Дмитрий Сова Чёрная нить

Глава 11

Монотонный звук капель, разбивающихся о гладь лужицы на полу, – первое, что я услышал, открыв глаза. Здание старого коллектора словно азбукой Морзе желало мне доброго утра. А может, я просто медленно сходил с ума – в последнее время это было бы не самым странным.

Парни ещё спали. Лёха укутался в старое одеяло, стащенное из «Тихой», и походил на огромный кокон. Макс пускал слюну, прислонившись к шкафу, которым мы перегородили входную дверь. Рядом, свернувшись калачиком, лежал Честер. Он мелко вздрагивал во сне, видимо, догонял какую-то кошку.

Помещение было небольшим, примерно четыре на пять метров, сырое, холодное, но не заброшенное. На столе рядом с кучей документов стояла грязная кружка. Под столом валялись кроссовки, на батарее сушились носки – здесь явно кто-то жил или работал по сменам. Я машинально заглянул в ящик стола и нашел заварочный чайник с остатками холодного кофе и чистую кружку. Повезло.

Часы показывали пять утра. Что подняло меня в такую рань – не понимал, но был рад: долго тут оставаться нельзя. Через пару часов придут работники. Встречаться с ними не хотелось: мы не знали, кто из них нормальный человек, а кто – марионетка Андрея.

Я смотрел на спящих парней и вдруг поймал себя на мысли: а что, если Андрей уже знает, где мы? Что, если работники – его люди, и мы идём прямо в ловушку? Но выбора не было. Обратно – к «Тихой» – значит, вернуться к голоду и холоду, к постоянному ожиданию, когда нас найдут. Вперёд – неизвестность, но хотя бы шанс. Я достал из кармана помятую пачку и закурил. Горький дым обжёг лёгкие. «Пора», – сказал я сам себе.

На стене слева от дверного проёма я заметил небольшую ключницу. Ночью из-за усталости и кромешной темноты я её проглядел. Тело ныло после сна на голом полу: ломило поясницу, шея затекла, а больное колено предательски ныло. Я неуверенно поднялся и подошёл к коробочке с ключами. «Подземелье» – гласила надпись над одним из ключей. Интересный у них юмор, подумал я.

– Чего лыбишься? – спросил полусонный Макс, вытирая слюну рукавом. – В подземелье пойдём, – усмехнулся я. – Круто! Нам ещё подземелий не хватало, – включился в разговор Лёха, приподнимаясь на локте. – Да они так канализацию называют, не ворчи. – А сам-то? – Лёха сел, потирая затекшую шею. – Ты вообще уверен, что нам туда надо? Может, лучше через город? – Через город – это через Андрея. Через канализацию – рискованно, но у нас есть шанс, что нас не заметят. Выбирай. Лёха вздохнул, но спорить не стал.

Мы по очереди пили холодный кофе, разбавляя его водой из найденной бутылки. Кипятка не было, но горький, крепкий напиток всё равно придал сил. Последний раз я пил такой в то утро, когда мы с парнями сидели у меня и обсуждали, что делать с Андреем. Тогда всё казалось проще. В «Тихой» кофе не нашлось, а в магазин выбираться было слишком рискованно. Я смаковал каждый глоток, глядя в открытую дверь.

За порогом брезжило серое утро. По небу гуляли тучи, ветер трепал листву на деревьях, расходясь её шелестом по округе. Спокойное, беззаботное утро – как будто не было всего того кошмара. Сигарета закончилась одновременно с кофе, напоминая, что пора собираться.

Карты канализации мы так и не нашли. Это напрягало. Подземный лабиринт простирался под всем городом на километры тоннелей с кучей перекрёстков и тупиков. Откуда я знаю? Да просто – я там уже был. Как-то пару лет назад наткнулся на статью о катакомбах под Парижем. Город под городом, куча останков, легенды о жертвоприношениях. Заинтересовался, прочитал десятки статей и, конечно, полез в наши местные «катакомбы». Та вылазка была буквально на час. Пройдя пару перекрёстков и не найдя ничего интересного, я вернулся. Вдобавок к специфическому запаху появилось неясное чувство тревоги. Никто не знал, куда я полез. Случись что – я бы там и остался. Получить премию Дарвина за смерть в канализации мне не хотелось. Так я и забросил тему, толком не углубившись – во всех смыслах этого слова.

Через десять минут мы были собраны. То ли паранойя, то ли разумное предостережение – мы вернули всё на свои места. Макс даже окурки собрал. Мы не были уверены, что работники – не марионетки Андрея, и не хотели оставлять следов.

Дверь в коллектор представляла собой решётку из арматуры. Сквозь неё тонким ручейком стекала вода с примесями мусора, фекалий и прочей дряни. Потом эта бурда бежала в фильтры, очищалась и попадала в реку. На удивление, дверь не скрипнула – открылась почти бесшумно. Макс закрыл замок, просунув руку между прутьев, и выкинул ключ в сторону фильтров. Тот со звонким бульканьем начал плавно опускаться на дно резервуара.

– Нахрена ты ключ выкинул? – возмутился Лёха. – Мы как теперь отсюда выбираться будем? – Не ссы, – Макс поднял фонарь. – К какому-нибудь люку выйдем. Так хоть будем уверены, что за нами никто не пойдёт. Спина прикрыта. – И то верно, – кивнул я. – Пошли уже, – Макс шагнул в темноту. Честер, поскуливая и косясь на меня, начал медленно перебирать лапками, но пошёл следом.

В полный рост идти было невозможно: потолки не превышали полутора метров, ширина – около метра. Специфический запах мы старались перебивать табаком, не выпуская сигарет изо рта. Смесь хлорки, гниющих водорослей и чего-то сладковато-тошнотворного – как в больничной уборной – забивалась в ноздри. Гул воды в трубах, эхо наших шагов, иногда скрежет металла, заставлявший вздрагивать.

Мы не имели ни ориентиров, ни карты. Компас, который валялся в моём рюкзаке несколько лет, Лёха выронил в лесу ещё неделю назад, когда пошёл за грибами. Грибов он, конечно, не нашёл, а про компас умолчал. Узнали мы об этом только сейчас. Спасибо, Лёха, удружил.

На каждом перекрёстке мы останавливались. Я доставал нож и делал на стене метку – стрелку в ту сторону, откуда пришли. Иногда Макс складывал в углу пирамидку из мелких камней, которые попадались под ногами. Лёха чертыхался, предлагал идти наугад. Между ним и Максом вспыхнула перепалка.

– Да куда мы премся? – Лёха остановился, уперев руки в бока. – Уже часа три плетёмся, хоть бы один чёртов люк! – А ты предлагаешь назад? – огрызнулся Макс. – Ключа-то нет. – Может, надо было не геройствовать, а оставить запасной выход! – Хватит! – рявкнул я. – Ссоры нам тут не хватало. Идём дальше. Будет люк – увидим.

Честер прижал уши и тихо зарычал на стену. Я прислушался. Вдалеке послышались шаги – кто-то шёл по параллельному тоннелю. Мы замерли, погасили фонари. Простояли мы так около пяти минут, пока шаги не стихли. Может, показалось, может, это просто вода. Но страх, что мы здесь не одни остался.

Спустя примерно ещё три часа блужданий наши молитвы были услышаны.

Впереди, в слабом свете фонаря, проступили очертания вертикальной лестницы. Ржавые ступени, приваренные к стене, вели вверх, к металлическому диску люка. Лёха рванул первым, не обращая внимания на шаткость конструкции. Ступени жалобно заскрипели под его весом, с них посыпались хлопья ржавчины и мелкий мусор. Лёха вцепился в перекладину, повис на руках, оттолкнулся ногами – лестница прогнулась, но выдержала.

Он добрался до люка, упёрся спиной в стену и попытался поднять диск. Тяжёлый металл поддался лишь на пару миллиметров, затем с глухим стоном опустился обратно. В щель пробился тонкий луч вечернего света – серый, но такой родной.

– Не могу… слишком тяжёлый! – прокряхтел Лёха, спускаясь. Его ладони были в чёрной смазке. – Макс, попробуй ты. – Как бы эта хреновина не рухнула подо мной… – Макс полез наверх.

Я стоял внизу, сжимая поводок Честера. Пёс послушно стоял рядом. В моей голове вспышками мелькнули воспоминания о брате. Такая же лестница. Та же сырость и безлюдное помещение. Та же непонятная тревога, выползающая откуда-то изнутри и овладевающая всем телом. Брат тогда не вернулся. Я мотнул головой, отгоняя воспоминание.

Макс упёрся в люк плечом, напряг ноги – металлический диск со скрежетом сдвинулся, поднялся на полметра. Сверху хлынул поток свежего, холодного воздуха. Макс замер, выглядывая наружу. Потом, поднажав, отодвинул люк в сторону и высунул голову.

– Мы на Мира, – констатировал он, не отпуская железяку. – До моего дома примерно полтора километра по соседней улице. Только я не помню, есть ли там ещё люки… В обычной жизни как-то не обращаешь внимания. – Постараемся подобраться как можно ближе, – сказал я, закуривая очередную сигарету. Руки дрожали – от усталости и от облегчения.

Макс ловко спрыгнул, аккуратно опустив люк – мы решили не светиться раньше времени. И двинулись дальше по тоннелю, стараясь держать направление на район Макса.

Понимание близости цели прибавило мотивации и небольшой заряд бодрости. Честер повеселел, перестал скулить. Мы шли ещё около часа, иногда проверяя верхние люки – большинство не поддавались или были заварены. Наконец, один из них подался легко. Макс поднял крышку.

На улице было свежо и тихо. Чистый, прохладный воздух ударил в лицо. Мы ловили его ртами, как рыбы на берегу – никогда бы не подумал, что буду так рад обычному ветру. В тот момент хотелось стоять и дышать, дышать без остановки.

Путь до дома Макса занял три минуты – мы вылезли в соседнем дворе. Район был негустонаселённый, мы никого не встретили. Писк домофона, поворот ключа, щелчок замка – и вот мы дома. В тепле, сухости и относительной безопасности.

Честер сразу лёг на коврик и закрыл глаза. Макс молча пошёл в душ. Лёха, скинув грязную одежду, плюхнулся на диван и уставился на стенку с книгами. Я быстро нарезал хлеб, сыр, остатки колбасы – мы перекусили почти не разговаривая.

После душа я лёг на продавленный диван. В мыслях крутилось одно: как нам забрать дневник из гаража? И что вообще делать дальше? Андрей не успокоится. Он найдёт нас не в этом городе, дак в другом – вопрос времени. Дневник – единственное, что может помочь. Или погубить окончательно.

Глава 12

Меня разбудили крики. Резкие, хриплые, они врывались сквозь сон и хватали за горло раньше, чем я успел открыть глаза.

Я поднялся с дивана, нашарил босыми ногами холодный пол и бесшумно подошёл к окну. Аккуратно, одним пальцем, отодвинул край шторы. Снаружи брезжило серое, неласковое утро. Макс уже стоял у кухонного окна — я видел его напряжённый силуэт в проёме двери. Лёха, ещё полусонный, сидел на диване и хлопал глазами, переводя взгляд с меня на Макса и обратно.

— Отпустите, больно же, остолопы! — голос принадлежал пожилому мужчине. Деда вели под руки двое амбалов в чёрных куртках. Трость выпала и осталась лежать на тротуаре рядом с пакетами из продуктового. Ноги старика едва касались земли — его почти несли, вернее, волокли к приоткрытой двери микроавтобуса.

Сердце сжалось. Пульс ударил в виски. Я вцепился пальцами в подоконник так, что побелели костяшки. Челюсти сжались до скрипа — во рту появился привкус металла. Злость поднялась из груди комом, перекрывая дыхание.

— Суки, — прошипел я сквозь зубы.

И в тот же миг входная дверь в квартиру грохнула — Макс вылетел в подъезд. Я услышал, как прогрохотали его ботинки по лестнице, потом пискнул замок подъездной двери. Через несколько секунд — выстрелы. Короткая очередь, сухая и жёсткая, разорвала утреннюю тишину, заставив замолчать даже воробьёв.

Два тела рухнули на асфальт. Одно — прямо у ног деда. Старик пошатнулся, но не упал. Второй амбал замер на мгновение, потом медленно осел на колени и завалился набок.

— Идиот! — вырвалось у меня, но ноги уже несли к двери. — Лёха, за мной!

Мы выбежали на улицу почти одновременно. Я подхватил деда под руку — он был лёгким, как высохшая ветка, и дрожал крупной, старческой дрожью. Лёха, ругаясь сквозь зубы, собрал рассыпавшиеся продукты, подобрал трость. Макс стоял у автобуса, передёргивая затвор, и сканировал глазами пустые окна соседних домов.

— Быстрее в дом! — скомандовал он.

Мы затащили старика в подъезд, потом в квартиру. Усадили на табуретку. Дед тяжело дышал, но глаза у него были ясные, злые, не по-старчески цепкие.

— Глупцы, — выдохнул он, качая головой. — Они же сюда сейчас полчища набегут. Бросить меня надо было. Я своё уже отжил.

— Отец, — я наклонился к нему, стараясь говорить жёстко, но не сорваться на крик, — у нас минуты, может, меньше. Рассказывай: что в городе происходит? Кто эти люди? И почему они забирают стариков?

Дед усмехнулся, поправил съехавшие очки.

— Люди? Да какие они люди, сынок. Неделю назад я заметил — соседи как подменили. Ходят одним и тем же маршрутом. Останавливаются на одних и тех же местах. Здороваются одинаково. Будто куклы.

Я обернулся к парням.

— Макс — оружие, патроны, всё, что есть. Живо. Лёха — собери нам в дорогу еды. Всё, что найдёшь. Мы уходим в гараж за дневником.

— А если не прорвёмся? — спросил Лёха, уже открывая шкаф.

— Прорвёмся, — отрезал я. — Теперь у нас выбора нет. Спасибо тебе, — кинул я взгляд на Макса, который уже ссыпал в сумку коробки с патронами 7,62, — теперь нас точно ищут.

— Мне его бросить надо было, да? — огрызнулся Макс, даже не обернувшись.

— Не знаю. — Я провёл рукой по лицу. — Всё, работаем.

Дед тем временем продолжил, будто и не заметил нашей суеты:

— Ирка на втором этаже жила. Хорошая девка была, продукты мне носила. Так они её неделю назад забрали. А вечером она вернулась. — Он помолчал, сглотнул. — Только это уже не она была. Мимо окна моего прошла — даже не глянула. А раньше каждое утро кивала мне. Каждое утро, сынок.

Он посмотрел мне прямо в глаза. И в этом взгляде было столько невысказанной тоски, что у меня защемило под ложечкой.

— Так что вы бегите, — тихо сказал дед. — А я тут… я уже своё.

— Нет, отец, — я положил руку ему на плечо. — Теперь мы все бежим. Или все не бежим. Так что собирайся, времени у нас — пока они не очухались.

За окном послышался далёкий, нарастающий гул моторов. Несколько машин. Или много. Макс выглянул в щель между шторами и выругался так сочно, что даже дед крякнул.

— Три чёрных джипа. Едут сюда. У нас минуты две, — бросил он через плечо.

Лёха уже набивал рюкзак хлебом и консервами. Честер, до этого тихо лежавший в углу, встал, насторожил уши и глухо зарычал.

— Пора, — сказал я.

Мы вылетели из подъезда, даже не оглядываясь. Пара секунд — и уже неслись по двору, сжимая в потных ладонях оружие и сумки. Дед, лёгкий как перо, почти не мешал, только тяжело дышал и что-то бормотал себе под нос.

Машины уже заворачивали во двор. Три чёрных джипа, лобовые стёкла блеснули в сером утреннем свете.

— К люку! Бегом! — рявкнул Макс, и его голос резанул по ушам громче любого выстрела.

— Опять?! — прохрипел Лёха, на ходу перехватывая рюкзак. — Опять в эту вонючую дыру?

— Есть другие предложения? — бросил я, поддерживая деда под локоть. Тот не жаловался, только стиснул челюсти и засеменил быстрее.

— У нас же стволы! — не унимался Лёха. — Давайте отстреляем их — и всё! Чего мы прячемся, как крысы?

В этот же миг двор разорвал сухой, трескучий звук. ПМ, не АК. Пули защёлкали по асфальту, выбивая крошку у самых ног. Из окна первого джипа высунулась марионетка — бледное лицо, пустые глаза — и палила, не целясь, просто в нашу сторону.

— Хочешь проверить, у кого меткость лучше? — зло бросил я Лёхе, пригибаясь.

Макс уже стрелял в ответ. Короткие, выверенные очереди — он не палил в пустоту. Первые же пули разбили лобовое стекло головного джипа. Оно треснуло паутиной, и машину резко повело вбок — водитель-марионетка либо потерял управление, либо погиб. Джип влетел в старый тополь у подъезда. Капот смялся гармошкой, из-под него повалил пар.

Оставшиеся две машины резко затормозили. Из них, как горох из стручка, посыпались люди — восемь мужиков в одинаковых чёрных спортивных костюмах. У каждого — пистолет Макарова. Пальба не прекращалась ни на секунду. Пули визжали над головой, выбивали щепки из деревьев, разбивали стёкла в припаркованной рядом «Газели».

Макс прикрывал нас, как мог. Стрелял, перезаряжался, снова стрелял — и всё это, пятясь к люку, не давая тем подойти ближе.

Я рванул к железному диску. Ржавая крышка, которую мы закрыли всего несколько часов назад, не поддавалась. Пальцы скользили по холодному металлу, сердце колотилось где-то в горле.

— Помоги! — крикнул я Лёхе.

Мы вдвоём подняли люк. Тяжёлая, проклятая железяка с глухим стуком откинулась в сторону. Из тёмного провала пахнуло сыростью и канализацией — и в тот момент этот запах показался слаще любого парфюма.

— Дед, быстро! — я подхватил старика под мышки и начал спускать. Он не сопротивлялся, только охнул, когда ноги повисли в пустоте. Лёха подхватил снизу, помог найти ступени.

Макс тем временем метнулся к нам, на ходу скинул с плеча сумку с патронами и бросил её мне. Сумка шлёпнулась об асфальт у самых ног.

Я распахнул её, выхватил первый попавшийся пистолет — ТТ, старенький, но надёжный. Щёлкнул предохранителем, передёрнул затвор. Встал на колено у кузова «Газели» и открыл огонь.

Макс укрылся у кабины. Мы стреляли с двух сторон, как в старом кино про войну. Тела трёх марионеток уже лежали на асфальте. Чёрная жижа растекалась лужами, смешиваясь с пылью и битым стеклом. Осталось пять. Они не отступали. Они вообще не знали страха. Шли вперёд, стреляли, падали, поднимались, снова стреляли.

Я перезарядил ТТ. Высунулся из-за кузова, чтобы положить следующего, — и в ту же секунду получил удар. Не пуля — приклад или рукоять пистолета, не знаю. Мощный, смачный удар в лицо. В нос, в переносицу, в самую кость. Мир взорвался белой вспышкой, затем потемнел. Я пошатнулся, выпустил пистолет, упал на спину. Горячая кровь хлынула из носа, залила губы, подбородок, куртку.

Надо мной стоял один из них. Бледное, безжизненное лицо. Глаза — чёрные дыры. Направил ствол ПМ мне прямо в лоб.

Время остановилось.

Я слышал только собственное дыхание — хриплое, прерывистое. Видел, как шевелится его палец на спусковом крючке. Где-то далеко, будто сквозь вату, доносились крики Лёхи, выстрелы Макса, лай Честера.

«Всё», — подумал я. — «Вот она, точка».

И закрыл глаза.

Вместо выстрела — рык. Яростный, низкий, полный такой звериной ярости, что я невольно дёрнулся.

Честер.

Он взлетел в воздух, как пружина. Вцепился марионетке в горло — точно, мёртво, с таким хрустом, от которого у меня самого заныли зубы. Чёрная жижа брызнула фонтаном, попала мне на лицо, смешалась с кровью. Пёс не отпускал. Он мотал головой, рвал глотку, рычал так, что вибрировал воздух. Тело марионетки дёрнулось, выстрелило вверх — пуля ушла в небо, — и рухнуло на колени, а затем и на землю.

Честер отпрянул, пошатываясь. В его боку — тёмное, мокрое пятно. Пуля. Та самая, последняя, которую успел выпустить этот урод, уже умирая.

Пёс посмотрел на меня. В его глазах не было боли — только вина. Как будто он просил прощения за то, что не смог увернуться.

Я вскочил, схватил Честера на руки — он показался мне невесомым, почти игрушечным. Кровь с его бока заливала мою куртку, тёплая, липкая, живая.

— Держись, брат, — прошептал я. — Держись, слышишь?

Пули всё ещё свистели над головой. Я нёс пса к люку, не пригибаясь, не обращая внимания. Мне было всё равно.

Макс, увидев, что случилось, как будто слетел с катушек. Он перестал экономить патроны. Перестал стрелять одиночными. Включил автомат на полную очередь и поливал их свинцом, не жалея, не целясь, просто стирая в порошок всё, что двигалось. Его лицо перекосило — не от страха, от бешенства. Такого я у него ещё не видел.

Лёха принял пса у люка. Я передал Честера вниз, в темноту, и увидел, как у Лёхи на глазах выступили слёзы. Он не плакал даже когда Андрей превратился в монстра. А тут — скупая, яростная слеза, которую он тут же смахнул рукавом.

— Дай гранаты! — крикнул я, не оборачиваясь.