Дмитрий Варяжек Дикое поле. Тень Грозного и Хозяин Юга

Глава 2. Тракт, девки и грязь Столицы

Вы, привыкшие к самолетам, поездам и мягким сиденьям в авто, даже представить себе не можете, что такое дорога в шестнадцатом веке. Особенно весной. Особенно в России.

Расстояния здесь меряют не километрами, а отбитыми задницами, загнанными лошадьми и количеством сломанных тележных осей.

От Казани до Москвы лежал старый, набитый веками тракт. Царь Иван Васильевич, надо отдать ему должное, систему связи наладил жестко. Через каждые тридцать-сорок верст стояли ямские дворы. Показываешь ямщику подорожную грамоту с красной сургучной печатью — и он, матерясь и поминая всех святых, обязан выдать тебе свежих лошадей, даже если ради этого придется снять их с сохи.

Мы с Сашкой летели галопом, меняя взмыленных, хрипящих коней на ямах. С нами ехал тот самый бледный царский гонец, но уже на второй день он безнадежно отстал — его нежное столичное седалище не выдержало казачьего темпа. Мы бросили его на станции под Муромом, забрав царскую грамоту.

Конец марта щедро поливал нас ледяным дождем вперемешку со снегом. Начиналась распутица. Дорога превратилась в непролазную, чавкающую черно-бурую жижу, в которой лошади вязли по бабки.

Мой простреленный бок горел глухим, пульсирующим огнем. Каждое движение лошади отдавалось в ребрах тупой болью. Магия Архипа, «заговор на кровь», держала рану закрытой, ткани срастались с неестественной скоростью, но я не был терминатором из жидкого металла. Я был семнадцатилетним парнем, чье тело тратило колоссальные ресурсы на то, чтобы просто не сдохнуть от сепсиса в седле.

К вечеру пятого дня мы добрались до окраин Владимира. Лошади едва переставляли ноги, роняя клочья пены на грязный снег.

— Всё, Фрол Ермолаич, — прохрипел Сашка, вытирая мокрое от дождя лицо. — Кони встанут. И мы вместе с ними. Ночевать надо.

Я кивнул. Впереди, сквозь густеющие сумерки, замаячил придорожный кабак. Царские питейные заведения (кружала) уже начали плодиться по Руси, выкачивая серебро из карманов проезжих купцов и служилых людей в государеву казну.

Это была длинная, приземистая изба, срубленная из потемневших бревен. Из слюдяных окошек пробивался тусклый, желтый свет, а из трубы валил густой дым.

Мы спешились, привязали коней под грязным навесом коновязи и ввалились внутрь.

В нос ударил плотный, осязаемый запах кислого пива, перегара, квашеной капусты, сырой овчины и давно не мытых человеческих тел. Внутри было не протолкнуться. За грубо сколоченными столами сидели мутные личности: какие-то купчины из Нижнего, пара пьяных стрельцов, ямщики. Стоял гул голосов, мата и звона глиняных кружек.

Мы с Сашкой, грязные, мокрые, обвешанные железом, с короткими пищалями за спиной и тяжелыми взглядами, вошли в этот гвалт. Я скинул с головы мокрый малахай, обнажив спутанные черные волосы. Мои хазарские клинки глухо стукнули по бедру.

Разговоры за ближайшими столами как-то сами собой стихли. Люди шестнадцатого века нутром чуяли тех, кто привык убивать, а мы с Сашкой за последние месяцы провоняли смертью насквозь.

Я подошел к стойке, за которой потел тучный целовальник (кабатчик, поклявшийся не утаивать прибыль). Бросил на залитую пивом доску тяжелую серебряную деньгу.

— Жрать. Горячего. И медовухи кувшин. Да чтоб не разбавленная, а то я тебе эту кружку в глотку забью, — голос мой был хриплым после ветров тракта.

Целовальник быстро смахнул монету и закивал, сверкая лысиной.

Мы заняли угол в тени. Сашка тут же припал к принесенной миске с горячими, жирными щами, черпая их деревянной ложкой так, что за ушами трещало.

Я ел медленно. Боль в боку не давала расслабиться. Я сделал длинный глоток темной, крепкой медовухи. Алкоголь ударил в кровь, немного приглушая огонь в ребрах и снимая тот железный обруч напряжения, который сдавливал мне голову последние месяцы.

И тут к нашему столу подошла она.

Дворовая девка, прислуживающая в кабаке. На вид — лет восемнадцать. Русая коса толщиной в мужское запястье перекинута через высокую, пышную грудь, обтянутую простой льняной рубахой. На щеках — румянец от работы у печи, глаза серые, быстрые, цепкие. От нее пахло не дорожной грязью, а горячим хлебным тестом, березовым веником и какой-то простой, первобытной женской силой.

Она поставила перед нами деревянное блюдо с жареной кабанятиной и не спешила уходить. Ее взгляд скользнул по моему молодому, но жесткому лицу, по шраму на подбородке, по широким плечам. Девки в таких местах знали толк в мужиках. Они видели купцов с золотом, видели старых воевод, но от меня веяло той темной, дикой энергией, которая всегда манила женщин на инстинктивном уровне.

— Чего еще изволите, господин хороший? — певуче спросила она, не опуская глаз и чуть покачнув бедрами. — Может, постелю вам на сеновале? В избе-то вповалку спят, блох кормят. А там тепло, чисто…

Я отставил кружку. Посмотрел на нее. Внутри меня внезапно проснулся не попаданец-интеллектуал, а семнадцатилетний, пышущий тестостероном казак, который последние полгода видел только грязь, снег, кровь и кишки.

Я забыл, когда в последний раз касался чего-то мягкого и живого. Чего-то, что не пыталось меня убить.

Я молча достал из-за пазухи мелкую серебряную чешуйку и положил на край стола, накрыв ее своими изрубцованными пальцами.

— Как звать? — тихо спросил я. Заговор и морок здесь были не нужны. Хватало просто интонации.

— Малуша, — она ловко смахнула монету, и на ее губах появилась сытая, довольная улыбка.

— Показывай дорогу, Малуша.

Я оставил Сашку доедать мясо (он только понимающе усмехнулся в бороду) и пошел за ней.

Сеновал был надстроен над теплой конюшней. Там пахло сухим клевером и лошадиным потом. В темноте, освещаемой лишь лунным светом из щели в крыше, было тихо и поразительно уютно.

Это не была романтика из женских романов. Это была сырая, жадная потребность живой плоти доказать самой себе, что она еще жива.

Когда она скинула с меня тяжелый, провонявший дымом зипун, я глухо зашипел от боли: повязка на простреленном боку присохла к ране.

— Охти мне… — ахнула Малуша, в полумраке нащупав жесткий, багровый струп и корку запекшейся крови. — Да ты ж рубленый весь, казак. Как же ты в седле сидишь?

— Не болтай, — я перехватил ее руки своими жесткими, мозолистыми ладонями, притянул ее к себе. — Лечи.

Она оказалась податливой, горячей и удивительно сильной. В ее объятиях, под ее тяжелым, прерывистым дыханием, я на несколько часов перестал быть Фролом Черным, убийцей и колдуном. Я перестал думать о гниющих в снегу татарах, о медленно умирающем в Москве царе и о том, что ход истории висит на волоске.

Я зарывался лицом в ее волосы, чувствуя вкус соли на ее шее. Боль в боку отступила на второй план, растворившись в животном, глухом ритме. Деревянные доски сеновала скрипели, прогоняя прочь холод и смерть, с которыми я спал в обнимку всю зиму.

Утром, когда едва забрезжил серый рассвет, я осторожно, чтобы не разбудить спящую, разметавшуюся на соломе Малушу, оделся. Бросил ей на грудь еще одну монету — не за ночь, а просто в благодарность за то, что на миг вернула меня в мир живых. И спустился вниз.

Тракт ждал.

Москва открылась нам на седьмой день пути.

Я читал о ней, рассматривал гравюры в той, прошлой жизни. Но то, что предстало моим глазам, когда мы выехали на возвышенность за Замоскворечьем, заставило меня остановить коня.

Москва середины шестнадцатого века не была похожа на сказочный пряничный городок. Это был гигантский, пульсирующий, грязный мегаполис своего времени.

Представьте себе бескрайнее море деревянных крыш, раскинувшееся на холмах по обоим берегам Москвы-реки. Десятки тысяч дворов, жмущихся друг к другу так тесно, что, кажется, пожару здесь и разгораться не надо — достаточно искры.

Над этим деревянным хаосом возвышались купола церквей. Их было не просто много — их было сотни. Но они не сияли привычным золотом. Золотили тогда редко. Купола были крыты свинцом, деревянным лемехом или просто выкрашены в зеленый и черный цвета.

А в самом центре этого бурлящего котла, за Москвой-рекой, возвышался Кремль. Монументальный, грозный. Его зубчатые стены из красного кирпича, выстроенные итальянскими зодчими еще при деде Ивана Грозного, казались творением инопланетян посреди этой бревенчатой архаики. Башни Кремля еще не имели тех высоких, красивых шатров, к которым вы привыкли по открыткам — они были плоскими, боевыми, суровыми.

Мы спустились с холма и въехали в Замоскворечье.

Здесь навалился звук. Мегаполис орал всеми глотками. Скрипели несмазанные телеги, ругались торговцы, мычали телята, звонили колокола в десятках церквей вразнобой.

В нос ударила вонь. Никакой канализации, естественно, не было. Помои выливали прямо на улицу. Дороги представляли собой гати — уложенные крест-накрест бревна, под которыми хлюпала метровая толща ядовитой, вонючей жижи. Мы ехали медленно, лошади скользили.

Навстречу нам двигалась непрерывная человеческая река. Ремесленники в суконных кафтанах, бабы в платках, нищие с культями вместо рук, потрясающие язвами. Мимо нас, расталкивая толпу плетьми, проскакали боярские холопы, расчищая путь крытой возке своего хозяина. Пару раз я замечал скоморохов в рваных, пестрых рубахах, которые выкрикивали похабные частушки, за что тут же получали зутычины от проходящих мимо стрельцов.

— Матерь Божья… — Сашка крутил головой, придерживая рукой кошель на поясе. Для парня с Дона такое количество народу в одном месте казалось противоестественным. — Тут же плюнуть некуда, чтоб в человека не попасть. Как они тут живут?

— Как блохи на собаке, Александр, — процедил я, стряхивая с плеча шлепок грязи, вылетевший из-под копыта чьей-то телеги. — Греются друг об друга и жрут тех, кто послабее.

Мы пересекли Москву-реку по живому (наплавному) деревянному мосту. Бревна ходили ходуном под копытами.

Вошли в Китай-город — торговый квартал, обнесенный земляным валом и бревенчатой стеной. Здесь пахло иначе. Дорого. Специями, перцем, дегтем, кожей и импортным европейским сукном. Лавки лепились друг к другу, купцы-строгановы и мелкие торгаши тянули покупателей за рукава.

Но над всем этим бурлящим торжищем висела странная, давящая, спертая атмосфера.

Лица москвичей были хмурыми. Люди кучковались на перекрестках, шептались, озираясь по сторонам, а при виде проходящих стрелецких патрулей замолкали и расходились.

Даже воздух казался пропитанным паранойей и ожиданием беды.

Слухи в Москве расходились быстрее чумы. Все уже знали: за стенами неприступного Кремля, в жарких, темных палатах потеет и бредит Государь. Двадцатитрехлетний Иван, только что покоривший Поволжье, умирает.

Но страшно было не это. Цари умирали и раньше. Страшно было то, что шептались о боярах. Знать, почуяв слабину, отказывалась целовать крест «пеленочнику» — царевичу-младенцу Дмитрию. Они хотели посадить на трон удельного князя Владимира Старицкого.

Запашок гражданской войны, той самой, которая выкашивает целые семьи, уже щекотал ноздри. Если Иван умрет — начнется резня за престол, в которой сгорят тысячи.

Мы подъехали к Спасским (тогда еще Фроловским) воротам Кремля. От величия кирпичных башен и глубины рва, выложенного белым камнем, веяло имперской, нечеловеческой тяжестью. Поднятый подъемный мост бдительно охранялся тройным кордоном лучших царских стрельцов, закованных в полированные блестящие доспехи. У них были тяжелые фитильные ружья-пищали и огромные, сверкающие на солнце лезвия бердышей.

Донцы здесь, у ворот, в своих грязных стеганках и обляпанные дорожной жижей, выглядели как бродячие псы перед дворцом лорда.

Начальник караула, высокий, дородный сотник в богатом шелковом кафтане поверх кольчуги, преградил нам путь.

— Чего прете, деревенщина?! — рявкнул он презрительно, брезгливо морщась от запаха наших лошадей. — Сюда хода нет! Проваливайте за Китай-городскую стену!

Сашка вспыхнул и дернулся к сабле, но я остановил его коротким жестом.

Я не стал тратить энергию на морок. С людьми, закованными в систему жесткой субординации, работают другие заклинания.

Я сунул руку за пазуху и вытащил небольшой тубус, в котором лежала грамота, забранная у гонца. Свиток из плотной французской бумаги с тяжелой, свинцово-красной сургучной печатью — личной печатью князя Воротынского, главнокомандующего армией.

Я развернул его и ткнул прямо в холеную морду сотника.

— Читать умеешь, служивый? — тихо, с обманчивой лаской в голосе спросил я. — Или мне тебе вслух прочесть, чьим указом я должен быть доставлен в постельные палаты Государя до захода солнца?

Сотник опустил глаза на печать. Его лицо посерело, а презрительное выражение смыло как весенней мыльной водой. Он знал эту печать. Он знал, что значит неповиновение этому знаку в часы, когда в Кремле делится власть.

— Прости, господин… — пробормотал он, снимая шапку. Окрикнул стражу: — Пропустить! Срочное, государево дело!

Тяжелые кованые ворота со скрипом подались внутрь. Из черного зева арки повеяло сыростью и холодом каменных стен.

Я пустил коня в шагом.

Мы въезжали в самое сердце Русского царства. В место, где интриги, яд и кинжал решали судьбы миллионов. В гнилое ядро, из которого вот-вот должен был родиться главный тиран русской истории.

И этому тирану прямо сейчас был нужен хороший лекарь.

Кремль изнутри оказался вовсе не тем белокаменным величием, что рисовалось снаружи. Точнее, величие было, но оно тонуло в непролазной, совершенно обыденной грязи.

Дворцы и соборы жались друг к другу, перемежаясь деревянными клетями, мыльнями, конюшнями и бесконечными заборами. Пахло не ладаном и властью, а конским навозом, прокисшей брагой из боярских погребов и страхом. Воздух здесь был спертый, стоячий.

Сашку я оставил вместе с лошадьми у Постельного крыльца — дальше его бы не пустили ни с грамотой, ни с саблей наголо.

— Держи ухо востро, Александр, — шепнул я ему на прощание. — Тут если улыбаются — значит, мерку для гроба снимают. Чуть что не так — прыгай в седло и на Дон. Без меня.

Сашка нахмурился, кивнул, положив руку на пистоль за кушаком.

Меня подхватили под руки двое рынд (государевых телохранителей) в ослепительно белых, нерасшитых кафтанах и повели внутрь Теремного дворца.

Ступени, переходы, низкие сводчатые потолки. Везде стояли вооруженные люди, полумрак освещался чадящими сальными свечами. У дверей толпились бояре — в дорогих, тяжелых шубах, несмотря на спертую духоту каменных палат. Они о чем-то яростно перешептывались, сбившись в кучки, как гиены вокруг подыхающего льва. Когда рынды проводили меня мимо, шепотки стихали. Их взгляды, холодные, оценивающие, скользили по моей грязной казачьей одежде. Никто не видел во мне спасителя. Они видели во мне очередного шарлатана, который оттянет неизбежный конец их Государя. А многим этот конец был зело выгоден.

Наконец меня втолкнули в небольшую, жарко натопленную палату-предбанник перед царской опочивальней.

Здесь было не продохнуть. В воздухе висела густая смесь запахов: мирра, жженый ладан, уксус, толченые травы и тяжелый, сладковатый дух гниющей плоти.

У массивной дубовой двери, ведущей к покоям Ивана, стоял высокий, костлявый поп в богатой рясе. Его лицо напоминало высохшее яблоко, а глаза горели фанатичным, фарисейским огнем. Рядом с ним суетились несколько стариков-лекарей в долгополых халатах — греки или немцы на московской службе, судя по испуганным, помятым лицам.

— Кого притащили? — пронзительно каркнул поп, преграждая мне дорогу. — Какого лешего в государевы палаты пускаете, дурни?!

Рында, стоявший справа, почтительно склонил голову:

— По указу князя Воротынского, владыко. Сказывают, знаткий лекарь с Дона. Шуйского князя с того света вытащил.

Поп прищурился, оглядывая меня с брезгливостью, от макушки до грязных сапог.

— Знаткий? Колдун, видать! — выплюнул он, осеняя себя крестным знамением. — Смердит от него серой! Не пущу бесоугодника к помазаннику Божьему! Царь-батюшка к смерти готовится, мы уж его соборовали, причащать готовимся! Душу спасать надо, а вы тело гниющее идольскими бесами тешить удумали!

Один из лекарей, старичок с козлиной бородкой, мелко закивал, поддакивая:

— Истинно так… Пульс ничтожен, жар съел мозги. Кровь пускали трижды, пиявок ставили — не помогает. Humor melancholicus (черная желчь) победила…

Кровь пускали умирающему от инфекции (или вируса) и обезвоживания больному. Пиявок ставили.

Это был финиш. Вы, современные люди, даже представить себе не можете, с каким желанием я в тот момент захотел выхватить клинок и перерезать им глотки за такую «медицину».

Я шагнул к попу. Мой рост и ширина плеч позволили мне нависнуть над ним.

— Ты, святой отец, о душе заботься, а тело оставь тем, кто в нем понимает, — процедил я сквозь зубы.

Поп взвизгнул:

— Стража! Взять смерда! На костер ирода!

Рынды замялись. Они получили приказ провести меня, но пойти против высшего духовенства в палатах умирающего царя — это верный путь на плаху при любой власти.

«Ну что ж, — подумал я, чувствуя, как внутри закипает та самая черная, густая энергия. — Вы сами напросились. Гуманизм закончился на Дону».

Я не стал бить его по лицу. Я ударил по разуму.

Я собрал морок в тугой, ледяной шип. Не отвод глаз. Я ударил его Ужасом. Тем самым первобытным концентрированным страхом, который заставлял останавливаться стада сайгаков и сводил с ума конницу.

Я впился взглядом в эти фанатичные глаза-бусинки и транслировал только одну мысль: Я — Смерть. И если ты не отойдешь, я сожру твою душу прямо здесь.

Реальность вокруг нас дрогнула. Воздух в палате словно выморозило. Лекари-иностранцы попятились, не понимая, что происходит, но чувствуя животный, безотчетный страх.

Лицо попа исказилось. Его нижняя челюсть отпала, обнажив гнилые пеньки зубов. Он попытался поднять руку для крестного знамения, но пальцы отказались слушаться. Из его горла вырвался невнятный хрип. Колени его подогнулись, и он, путаясь в богатой рясе, грузно осел на каменный пол, пуская слюни на расшитый золотом воротник. Он не потерял сознание, он просто сломался под тяжестью чужого, превосходящего ментального веса.

Я моргнул, обрывая контакт. Перешагнул через скулящего священнослужителя, толкнул тяжелую дубовую дверь плечом и вошел в царскую спальню.

Глава 3. Сделка с психопатом: Палата №6

Опочивальня Ивана Васильевича напоминала склеп. Окна были плотно зашторены тяжелыми тканями, не пропуская весенний свет. Жар стоял невыносимый — топились две огромные изразцовые печи. Духота была такой, что у меня перехватило дыхание.

По углам горели массивные восковые свечи, отбрасывая дергающиеся тени на расписные своды.

В центре стояла огромная кровать под парчовым балдахином. А на ней лежал тот, чье имя через несколько лет заставит содрогаться всю Европу. Но сейчас он не вызывал ничего, кроме профессиональной врачебной жалости.

Ивану было двадцать три года. Но на постели метался изможденный, седой старик. Его тело, укрытое несколькими медвежьими шкурами, била крупная, непрерывная дрожь. Рубаха на груди была распахнута, кожа имела желтушно-серый оттенок и лоснилась от липкого пота. Длинные рыжеватые волосы спутались, губы потрескались до крови.

Он бредил. Из его рта вырывалось бессвязное, сиплое бормотание, в котором мешались молитвы, угрозы боярам и какие-то детские страхи.

Я быстро подошел к кровати, скидывая на ходу свой тулуп.

— Всем вон, — бросил я через плечо двум слугам-спальникам, которые жались в углу с тазиками. Те не заставили себя повторять и испарились быстрее, чем догорела спичка.

Я остался один на один с тираном.

Приложил руку к его лбу и тут же отдернул. Температура была запредельной. За сорок градусов. Организм не просто боролся с инфекцией — он варил сам себя заживо. При такой температуре белки в крови начинают сворачиваться, а мозг получает необратимые повреждения.