Дмитрий Сова Чёрная нить

Лёха и Макс уже не спали. Сидели у входа в шалаш, пили чай — жидкий, чуть сладковатый, но горячий. Кто-то нашёл заварку и сахар, и от этого простого удовольствия Лёха даже глаза зажмурил, прихлёбывая из жестяной кружки.

— Геннадий Александрович зовёт вас, — услышали мы голос.

Коля стоял у входа, переминался с ноги на ногу. В руках у него была ещё одна кружка с чаем.

— К завтраку? — спросил Лёха.

— Нет. Поговорить.

Мы переглянулись.

Геннадий Александрович сидел на ящике у дальнего конца стола, заложив ногу за ногу. Его огромные ладони лежали на коленях, и он перебирал пальцами — медленно, будто считал про себя.

— Присаживайтесь, — сказал он, не поднимая головы.

Мы сели на перевёрнутые ящики. Я напротив, Макс и Лёха по бокам. За нашими спинами кто-то возился с посудой, женщины перешёптывались, а двое мужчин тащили к стене мешок с картошкой — картошка была мелкая, гниловатая, но её чистили, не выбрасывая ни одного кусочка.

— Я подумал о вашем предложении, — начал Геннадий Александрович. — О гараже, о дневнике, о всём.

— И? — спросил Макс. Голос его был спокойным, но я чувствовал, как он напряжён.

— И мой ответ не меняется. Я не отпущу с вами никого из своих людей.

— Мы не просили ваших людей, — сказал я. — Мы просили дать нам проводника. Или хотя бы карту. Мы пойдём сами.

— Сами вы не дойдёте. — Геннадий поднял голову. Глаза его были красными — он не спал этой ночью. — Канализация — это лабиринт. Там можно блуждать днями, а можно упереться в тупик и сдохнуть от голода в трёхстах метрах от выхода. Вам нужен проводник. И я его не дам.

Лёха открыл было рот, но великан поднял руку.

— Дослушайте. Вы пришли сюда вчера. Я вас не знаю. Я не знаю, правду ли вы говорите про лабораторию и про своего друга. Я видел, что вы не чернокровные — проверка это показала. И всё же… я не знаю, чем обернётся ваша вылазка. Если чернокровные пойдут за вами — они найдут «Очаг». А у меня здесь женщины, дети, старики. Я не имею права рисковать ими.

Он замолчал. За столом стало тихо даже за нашей спиной.

— Поэтому, — продолжил Геннадий уже тише, — я предлагаю вам остаться здесь. На время. Неделю, две, месяц. Присмотритесь. Поймите, как мы живём. А когда я буду уверен, что вы не приведёте за собой беду — тогда и поговорим снова.

— У нас нет месяца, — сказал Макс. — Вы не понимаете. Этот ваш «Очаг» — он не вечный. Андрей — он не просто собирает людей. Он строит систему. Он масштабируется. Через месяц он может контролировать не только город, а весь регион. И тогда ни вы, ни мы — никто не спрячется в канализации.

Геннадий сжал челюсти. Я видел, как ходят желваки под седой щетиной.

— Я понимаю, — наконец произнёс он. — Понимаю больше, чем вы думаете. Но моя задача — не спасти мир. Моя задача — не дать умереть тем, кто ещё жив. И я не рискну ими ради ваших надежд.

Он встал. Возвысился над нами, как скала.

— Оставайтесь. Или уходите. Но если уйдёте — не возвращайтесь. Я не открою вам дверь во второй раз.

Он развернулся и пошёл к выходу из зала — в один из туннелей, где, видимо, была его личная «комната».

Мы остались сидеть.

— Ну и хрен с ним, — сказал Лёха через минуту.

— Не хрен, — ответил Макс. — Он прав по-своему.

— Прав? Он нас за людей не считает!

— Он считает нас угрозой. И это не одно и то же, но результат одинаков.

Я молчал. Перед глазами стояли те дети с игрушками. И девочка с куклой без ног. И мальчик с грузовичком на пробках.

«Не рискну», — сказал он.

А мы рисковали. Потому что отвечать нам было не перед кем, кроме самих себя.

Коля нашёл нас в шалаше через час.

Макс перебирал патроны, Лёха дремал, прислонившись к стене, а я кормил Честера размоченным хлебом. Пёс ел с трудом, но ел — и это было главное.

— Я провожу вас, — сказал Коля негромко, присев на корточки у входа. Посмотрел на нас по очереди. — Геннадий Александрович не узнает. Если вы вернётесь — скажете, что сами нашли дорогу. Если нет... ну, значит, нет.

— Ты понимаешь, на что идёшь? — спросил я.

— Понимаю, — ответил он, и в голосе его не было детской бравады. — Я сижу здесь уже больше двух недель. Канализацию излазил вдоль и поперёк. И мне надоело смотреть на эти стены. Я хочу что-то сделать. Что-то настоящее. А вы — единственные, кто пришёл сюда с тем, чтобы не просто прятаться, а бороться.

— Геннадий тебя убьёт, — сказал Лёха, не открывая глаз.

— Не убьёт. Я ему как сын почти, но поругаемся сильно. — Коля улыбнулся, и в этой улыбке была такая мальчишеская, отчаянная решимость, что у меня защемило сердце.

— Мы пойдём сегодня ночью, — сказал Макс, открывая глаза. — Успеешь подготовиться?

— Я всегда готов, — Коля кивнул. — У меня даже рюкзак собран. Давно.

Мы ждали, пока «Очаг» уснёт.

Примерно к одиннадцати вечера лампы погасили — осталась только одна, над столом, для дежурного. Дежурным сегодня был пожилой мужчина с больным коленом, который ковылял по залу каждые полчаса и прислушивался к тоннелям. Он обещал Коле «не заметить» наш уход — за банку тушёнки, которую Коля отдал ему заранее.

Дед возражал. Он сидел на матрасе, прижимая к себе Честера, и качал головой:

— Глупая затея. Гиблое дело. Геннадий прав — вам нужно время.

— Нет у нас времени, отец, — сказал я. — Вы присмотрите за псом?

— Обижаешь, — буркнул дед. — Я его на ноги поставлю, вернее на лапы. Но вы возвращайтесь. Слышите? Возвращайтесь.

Я погладил Честера по голове. Пёс не открыл глаз, только вздохнул во сне.

Канализация ночью была такой же, как днём, — тёмной, сырой, пахнущей всеми оттенками разложения. Но что-то в ней изменилось. Или мне просто казалось.

Коля шёл первым, подсвечивая налобным фонариком. За ним — я, потом Лёха, потом Макс, который каждые пять минут останавливался и слушал, нет ли кого сзади.

— До гаража по прямой так не добраться, — говорил Коля на ходу. — Придётся делать крюк через старые коллекторы. Но там суше, и чернокровные туда редко заходят.

— Почему редко? — спросил Лёха.

— Потому что туда никто не ходит. Тупики, завалы... Геннадий запретил туда соваться, но я карту составил.

Мы шли молча, если не считать шороха подошв по бетону и далёкого, постоянного гула где-то сверху — город жил своей марионеточной жизнью, и этот гул был похож на дыхание спящего зверя.

— Сколько ещё? — спросил я через час.

— Много, — ответил Коля. — Часа два, если быстро пойдём. Три, если будем ждать.

— Не ждём, — сказал Макс.

Они появились из бокового тоннеля.

Четверо. Чёрная одежда. Бледные лица в отсветах наших фонарей. Глаза пустые, как выключенные экраны. Но не злые — нет. Просто никакие.

Коля не успел закричать — только выдохнул: «Назад!» — и мы метнулись в противоположную сторону.

Но сзади тоже были. Ещё трое.

— В проём! — скомандовал Макс, и мы влетели в какую-то нишу — бывшую насосную или распределительный узел: круглое помещение с ржавыми вентилями на стенах и затопленным полом по щиколотку.

Чернокровные не спешили. Они шли медленно, в такт, будто знали, что деваться нам некуда. Их шаги звучали одинаково — как у людей, которым больше некуда спешить.

— Сколько их? — прошептал Лёха, сжимая монтировку.

— Десять? — ответил я, доставая ТТ. — Может, больше.

Первый выстрел сделал Макс. Короткая очередь — три пули вошли в грудь ближайшему чернокровному. Тот пошатнулся, из ран хлынула густая чёрная жижа. Но он не упал. Он сделал ещё шаг. Потом второй. Только когда пуля перебила позвоночник, тело обмякло и рухнуло в воду.

— Они не чувствуют боли! — крикнул Макс. — Вообще никакой! Пока держатся на ногах — будут лезть!

Я выстрелил. Два раза в грудь — без толку. Третий — в голову. Чернокровный замер, как выключенный, и осел на колени.

— Только в голову! — заорал я.

Начался ад.

Они лезли из темноты молча, без криков, без рыка — только чавканье мокрых подошв по бетону да хлюпанье чёрной крови из ран. Макс работал очередями, я — одиночными, Лёха крушил монтировкой всё, что подходило слишком близко. Один чернокровный схватил его за руку — Лёха вывернулся, ударил железкой в висок, и тот сложился, как тряпичная кукла. Но двое других уже лезли на замену.

Я стрелял, перезаряжал, стрелял снова. Патроны таяли. Руки дрожали от отдачи. Кровь чернокровных — чёрная, густая, как смола — смешивалась с водой, растекалась по полу, липла к обуви, делала каждый шаг тяжёлым, будто мы брели по патоке.

В какой-то момент Лёха поскользнулся и упал на колено. Чернокровный навис над ним с занесённой арматуриной — ржавым прутом, который он выдернул из стены. Макс развернулся, выпустил очередь в упор — чёрная жижа брызнула ему в лицо, но чернокровный не упал. Он качнулся, швырнул арматуру, словно копьё, в сторону Макса, но тот увернулся. Тогда Лёха, не поднимаясь, со всей силы ударил монтировкой по ногам. Кость хрустнула, как сухая ветка. Тело рухнуло.

И в этой мясорубке я потерял Колю из виду на секунду.

Услышал его крик — не от боли, от удивления. Обернулся: он стоял у стены, прижав руки к животу. Арматура торчала из него — тот самый ржавый прут, который чернокровный вырвал из стены, вошёл мальчишке в бок, чуть выше пояса. Коля смотрел на неё с недоумением, будто не понимал, как эта железяка оказалась внутри него.

— Коля! — заорал Лёха.

Я выстрелил два раза в того чернокровного — в голову, в голову, пока он не рухнул.

Макс добил последних короткой очередью — в коридоре стало тихо, только вода журчала да Коля хрипел, сползая по стене.

Мы вытащили его из воды, положили на сухое место — под трубу, где пол был ровным и без луж. Коля смотрел в потолок, и глаза его были ясными — такими ясными, что это пугало больше всего.

— Не надо, — сказал он, когда Лёха попытался заткнуть рану его же собственной футболкой. Кровь была чёрной. Не такой чёрной, как у чернокровных, но тёмной, венозной, с пузырьками воздуха. — Не надо. Я знаю.

— Ты будешь жить, — чуть ли не кричал я, и это была такая глупая, такая беспомощная ложь, что мне стало стыдно.

— Не орите на меня, — Коля улыбнулся. Его зубы были в крови. — Я рад.

— Чему? — спросил Макс. Он стоял в стороне, отвернувшись, но я видел, как дрожат его руки.

— Что не один. Что вы рядом. Что не... — он закашлялся, и кровь пошла изо рта, смешиваясь со слюной, стекая по подбородку. — Что не среди них.

Он показал глазами в сторону коридора, где валялись тела чернокровных.

— Умирать надо среди своих. А не в этой... темноте.

Он помолчал, собираясь с силами. Я взял его за руку — ладонь была холодной, липкой от крови, но он сжал мои пальцы. Удивительно сильно для того, кто уже почти ушёл.

— Скажите Геннадию... — голос его стал тише, будто кто-то убавил громкость. — Скажите, что я... не хотел его подвести.

— Скажем, — ответил Лёха. — Скажем, Коля.

— И что сам пошёл... Не вы меня просили. Он... он будет ругаться... но вы не слушайте.

— Не будем, — сказал я.

Коля повернул голову ко мне. В глазах его — уходящий свет, но улыбка ещё держалась.

— Хорошо, что вы пришли, — прошептал он. — Хорошо, что я... успел.

Он посмотрел на потолок, будто видел сквозь бетон небо. Вдохнул — коротко, рвано. Выдохнул — и не вдохнул больше.

Глаза остались открытыми. Свет в них погас, но улыбка застыла — спокойная, почти счастливая.

Лёха сидел и держал его руку, сжимая так, будто мог вернуть его этим жестом. Потом медленно, очень медленно положил ладонь Коли ему на грудь.

— Прощай, брат, — сказал он.

Макс снял с себя куртку и накрыл тело.

— Идём, — сказал он. — Мы не можем его забрать. Он знал.

Я встал. Ноги не слушались. Смотрел на лицо Коли — спокойное, почти счастливое. «Умирать надо среди своих», — повторил я про себя.

И мы пошли дальше.

Коля не обманул.

Через сорок минут мы вылезли из люка за гаражами. Ночь была тёплой, ветреной, и воздух наверху показался мне сладким, как вода после жажды.

Гаражный кооператив выглядел мёртвым. Ни света, ни звука, ни собак. Только лужи подсыхали на асфальте, да ветер гонял пакеты по пустым проездам.

Мы подошли к ряду, где стоял мой бокс. Я уже знал, что увижу, но всё равно остановился, когда луч фонаря выхватил знакомую железную дверь.

Она была открыта. Вернее, её не было — только обгорелые петли на стене, да куски обугленной фанеры, разбросанные по полу.

Я вошёл внутрь.

Пепелище.

Ржавый остов верстака, оплавленный горн, стены в копоти, пол, залитый чем-то чёрным, липким. От моего стола с дубовыми стульями осталась только горсть углей. От всех работ, от всех вечеров, от всей жизни, которую я вложил в этот гараж, — почти ничего.

Я опустился на корточки посреди этого пепла, зачерпнул горсть. Пепёл был тёплым — внутри ещё тлело.

Водил рукой по пеплу, надеясь найти хоть что-то. И нащупал.

Маленький, кривой, с потрескавшейся деревянной рукояткой — мой первый нож. Я выковал его, когда мне было четырнадцать. Лезвие тогда получилось косым, гарда шаталась, и дед сказал: «Для первого раза сойдёт, но в бой с таким не ходи». Я спрятал его в дальний ящик под стружку — на память. Андрей его не нашёл. Не заметил. Или не счёл важным.

Я сжал нож в кулаке так, что лезвие впилось в ладонь. Кровь смешалась с пеплом.

— Всё, — сказал я. — Нет дневника. Нет гаража. Нет ничего.

Макс молча обошёл руины. Лёха стоял у входа, отвернувшись. Он сорвал травинку, торчавшую из трещины в асфальте, и зажал её в зубах — как сигарету, по привычке.

— Тут был обыск, — сказал Макс, осмотревшись. — И поджог. Не случайный. Они знали, что ищут.

— Андрей знал, — ответил я.

— Да.

Я стоял посреди того, что когда-то было моим вторым домом, и чувствовал пустоту. Не только вокруг — внутри. Как будто вместе с гаражом сгорела и какая-то часть меня.

— Нам надо возвращаться, — сказал Лёха. — Коля... Геннадию... надо сказать.

Я кивнул. Поднялся. Сунул окровавленный нож в карман — единственное, что осталось.

Обратный путь был долгим.

Без Коли мы блуждали дважды, натыкались на тупики, возвращались. Молчали. Каждый думал о своём — я о гараже, Макс о дневнике, Лёха о мальчишке, которого мы не уберегли.

К люку, ведущему в «Очаг», вышли под утро.

Геннадий Александрович сидел у входа и ждал.

Не спал, не пил, не ел. Просто сидел на перевёрнутом ящике, положив локти на колени, и смотрел в темноту тоннеля, из которой мы появились.

Он не спросил, где Коля. Он знал.

— Я предупреждал, — сказал он, и голос его был не громким, не злым, а каким-то выцветшим, мёртвым. — Я сказал вам. У вас не было права.

— Он сам пошёл, — сказал Макс. — Мы не просили.

— Вы не сказали ему «нет». Вы взяли его с собой. Вы пришли сюда и забрали у меня парня.

Он встал. Весь его огромный корпус подался вперёд, и на секунду мне показалось, что он сейчас бросится на нас.

Но он не бросился. Он просто стоял и смотрел, а потом из его глаз потекли слёзы. Молча, беззвучно, по седой щетине.

— Геннадий Александрович, — начал было Лёха.

— Заткнись, — ответил великан. — Заткнись, парень. Не твоё дело. Не твой был малец.

Мы молчали. Я смотрел в пол. Честер — я заметил его краем глаза — сидел у выхода из шалаша, опираясь на три лапы, и смотрел на нас. Живой. Хромающий. Вилял хвостом — слабо, через силу, но вилял.

Геннадий вытер лицо рукавом.

— Вы думаете, я не хотел помочь? — сказал он, уже тише. — Думаете, мне плевать на то, что там, наверху? Я каждый день слышу, как они ходят по люкам. Каждую ночь жду, что они прорвутся сюда и перебьют всех. Я сам хотел пойти туда. Давно. Но у меня — пятьдесят три человека. И все они смотрят на меня.

Он замолчал, отвернулся. Я думал, он сейчас уйдёт. Но он не ушёл.

— Вы говорили про дневник, — сказал Геннадий, не поворачиваясь. — Про деда.

— Да, — ответил Макс. — Но его нет. Гараж сгорел.

— Я знаю, что его там нет.

Мы переглянулись. Макс шагнул вперёд.

— Откуда?

Геннадий медленно повернулся. Посмотрел на нас — на Макса, на меня, на Лёху. И в глазах его не было больше угрозы. Была только тяжёлая, много лет ношенная боль.

— Потому что, — сказал он, — мой отец работал с твоим дедом.

Он тяжело вздохнул, будто сбрасывая с плеч невидимый груз, и жестом указал на один из боковых туннелей.

— Идите за мной. Я не доверял вам раньше. Думал, вы могли быть подосланы. Но Коля поверил в вас — и заплатил за это. Я больше не имею права молчать.

Он провёл нас через узкий проход, который мы раньше не замечали — заваленный ящиками, завешенный брезентом. В конце была железная дверь с кодовым замком. Геннадий набрал комбинацию, и петли пронзительно скрипнули.

Внутри — маленькая комнатка, похожая на келью. Стол, керосиновая лампа, топчан. И на столе — старая, потрёпанная папка, перетянутая бечёвкой.

— Забирайте, — сказал Геннадий, садясь на топчан. — Это всё, что осталось от отца. Его записи. Его дневники.

Макс шагнул к столу, взял папку, бережно, как реликвию. Откинул бечёвку, заглянул внутрь. Пожелтевшие листы, мелкий почерк, схемы, формулы — но всё это казалось бессмыслицей, если не знать шифра.

— Я читал их много раз, — сказал Геннадий, глядя, как Макс перелистывает страницы. — Не смог понять. Там какой-то шифр, формулы, чертежи... Я не учёный. Я ничего не понял.

Макс поднял глаза. В них впервые за долгое время вспыхнуло что-то живое.

— А я пойму, — сказал он. — Дед учил меня этому шифру. Мы с ним по ночам сидели, он диктовал, я записывал. Я думал, это игра такая. А оказалось... — он посмотрел на папку, — оказалось, он готовил меня.

— Твой дед, — тихо спросил Геннадий, — он тоже... не дожил?

— Умер полгода назад, — ответил Макс. — Успел сказать: «Прочитай. Это очень важно».

— Теперь записи снова у тебя, — сказал я.

Макс кивнул. Прижал папку к груди, будто это было нечто живое, нуждающееся в тепле.

Геннадий поднялся. Подошёл к нам — огромный, усталый, но стоящий прямо.

— Я не нашёл в них ответа, — сказал он. — Может, вы найдёте. Но... пообещайте мне одно.

— Что? — спросил Лёха.

— Когда всё это кончится — если кончится, — поминайте Колю. Он это заслужил.

— Пообещали уже, — сказал я. — Сами себе. Без вас.

Геннадий кивнул, отвернулся и долго смотрел на стену, где висела выцветшая фотография — мужчина с усами, похожий на него, только моложе и без седины. Его отец.

— Идите, — сказал он не оборачиваясь. — Идите. Я хочу побыть один.

Мы вышли из комнаты, оставив великана наедине с его горем.

Честер, хромая, подбежал ко мне и лизнул руку. Я опустился на колено, обнял пса, уткнулся лицом в его тёплую, пахнущую псиной шерсть.

— В Очаг? — спросил Лёха.

— Да, — ответил я, поднимаясь. — В Очаг. Пока — в Очаг. А завтра — читаем дневники. И решаем, что дальше.

Мы пошли назад, в освещённый лампой зал, где спали дети со сломанными игрушками, где старухи молились невидимым богам, где хромая собака виляла хвостом, а в маленькой комнате за железной дверью сидел великан и плакал о мальчишке, который просто хотел сделать что-то настоящее.

«Очаг» не был раем. Но он был жив.

А значит, у нас ещё был шанс.