Дмитрий Сова Чёрная нить

— Знаю, — ответил Макс. — Но не сейчас. Сначала закончу. Надо понять, что именно мы ищем. Иначе просто сунем голову в петлю.

Я кивнул и вышел. На душе было тяжело. Снова туда? Снова под землю, в ту самую лабораторию, где всё началось? Но выбора не было.

Дети снова кружили вокруг Честера. Лёха, закончив свою историю, подсел к ребятишкам и теперь учил их играть в самодельные шашки — круглые деревяшки против гвоздей. Гвозди, за неимением фигурок, воткнули в картофелины. Получилось убого, но весело. Один из детей так увлёкся, что чуть не съел гвоздь вместо картошки — Лёха еле успел перехватить его руку.

Дед возился у стола, перебирая какие-то склянки с мутной жидкостью — остатками аптечки «Очага». Рядом с ним стояла пожилая женщина в потрёпанном халате — бывший фельдшер, как я узнал позже. Звали её тётя Валя.

— Это антибиотик, — ворчал дед, протягивая ей мутную ампулу. — Год назад истёк, но если припрет — можно использовать.

— Нельзя, — отрезала тётя Валя, даже не взглянув. — От него только хуже будет. А вот это, — она взяла другую склянку, повертела на свету, — это ж глюкоза, мать её. Чистая. Годна.

— Да ладно?

— Я сорок лет на скорой проработала, — усмехнулась она. — Меня не обманешь.

Дед обиженно забурчал, но спорить не стал. Они вдвоём раскладывали ампулы, бинты, какие-то порошки на три кучки: «годное», «сомнительное» и «в мусор».

Я смотрел на них и думал: вот так и живёт «Очаг». Из того, что удалось найти.

А я сел на своё место, раскрыл тетрадь и продолжил писать.

«Всё, что с нами случилось, — не ошибка и не случайность. Мы сами выбрали этот путь, когда полезли в тот люк. Но я не жалею. По-другому мы бы никогда не узнали, что такое настоящая тьма. И что свет — это не только солнце. Свет — это когда твой пёс лижет тебе руку в бетонном погребе. Свет — это когда Лёха ржёт над своими же шутками. Свет — это когда Макс не спит третьи сутки, пытаясь найти способ всех нас спасти. Это не магия. Это мы сами. И этого никто не отнимет».

Честер подошёл, положил голову мне на колени. Я погладил его по ушам, и он закрыл глаза.

В «Очаге» было тихо. Где-то капала вода. Кто-то тихо переговаривался у дальней стены — женщина убаюкивала ребёнка, напевая что-то бессловесное, колыбельное.

Время шло. А мы всё ещё были живы.

Я уже начал сворачиваться, когда это случилось.

Дверь в кладовку с грохотом распахнулась, и из неё, как чёрт из табакерки, вылетел Макс. Лицо белое, глаза горят — не от страха, от возбуждения. Таким я его ещё не видел. Даже Лёха, который в этот момент давил очередного «гвоздя» в шашках, подскочил и уронил картофелину на пол.

— Нашёл! — заорал Макс, потрясая дневником над головой. — Я нашёл!

Дед, сидевший у стены с Честером, шуганул детей, чтобы не лезли. Геннадий Александрович, который маялся у дальней стены, медленно повернулся и скрестил руки на груди. Он не двинулся с места, но его взгляд прилип к Максу.

— Чего ты орёшь? — спросил Лёха, приходя в себя. — Ты нас всех перепугал. Тут дети

— К чёрту детей! — Макс подскочил к нашему шалашу. В руках у него был лист бумаги, исписанный торопливым, почти нечитаемым почерком. Дневник он сунул под мышку — тот так и торчал, как закладка. — Я понял, как с этим бороться.

Мы с Лёхой переглянулись.

— Помните, я говорил, что расшифровал не всё? — Макс говорил быстро, сбивчиво, почти проглатывая слова. — Так вот, добрался до сути. Дневник отца Геннадия и моего деда — они писали их вместе. Там всё есть.

— Что именно? — спросил я.

— Как уничтожать эту заразу, — Макс развернул лист и ткнул пальцем в корявые строки, переписанные карандашом. — Огонь. Высокая температура. Споры гибнут при температуре выше двухсот градусов. Ни химия, ни взрывчатка сами по себе не работают без термического воздействия.

— А как же чернокровные? — спросил Лёха. — Мы же их мочили в канализации. И у дома Макса.

— Они не бессмертные, — ответил Макс. — Плесень не делает их неуязвимыми. Просто они не чувствуют боли. Не боятся смерти. Пока сердце бьётся, лёгкие дышат, мозг работает — они будут лезть. Повреди жизненно важные органы — и они свалятся, как любые люди.

— То есть в голову или в сердце — и готово? — уточнил я.

— Да. Но споры, которые уже в теле, никуда не денутся. Поэтому сожжённый чернокровный — надёжнее, чем просто убитый. Но убить их можно. И не только выстрелом в голову.

Лёха облегчённо выдохнул.

— А то я уж думал, мы зря патроны переводили.

— Не переводили, — сказал Макс. — Но есть способ проще. Уничтожить центр. Того, кто командует всей этой сетью. Без центра чернокровные потеряют управление.

— То есть если мы уберём Андрея, — медленно проговорил я, — все эти марионетки просто встанут? Или свалятся?

— Должны потерять связь, — ответил Макс. — По крайней мере, в дневнике так написано. А остатки можно будет дожечь.

Он перевёл дыхание и посмотрел на нас по очереди.

— Но это не всё.

— Что ещё? — спросил я.

— В дневнике есть кое-что про «Образец-0».

— Что за «Образец-0»? — спросил Лёха.

— Исходный штамм, — ответил Макс. — Та самая плесень, с которой всё началось. Её вывели в лаборатории под штабом, а потом замуровали, когда эксперимент вышел из-под контроля.

— И что с ним делать? — спросил я.

— Из него можно сделать антидот.

Мы с Лёхой переглянулись.

— Антидот? — переспросил я. — То есть вылечить заражённого?

— Да, — кивнул Макс. — В дневнике написано: если из «Образца-0» выделить определённую фракцию и ввести носителю, плесень погибает. Человек выживает.

— И ты молчал об этом? — Лёха шагнул вперёд.

— Я только что расшифровал, — огрызнулся Макс. — Или ты думаешь, я специально тянул?

Лёха открыл было рот, но я его перебил.

— Значит, если мы найдём «Образец-0», то сможем вылечить Андрея?

Макс посмотрел на меня. В его глазах мелькнуло что-то странное. Не удивление. Скорее осторожность.

— Если он ещё жив. Если в нём осталось что-то человеческое. И если мы успеем.

Он замолчал, потом добавил уже тише:

— Но сначала его надо найти. А потом — думать, как забирать.

Мы молчали. В голове не укладывалось. Андрея можно спасти? Все эти дни мы думали, что он потерян навсегда. А теперь — нет?

— И поэтому мы идём в штаб, — сказал я. — Забирать «Образец-0». И заканчивать с Андреем.

— Да, — ответил Макс. — Это единственный шанс.

— А взрывчатка? — спросил Лёха.

— План Б, — ответил Макс. — Если что-то пойдёт не так. Если не сможем забрать образец. Если Андрей будет уже не человек. Тогда — взрываем всё к чёрту. Но сначала — прорываемся, находим «Образец-0», забираем его.

— Или уничтожаем, — добавил я.

— Или уничтожаем, — согласился Макс. — Главное — не оставлять это здесь.

— И что, у нас есть огнемёт? — спросил Лёха. — Или мы пойдём с коктейлями Молотова на целый штаб? Им же плевать, они нас просто пулями расстреляют, пока мы бутылками кидаемся.

— У нас есть взрывчатка, — подал голос Геннадий.

Все повернулись к нему. Великан стоял, не шевелясь, и смотрел на нас из полумрака.

— Я хранил это на случай, если придётся пробивать выход наверх. — Он говорил спокойно, буднично, как о чём-то обыденном. — Аммонит. Детонаторы. Шашки. Запасов немного, но для одного мощного удара хватит.

Мы переглянулись.

— Если заложить достаточно взрывчатки в подвал штаба — или прямо под кабинетом Андрея, — Макс прикидывал на пальцах, — детонировать одновременно Вспышка будет. Температура — под тысячу градусов. Всё, что в радиусе пятидесяти метров, выгорит нафиг. Плесень, носители, споры, документы — всё.

— Включая Андрея, — тихо сказал Лёха.

В зале стало тихо. Даже капли воды, казалось, замерли.

— Андрея там больше нет, — поправил Макс жёстко, но без злобы. В его голосе была только усталая правда. — Ты сам это знаешь. Тот парень, с которым мы пили пиво, — он умер в ту ночь, когда мы нашли его на коленях у штаба.

Я промолчал. Потому что знал. Но слышать это вслух было всё равно тяжело. Мы пили с ним пиво. Смеялись над Лёхиными шутками. Вместе чуть не сдохли в том морге, когда дверь заклинило. А теперь собирались его взорвать.

Лёха опустился на ящик, обхватил голову руками.

— Взорвать штаб, — повторил он, уже не спрашивая, а примеряясь. — У нас есть план? Или мы просто зайдём туда и крикнем «Аллах акбар»?

— План будет, — сказал я, заставляя себя думать, а не чувствовать. — И путь отхода.

— Отхода может не быть, — тихо произнёс Макс.

Все замолчали. Даже дети, почуяв неладное, перестали возиться у Честера. Младшая, та самая, что цепляла бант, подошла к псу и обняла его за шею. Честер лизнул её в ухо и закрыл глаза.

— Если мы будем слишком близко, когда рванёт, — нас размажет взрывной волной. Если слишком далеко — не успеем активировать детонаторы. Лучший вариант — заложить взрывчатку, выставить механический таймер и попытаться убраться как можно быстрее.

— Или пожертвовать собой, — добавил Лёха. В его голосе не было надрыва. Просто констатация факта.

— Или так, — кивнул Макс. — Всё зависит от того, как близко придётся подбираться к Андрею.

Геннадий молча развернулся.

— Идите за мной, — бросил он через плечо.

Мы пошли за ним. Честер — за нами, чуть припадая на раненую лапу, но упрямо.

Он привёл нас в ту самую комнату с кодовой дверью, где хранил дневник отца. Только теперь откинул старый половик в углу, и под ним оказался металлический люк — поменьше тех, что мы видели в городе.

— Спускайтесь, — сказал он. — Там сухо. Я храню это подальше от случайных глаз.

Мы спустились в небольшой бетонный погребок. Тусклая лампочка под потолком едва освещала ящики. Воздух здесь был спёртым, холодным, пахло пылью, ржавчиной и чем-то сладковатым — химией, наверное.

На деревянных поддонах стояли картонные коробки с надписью «Осторожно! Взрывчато!» — красные буквы, потёртые, но ещё читаемые. Аммонит в картонных тубах, аккуратно уложенный, переложенный ветошью, чтобы не гремел. Детонаторы в отдельном ящичке, обмотанные тряпьём. В углу валялись ржавые, но на вид целые шашки — судя по маркировке, ещё советские, с восьмидесятых.

— Этого хватит, — сказал Макс, подсчитывая на глаз. — Даже с запасом.

— Хватит, чтобы разнести полгорода, — уточнил Лёха. — Нас вместе со штабом.

— А ты предлагаешь сидеть и ждать? — огрызнулся я.

— Не сидеть и не ждать, — вмешался Геннадий. Он стоял у лестницы, скрестив руки, и сверху вниз смотрел на нас. — Но и не лезть в петлю с закрытыми глазами. У вас должен быть путь назад.

— Мы работаем над этим, — ответил Макс, но в его голосе я услышал то, что он не договорил: не всегда есть путь назад. Иногда его просто нет.

Я смотрел на аммонитные шашки, на детонаторы, на осторожную маркировку и думал о том, что всего месяц назад мы обсуждали дипломы и пили пиво у Василича. Василич ворчал, вытирая кружки своей вечной тряпкой. Андрей смеялся над Лёхиными историями про военкомат. Я обещал, что мы успеем к дипломам.

А теперь мы собирались взорвать полгорода.

— У нас есть время, — сказал я, прогоняя воспоминания. — Но не так много. Каждый день Андрей укрепляет свою сеть. Строит этот свой марионеточный город. Чем дольше ждать — тем тяжелее будет пробиться.

— Значит, надо успеть, — ответил Макс.

Я кивнул. Честер, который спустился следом и теперь сидел у моих ног, лизнул мою руку — в темноте, без слов, просто «я с тобой».

Я опустился на колено, обнял пса, уткнулся лицом в его тёплую, пахнущую псиной шерсть.

— Ты останешься здесь, — сказал я ему. — С дедом. Нечего тебе туда.

Честер посмотрел на меня. В его глазах не было понимания — только преданность. Он не знал, что такое «остаться». Он знал только «быть рядом».

— Обещай, что вернёшься, — сказал Дед. Он стоял наверху, у люка, и смотрел на нас сверху вниз. В его голосе не было приказа — только просьба.

— Обещаю, — сказал я.

Мы все знали, что это ничего не значит.

— Взорвём к чёрту, — сказал Лёха, поднимаясь. — Всю эту паучью дыру. Вместе с Андреем.

Он не смотрел на меня. И я был рад. Потому что в его глазах я бы увидел то же, что чувствовал сам: горечь потери, которая уже не отпустит, и холодную, мёртвую решимость.

— Тогда за работу, — сказал Макс. — Несколько дней на подготовку. А потом — конец.

Мы поднялись наверх. В «Очаге» всё так же горели лампы, пахло тушёнкой и керосином, где-то в углу возились дети.

Геннадий закрыл люк, задвинул половик, выпрямился.

— Если вам что-то понадобится — вода, еда, патроны — скажите, — сказал он. — Я не пойду с вами. Но помочь — помогу.

— Спасибо, — сказал я.

Он кивнул и ушёл к дальней стене, к своему столу, где лежали какие-то бумаги. Спина его была прямой, но очень усталой.