Дмитрий Варяжек Дикое поле. Тень Грозного и Хозяин Юга

Диагноз «огненная горячка» в 16 веке мог означать что угодно: от жесточайшего гриппа до энцефалита или тифа. Но сейчас мне было плевать на название патогена. Мне нужно было сбить кризис.

Началась реанимация по стандартам Дикого Поля, приправленная знаниями 21 века.

Я подскочил к окнам и рывком сорвал тяжелые шторы. Ударом кулака выбил слюдяную раму. В спертую, отравленную палату ворвался холодный, колкий мартовский ветер.

Затем я сбросил с царя все эти медвежьи шкуры и пуховики. Оставил его в одной мокрой рубахе.

Он застонал, попытался свернуться в клубок от хлынувшего холода, но я жестко прижал его к кровати.

Подбежал к тазам с водой, которые оставили слуги. Слава Богу, вода была холодная, принесенная для питья. Я выхватил кинжал, распорол чистую холстину, лежавшую на сундуке, обильно смочил ее в воде и начал методично, сильно растирать тело Ивана. Лоб, шею, подмышки, пах — места, где крупные артерии проходят близко к коже. Физическое охлаждение — единственный способ сбить такой жар без антипиретиков.

Он начал биться в моих руках. Его глаза, выкатившиеся, налитые кровью, они (вдруг) сфокусировались на мне. Но он видел не меня. Он видел демона из своего бреда.

— Изыди… Изыди, Сильвестр… — захрипел царь, пытаясь вырвать руку. Хватка у него, несмотря на болезнь, была мертвой. — Володьке крест не целуют… Псы! Всех на кол… Анастасия…

Его нервная система ломалась у меня на глазах. Психоз, вызванный лихорадкой и стрессом от измены ближнего круга (бояр, которые прямо сейчас за стеной делили трон, не желая присягать его маленькому сыну), выжигал его разум подчистую. Если он выживет после этого, в его голове навсегда останется эта паранойя.

И я понял, что холодной воды мало. Нужно лезть туда, куда нормальные люди не ходят без смирительной рубашки и галоперидола.

Я навалился на царя грудью, придавив его к постели, взял его лицо в свои ледяные, мокрые ладони и ударил эмпатией.

Я не использовал морок для отвода глаз или ужаса. Я попытался пробиться в его сознание, чтобы сыграть роль химического снотворного.

Когда мой разум соприкоснулся с его… я едва не закричал.

Это было похоже на то, как если бы я сунул голову в топку паровоза, в которой вместо угля сжигали живых людей. В голове Грозного не было мыслей. Там был сплошной, визжащий, параноидальный вихрь. Я видел обрывки его детства — ненависть к боярам Шуйским, которые морили его голодом; я видел его страх за любимую жену Анастасию; я видел кровь Казани. И над всем этим нависала черная, бездонная подозрительность.

«Убьют. Предадут. Отрапят. Все».

Я стиснул зубы. Моя собственная энергетика затрещала по швам. Управлять мозгом тирана-психопата в состоянии острого бреда было сложнее, чем удерживать кровь в разорванной артерии.

Я собрал свою волю в ледяной, тяжелый пресс и начал методично давить эту горячечную бурю.

«Спи. Ты в безопасности. Трона не отдам. Спи», — монотонно, как метроном, вдалбливал я свою установку в его горящий мозг. Я гасил очаги возбуждения в коре его воспаленного мозга силой своей «бесовщины».

Это была борьба на истощение. Мой нос снова начал кровоточить. Капли моей крови, по иронии судьбы заговоренной на исцеление Архипом, падали прямо на лицо Великого Князя, смешиваясь с его потом.

Но он начал сдаваться.

Его дыхание, бывшее рваным и поверхностным, стало выравниваться. Мышцы, сведенные судорогой, расслаблялись. Глаза закатились, веки тяжело опустились.

Я держал этот ментальный тормоз еще около часа, одновременно продолжая обтирать его мокрой тканью. Холодный воздух из выбитого окна выстуживал палату, сбивая общий фон.

Наконец, когда жар начал явственно спадать под рукой (градусов до тридцати восьми, по моим ощущениям), я отвалился от кровати.

Я сполз на пол, прислонившись спиной к расписной стене, и вытянул ноги. Мое тело трясло. Голова раскалывалась, левое предплечье, вспоротое на Волге, и недавняя рана в боку ныли в унисон. Я был опустошен, словно из меня выкачали всю воду.

Но на кровати мирно, глубоко и ровно спал человек. Не бредил, не метался. Сон — лучший лекарь при интоксикации.

Я сидел на каменном полу царской спальни, вытирая кровь из носа грязным рукавом, и горько усмехался.

Я спас его. Я спас Ивана Грозного. Мучителя, тирана и создателя одного из самых страшных государств в истории. Я сохранил этого монстра для учебников.

Но я сделал это не из любви к Отечеству. Я сделал это потому, что мне нужен был должник. Должник, который носит шапку Мономаха.

А долги свои Фрол Черный взыскивать умел.

Я просидел на полу царской опочивальни до самого позднего вечера. Никто не смел войти. Слухи о попе, который сбрендил у дверей только от моего взгляда, надежно заперли эту палату лучше любых засовов.

Печи понемногу остывали. Сквозь выбитое слюдяное окно тянуло сыростью Москвы-реки, но для больного легкий сквозняк был сейчас полезнее удушливых кадильниц.

Часам к десяти вечера Иван зашевелился.

Сначала он просто глубоко вздохнул, шурша простынями. Затем медленно, с усилием открыл глаза. В них больше не было того мутного, бешеного огня. Только бездонная, выпивающая душу усталость человека, который только что вернулся с левого берега реки Стикс.

Он обвел взглядом палату. Посмотрел на разбитое окно, на сброшенные на пол медвежьи шкуры. А затем скосил глаза вниз, где в полумраке, привалившись спиной к стене, сидел я.

Я не стал вскакивать или падать ниц. Моих сил едва хватало на то, чтобы держать веки открытыми. Я просто смотрел на него.

— Ты кто таков будешь? — голос царя был слабым, скрипучим, как ржавая петля, но разум в нем уже присутствовал полностью. — И почто смердишь в моих палатах?

— Я тот, кто не дал тебе сгнить в собственных дерьме, Государь, — ровно ответил я. Попытка нагнать пиетета сейчас была бы воспринята им как слабость. Грозный уважал только силу, желательно — грубую. — Фрол Черный. С Дона. Ты меня в Свияжске видел, когда я Шуйскому ногу зашивал.

Иван нахмурился. Воспоминания пробивались сквозь туман болезни с трудом. Но его феноменальная память в итоге сработала.

— Черный… Знаткий казак. Тот, что зелье варит, — он попытался приподняться на локтях, но со стоном упал обратно на подушки. — Где лекари мои? Сильвестр где? Почему ты один?

— Лекари твои тебя крови лишали, чтоб ты помер скорее, — я медленно поднялся, опираясь руками о колени, и подошел ближе к кровати. — А попы уже кадилами махали, отпевали. Не до тебя им сейчас, Государь.

— Не до меня? — в выцветших глазах Ивана мелькнула искра старой, недоброй ярости. Паранойя, которую я вчера так тяжело давил, мгновенно подняла голову. — А до чего им?

Я чуть склонился над ним, понизив голос до шепота заговорщика.

— До делянки. Пока ты тут с чертями боролся, твои бояре в соседней палате крест целовать царевичу Дмитрию отказывались. Удельного Володьку Старицкого на трон мылят. А тебя уже списывают как товар лежалый из-за горячки.

Слова упали точно в цель.

Это был тот самый крючок, на который я собирался поймать его величество. Иван терпеть не мог измены. А измена ближнего круга в момент его слабости стала для него тем самым переломным моментом, после которого он перестанет доверять даже собственной тени.

Лицо царя побледнело еще сильнее, но теперь уже не от болезни, а от бешенства. Тонкие, потрескавшиеся губы сжались в нитку.

— Собаки… Псы смердящие… — прохрипел он, вцепившись тонкими пальцами в простыню. — Я их всех до десятого колена… На кол. В кипяток.

Он вдруг закашлялся, задыхаясь. Я быстро налил в серебряный кубок свежей воды и поднес к его губам. Он выпил жадно, проливая на подбородок.

— Ты спас меня, казак, — сказал Иван, отдышавшись, и посмотрел на меня уже иначе. Не как на дерзкого лекаря, а как на инструмент. Как на оружие. — Почто? Серебра хочешь? Али чина боярского?

Я усмехнулся. Иронично. Боярский чин в эпоху, когда начинается Опричнина, — это прямой билет на плаху.

— Серебро я и сам добуду, Государь. А чины ваши московские мне без надобности. У нас на Дону чин один — сабля острая да зелье сухое.

— Тогда чего тебе надобно, раз ты от смерти меня отговорил? — прищурился царь. — Служи мне. Будешь моим личным докой. В золоте ходить станешь. Со мной в палатах сидеть. Кто криво посмотрит — тебе на пытку отдам. Бери, я щедр к тем, кто верен.

Предложение было в духе времени. Стать серым кардиналом при психопате, личным палачом и лекарем? Искушение для любого попаданца.

Но я знал психологию этого человека лучше, чем кто-либо из его современников. Сегодня он осыпет тебя золотом, завтра ему покажется, что ты слишком много знаешь, и он сварит тебя в котле. В золотой клетке волки не плодятся. Они там становятся пуделями.

Я отступил на шаг от кровати, выпрямился во весь свой рост. В полумраке палаты, перемазанный сажей и кровью, со своими хазарскими ножами за спиной, я выглядел как демон из тех самых сказок, которых Иван так боялся.

— Я вольный человек, Иван Васильевич, — твердо, веско ответил я. — И служить тебе в холопах не стану. Я не дворовый пес, чтоб на цепи сидеть у трона.

Глаза царя расширились от такой наглости. Он попытался крикнуть стражу, но я снова, уже мягко, но непреодолимо, накинул на него морок своей воли. Не ужас, а тугое, парализующее спокойствие.

— Не кричи, царь. Выслушай. У тебя здесь, в Москве, каждый второй друг — предатель. У тебя под боком — воеводы, которые спят и видят твой конец. А там, на юге, есть Дикое Поле. И там есть мы — донцы. Мы не плетем интриг. Мы режем тех, кто идет на Русь.

Я вложил в следующие слова всю силу своего убеждения.

— Мне не нужна твоя должность лекаря. Мне нужен статус для моего войска. Ты дашь мне Грамоту. Тайную грамоту с твоей личной, черной печатью. По этой грамоте Фрол Черный и его ватага подчиняются только тебе лично. Ни воеводам, ни дьякам разрядным, ни боярам. Только тебе.

Иван слушал, затаив дыхание под моим гипнотическим давлением. Мозг политика в нем боролся с уязвленным самолюбием самодержца.

— Мы будем твоим южным щитом, — продолжал я. — Мы будем жечь ногайцев и крымчаков до того, как они дойдут до твоих границ. Мы будем испытывать новые пороха и новые пули. Не прося у тебя ни хлеба, ни людей. Ты получишь лучшую армию на границе бесплатно. А я получу не-за-ви-си-мость от твоих зажравшихся дьяков.

Я замолчал, убирая морок. Оставил его один на один с его собственными мыслями.

Холодный ветер с Москвы-реки задувал в разбитое окно, играя пламенем свечей.

Иван долго смотрел в потолок. В его голове шел сложный процесс. С одной стороны — наглый смерд, которого нужно казнить. С другой — этот смерд только что остановил его смерть голыми руками, когда вся остальная Москва уже делила его портки. И этот смерд предлагает ему верных, смертоносных псов там, где царская власть пока еще номинальна.

— Дерзок еси… зело дерзок, — наконец прошелестел царь, и на его бледных губах появилась кривая, нездоровая улыбка. Улыбка человека, который нашел единомышленника-хищника. — Токмо я чую: не брешешь. Не боярская в тебе порода. Волчья.

Он слегка кивнул головой.

— Подай пергамент. Вон там, на столе. И чернильницу.

Я подал.

Двадцатитрехлетний Иван Грозный, трясущимися от слабости руками, при свете толстой восковой свечи, начал писать. Я не заглядывал через плечо. Я ждал.

Когда скрип пера стих, царь снял с пальца тяжелый перстень-печатку. Не ту, государственную, с двуглавым орлом. Другую. С изображением единорога (символ, который он потом сделает своей личной эмблемой). Он накапал на свиток черного сургуча, который я подогрел над свечой, и вдавил перстень.

— На, — он бросил свернутый пергамент на одеяло. — Это твоя воля, Фрол Черный. Опричь судов боярских и воеводских. Токмо помни: ежели ты там, на Дону, свое княжество удумаешь лепить… Я тебя из-под земли достану. И кровь твою заговоренную по капле выцежу.

Я взял свиток. Он обжигал руку, как уголек, хотя сургуч уже остыл. Это была не просто охранная грамота. Это была моя лицензия на создание своей частной военной компании в шестнадцатом веке.

— Не удумаю, царь-батюшка, — я спрятал грамоту за пазуху. — Мне чужого не надо. Мое Поле — степь. Отдыхай. Завтра к тебе твои бояре придут. Будет кому головы рубить.

Я поклонился — на этот раз коротко, но уважительно, как воин воину — и направился к выходу.

В палате-предбаннике было тихо. Попа нигде не было. Иностранные лекари жались по стенам, не смея поднять на меня глаз.

Рынды у дверей вытянулись в струнку, когда я толкнул створку.

Я прошел мимо них, чувствуя, как с каждым шагом мое тело наливается свинцом от чудовищного истощения последних дней. Но внутри меня билась холодная, торжествующая радость.

Я обыграл смерть. Я обыграл историю. Я заключил пакт с Дьяволом на его же территории.

Когда я вышел на Постельное крыльцо, Сашка, дремавший в седле под дождем, встрепенулся.

— Фрол Ермолаич… Ну как? — с надеждой спросил он, оглядывая меня с ног до головы, словно проверяя, не дымится ли на мне одежда.

Я молча подошел к своему коню, взялся за переднюю луку седла. Ноги предательски подкосились. Сашка подхватил меня, помогая забраться в седло.

— Жив царь. И долго гнить будет, — морщась от боли в боку, прошептал я. — Разворачивай коней, Александр. Мы едем домой. Мы едем строить свой Железный Дон.

Москва оставалась позади — грязная, интригующая, пахнущая грядущей кровью Опричнины. Наш путь лежал на юг. Туда, где ветер пахнет ковылем, и где мне больше не нужно будет оглядываться на боярские спины.

Глава 4. Нижний Дон

От Москвы до Дона мы добирались долго. Распутица сменилась пыльным, душным маем тысяча пятьсот пятьдесят четвертого года. Моя рана в боку за это время окончательно затянулась, оставив уродливый, багровый шрам размером с кулак, но внутри больше ничего не болело. Тело молодого волка, подстегиваемое заговором Архипа, взяло свое.

Мы въезжали в наш казачий городок под звон колокола деревянной часовенки.

Год назад мы уходили отсюда зеленой, хоть и вооруженной до зубов сотней. Вернулись — потрепанными, пропахшими порохом и татарской кровью ветеранами. Из ста человек, ушедших под Свияжск, обратно по степному шляху ехало не больше сорока. Остальные легли в проломах Арской башни или замерзли в лесных засадах, прикрывая отход.

Зато мы привели с собой обоз. Двадцать телег, тяжело груженных московским свинцом, медью, инструментами и — самое главное — трофейными татарскими пушками, отбитыми в Казани. Это была плата за пролом стены и за мое тихое, ночное «лекарство» царю.

Майдан встретил нас гулом. Бабы выли, не находя своих мужиков в строю, старики хмуро крестились.

Батя, Ермолай, стоял у нашего куреня. Он сдал, поседел, но плечи держал прямо. Рядом с ним, кутаясь в цветастый персидский платок, стояла мать. В глазах Ширин не было слез — она видела в своей жизни слишком много смертей, чтобы плакать на людях. Она просто смотрела на меня, возвращающегося живым, и ее темные глаза светились гордостью.

Я спешился, бросил поводья подскочившему мальцу и подошел к отцу.

— Здорово ночевали, батя, — хрипло сказал я, стягивая запыленный малахай.

Ермолай тяжело вздохнул, оглядывая мой простреленный, залатанный зипун и жесткие, недетские морщины, прорезавшиеся у рта. Ему показалось, что передо ним стоит не его восемнадцатилетний сын, а древний, усталый демон степи, вернувшийся с кровавой жатвы.

— Слава Богу, живы, Фролка, — он обнял меня, сжав так, что захрустели ребра. От него пахло дегтем, табаком и родным домом. — Царь-то как? Отпустил с миром?

— Царь теперь нам должен, батя, — ответил я, отстраняясь.

Я вытащил из-за пазухи тугую кожу, в которую был завернут московский свиток с черной сургучной печатью Единорога. Развернул его на глазах у подошедшего тысяцкого Степана и стариков.

В городке повисла тишина. Никто из них не умел бегло читать церковнославянскую вязь дьяков, но черную печать Ивана Грозного знали все. Это был символ абсолютной, неприкасаемой власти.

— Отныне мы не подчиняемся астраханским или рязанским воеводам, — громко, так, чтобы слышал весь майдан, произнес я. — Мы подчиняемся только лично Государю. И налог кровью мы уже уплатили сполна в Казани. Здесь, на Нижнем Дону, больше не будет боярского суда. Мы строим свою крепость.

Степан, тяжело опираясь на посох, подошел ближе, вглядываясь в сургуч.

— И чаво в той грамоте, Фрол Ермолаич, прописано? — настороженно спросил старый тысяцкий. Он понимал, что мальчишка, которого он взял с собой варить зелье, вернулся хозяином положения.

— Прописано, что мы вольны торговать, где хотим, лить пули свои и ставить остроги по своему разумению, покеда татар бьем, — я свернул грамоту и сунул обратно. — И мы начнем ставить острог прямо завтра.

На следующий день жизнь городка изменилась до неузнаваемости.

Я не собирался больше жить в мазанках за хлипким плетнем. Я видел, как Эразм проектировал Свияжск. Я знал основы фортификации 16—17 веков (итальянскую систему бастионов), позволявшие выдерживать осады любой конницы и артиллерии того времени.

Я собрал всех мужиков на майдане и прямо на песке начертил план нового города.

— Плетень снесем к лешему, — рубил я рукой воздух. — Выроем ров. Глубокий, сажени в две. А землю из рва кинем не просто валом. Выстроим бастионы — земляные звезды, выступающие вперед. Чтобы с них можно было бить из пушек вдоль стен. Если татарин полезет на стену — мы его перекрестным огнем в фарш искрошим.

Старики ворчали, что это дурная, не казачья работа — в земле ковыряться, как кроты (эту фразу я уже слышал от Эразма). Казаку пристало в седле сидеть. Но мой отряд пластунов — те самые тридцать отморозков, выживших в Арских лесах под моим началом, — встал за моей спиной стеной.

Ермак, поигрывая тяжелой лопатой, ухмыльнулся в рыжую бороду:

— Кто не хочет копать — может подождать, пока ногайцы придут и баб ваших в арканах уведут. Фрол дело гутарит. Мы в Казани земляными горами каменные стены валяли.

Работа закипела.

За полгода, с весны до глубокой осени тысяча пятьсот пятьдесят четвертого, мы превратили наш городок в неприступный бастион. Земляные валы, укрепленные изнутри дубовыми срубами (тарасами), засыпанными камнем и глиной, поднялись на высоту трех человеческих ростов. Ров залили водой из Дона по прорытому каналу.

На выступающих мысах-бастионах мы установили отбитые в Казани татарские тюфяки (пушки, стреляющие картечью) и пару тяжелых московских пищалей.

Но главным моим детищем стало не это. Главным стал порох и пули.

Я организовал первую на Дону мануфактуру закрытого типа. Несколько землянок на отшибе, обнесенных отдельным частоколом и охраняемых моими пластунами круглосуточно.

В одной землянке бабы и подростки (которым я платил серебром) толкли селитру и серу. Во второй — гнали первач. В третьей, куда имел доступ только я, Сашка, Митька и еще пара проверенных парней, мы мешали спиртовое тесто и гранулировали «громовое зелье».

Мы забивали бочонки зерненым порохом и прятали их в глубоких, сухих погребах, вырытых под новыми бастионами. Это был наш стратегический резерв. Ни один дождь, ни один туман не мог теперь оставить нас безоружными.

А в кузне день и ночь пылал горн.

Я заставил кузнецов отлить десятки специальных клещей-форм (пулелеек). И мы начали массовую отливку тех самых конических «юбочных» пуль, пробивающих щиты навылет.

Степан, глядя на эти приготовления, лишь качал головой:

— Ты, Фролка, словно к Концу Света готовишься. У нас отродясь столько зелья не было. Куды нам его? Торговать же не велишь.

— Не к Концу Света, дядька Степан. К ногайцам, — мрачно отвечал я, проверяя замок очередного ружья. — Они прослышали, что мы с Казани с обозами вернулись. Прослышали, что мы богатеем. Они придут. И это будет не мелкий набег за ясырем. Это будет орда.

Моя «чуйка», обостренная до предела трансляциями из Москвы и кровью в лесах, не обманывала. Дикое Поле не прощает тех, кто поднимает голову слишком высоко. Крымский хан Девлет Гирей уже точил зубы на новые русские приобретения, а местным мурзам наш утыканный пушками бастион был как бельмо на глазу.

Но пока орда собиралась с силами, у меня появилось время для другого.

Я сидел вечером на крыше нового, крепкого дубового куреня, который мы срубили с отцом, и правил бруском свои хазарские клинки.

Мои пластуны не сидели без дела. Элита. «Ночные тени». Я гонял их до седьмого пота, обучая всему, что впитывал сам эти годы. Ножевой бой вслепую. Скрытное передвижение в плавнях. Эмпатическая связь в двойках — когда бойцы чувствуют напряжение друг друга спиной, без слов.

Я не учил их магии — «заговор на кровь» или прямой морок передать было невозможно, это требовало другой генетики или того странного резонанса, который пришел со мной из другой жизни. Но я учил их использовать страх врага против него самого.

Сашка подошел бесшумно, как кошка (моя школа), и присел рядом на камышовый скат крыши.

— Фрол Ермолаич, — тихо позвал он. — Там это… Серый пришел.

Мое сердце пропустило удар.

Я отложил клинки, быстро спустился по приставной лестнице.

Старый волк не подходил к городку уже почти год. Он стал слишком стар для охоты, а моя эмпатическая связь с ним в последнее время давала лишь слабые, мутные отголоски, словно радиостанция садилась.

Я вышел за новые ворота городка. Сумерки укрывали степь серой дымкой.

Серый лежал на редкой, выжженной августовским солнцем траве, шагах в пятидесяти от рва. Один. Без своей молодой стаи.

Он не поднял головы, когда я подошел. Его дыхание было хриплым, прерывистым, ребра выпирали сквозь свалявшуюся, седую шерсть. Желтые глаза, когда-то полыхавшие первобытным огнем, теперь смотрели тускло, подернутые бельмом.

Я опустился перед ним на колени, не заботясь о том, что пачкаю дорогие сапоги в пыли. Положил ладонь на его жесткий, худой загривок.

Хищник, с которым я делил свою юность, свои секреты и свою первую кровь татар, медленно умирал. Не от пули чужака. От старости.