел так, будто только что сошел с самолета и держался исключительно на силе воли. Лицо усталое, осунувшееся, глаза красные. В одной руке — дорожная сумка, в другой — телефон, который он сжимал так крепко, словно пытался не дать реальности выскользнуть из пальцев.

На секунду они просто смотрели друг на друга.

— Папа! — выдохнула Кристина и тут же бросилась ему на шею.

Мужчина крепко обнял ее, прижал к себе так, будто боялся потерять еще и дочь.

— Кристина… как же я рад тебя видеть, дочка, — тихо ответил он.

Потом его взгляд упал на ее окровавленную руку, на красные следы на лице, на дрожащие плечи.

— Почему ты вся в крови, родная?

4

Что делает обычный студент вечером?

Гуляет, тусуется с друзьями, проводит время с девушкой, залипает в сериалы, делает вид, что готовится к семинару, а на самом деле проигрывает битву с короткими видео в телефоне.

Но только не Дима Бельский.

Ему было откровенно скучно.

Свободный вечер он проводил в классической компании старого потрепанного дивана в своей однокомнатной квартире в центре Москвы. Диван был видавший виды: просевший, местами потертый, но невероятно верный. Он принимал Диму после пар, после ночных вылазок, после странных мыслей и после тех редких попыток начать новую жизнь, которые обычно заканчивались заказом еды и философским лежанием лицом в потолок.

Квартира у Димы была небольшая, но своя. Для студента — почти неприличная роскошь. Для героя в маске — склад проблем, одежды, бинтов, чужих историй и одного темно-зеленого костюма, который висел в шкафу и делал вид, что он просто костюм, а не причина половины бессонных ночей.

Дима лежал на диване, закинув одну руку за голову, и смотрел в экран телефона. Никаких новых сообщений от Кристины. Никаких следов. Никаких совпадений. Девушка в черном, которая днем налетела на него в коридоре МГУ, словно растворилась в воздухе. В 2025 году найти человека без соцсетей было почти так же подозрительно, как найти студента, который действительно прочитал всю рекомендованную литературу.

Обычно в такие моменты Дима с нетерпением ждал звонка от лучшего друга. И этот вечер не стал исключением: телефон ожил буквально через пару минут.

Звонил, конечно же, Павел.

— Алло, — быстро ответил Дима. — Надеюсь, у тебя действительно что-то срочное? Ты отвлекаешь меня от крайне важных дел.

— С каких это пор ублажение дивана считается важным делом? — рассмеялся Павел. — Слушай, мы в субботу хотим устроить вечеринку с ребятами с нашего курса. Ты с нами?

Дима перевернулся на бок и посмотрел на потолок с выражением человека, которому только что предложили добровольно пойти туда, где много людей, шума и обязательного веселья. То есть в ад с колонками.

— Нет, Паш, извини. Вечеринки — это совсем не мое, ты же знаешь.

— Да ладно, на что я только надеялся… — театрально вздохнул Павел. — Ты все еще занимаешься поисками той девушки в черном? Есть успехи или продолжаешь ухаживать за своим верным диваном?

— Я ее так и не нашел в соцсетях.

— Как прискорбно. Да забудь ты о ней уже. Вокруг полно нормальных девчонок, а ему обязательно подавай эту темную эмо.

— Она не эмо, — упрямо ответил Дима. — Просто выглядит так.

— Более тупой логики я в жизни не слышал, Димон.

Дима сел, потер лицо ладонью и задумчиво посмотрел в сторону окна. За стеклом Москва медленно темнела, превращаясь из шумного города в шумный город с подсветкой.