Дмитрий Брат Их нельзя спасать

Глава 1

Он снова шёл по мокрой траве к чёрному ходу.

Ночь пахла прелой листвой и бензином от машин группы захвата. Где-то впереди, за деревьями, гудел генератор. Луч фонарика Полины метался по стене дома — короткие, точные движения. Она шла позади, прикрывая тыл.

— Кирилл.

Он обернулся. Она стояла у пристройки, направив луч на низкую дверь, почти вросшую в землю.

— Тут дверь в подвал.

Пистолет уже вскинут. Она не спрашивала — она ставила перед фактом, и он знал этот тон. Тот самый, не требующий возражений.

— Заходим.

Дверь подалась с тяжёлым скрипом. Луч фонаря выхватил уходящую вниз лестницу — бетонные ступени, покрытые пылью и паутиной. Пахло сыростью и чем-то кислым, химическим.

— Чисто, — сказала она и шагнула вниз.

А потом мир раскололся.

Не грохот — удар. Горячий, плотный воздух швырнул его спиной на землю. В ушах зазвенело так, что он перестал слышать собственное дыхание. Перед глазами плыли оранжевые круги. Он пополз к провалу, который минуту назад был дверью. Кирпичная крошка хрустела под ладонями. Дым ел глаза.

— Полина!

Она лежала у подножия лестницы. Он скатился вниз, не чувствуя ни страха, ни боли, только пустоту в груди. Ухватил её под мышки, потащил наверх, на воздух, на свет. Кричал что-то — может, её имя, может, мат, может, молитву.

Кто-то из спецназа уже бежал к ним с аптечкой. Кирилл склонился над ней. В свете фонаря он увидел: осколок стекла застрял в её левой щеке. Кровь текла по лицу, по шее, пропитывала воротник. Он вытащил осколок. Достал иглу, шовный материал. Пальцы не дрожали — они никогда не дрожали. Игла входила в кожу. Нить тянулась за ней. Она смотрела на него, губы шевелились, но слов он не слышал из-за звона в ушах.

Потом сирена. Машина скорой, разрезающая ночь. Он сидел рядом с носилками, держал её за руку и считал пульс. Раз, два, три... Он твердил про себя: «Только бы довезти. Только бы успеть».

— Не отвлекайся, командир, — прошептала она.

Он смотрел на её лицо. На шрам, который только что зашил. На бледные губы. На глаза, которые ещё смотрели на него — не испуганно, а спокойно, как смотрят на того, кому верят.

— Ты справишься, — сказал он. Голос был чужим, севшим.

— Знаю. Потому что ты здесь.

Она улыбнулась. Той самой улыбкой — усталой, но живой. Уголки губ дрогнули, шрам на щеке ещё кровоточил, но она уже улыбалась. Он запомнил эту улыбку на всю оставшуюся жизнь.

— В следующий раз я буду аккуратнее, — сказала она.

— Не надо. Просто... не надо.

Она сжала его руку. Пальцы были холодными, но хватка — крепкой. Он держал её ладонь, чувствовал, как пульс бьётся под кожей. Быстро, неровно, но ещё бьётся.

А потом — затих.

Не резко. Не как в кино. Просто одно биение, второе, третье — и тишина. Он ждал четвёртого. Не дождался.

— Полина?

Её пальцы обмякли в его ладони. Глаза остались открытыми. Улыбка ещё держалась на губах — та самая, усталая, живая. Последнее, что она ему подарила.

Он закричал.

Кирилл проснулся от собственного крика. Сел на кровати, судорожно хватая ртом воздух. Пот заливал глаза. Сердце колотилось где-то в горле. Он смотрел в темноту, на белую кружку «К.» с отбитой ручкой на тумбочке, и медленно возвращался в реальность.

Два года. Её не было два года.

Он закрыл глаза, зная, что через несколько часов — очередное открытие портала. Очередная партия Эхо. Очередные лица без улыбок.

Но сон уже тащил его обратно. Ночь. Мокрая трава. И голос Полины: «Кирилл, тут дверь в подвал».

Сердце всё ещё колотилось где-то в горле. Кирилл сидел на кровати, уперев локти в колени, запустив пальцы в волосы. Перед глазами стояла картинка: мокрая трава, чёрный ход, голос Полины.

«Чисто».

Он знал этот сон наизусть. Знал каждый вдох, каждый шорох, каждую секунду до взрыва. И то, что было после. За два года сон не изменился. Только не становилось легче.

Ступни коснулись холодного бетона. Посидел так ещё с минуту, привыкая к реальности. Затем встал, стянул футболку и прошёл в душевую. Включил воду — горячую, почти обжигающую. Пар заполнил кабинку, запотело мутное зеркало. Он стоял под струями, уперев руки в кафель, и чувствовал, как напряжение медленно уходит из плеч. Сон отступал. Оставалась только реальность.

Вытерся насухо, оделся не задумываясь: камуфляжные брюки, чёрная футболка, лёгкая тактическая куртка с нашивкой ОСПБ на рукаве. Рутина. За два года она стала второй натурой.

Под дверью уже лежала газета. Кирилл наклонился, поднял с пола влажный от росы бумажный свёрток. Бросил на кухонный столик, рядом с термокружкой. Пока заваривал кофе, развернул газету. Запах типографской краски — резкий, утренний, возвращающий в реальность. Пробежал глазами по заголовкам.

«Эхо в Торонто предотвратило наводнение. Эвакуированы 50 тысяч человек».

«Секта "Дети Портала" требует признать Эхо святыми».

«ООН продлила мандат ОСПБ. Портал в Неваде останется под международным контролем».

Полина когда-то смеялась над его привычкой читать бумажную прессу. Называла «пенсионером», говорила, что все нормальные люди давно в Кортексе. А он отвечал, что так информация лучше усваивается. И что от Кортекса у него аллергия — не врёт ведь. Она смеялась, запрокидывая голову.

Теперь это был ритуал. Один из немногих, которые у него остались. Как и термокружка — тёмно-синий металл с царапинами. Полина подарила её на следующий год после той самой кружки «К.», когда они уже стали напарниками. «Эта не разобьётся», — сказала она, протягивая свёрток. И улыбнулась — не той усталой улыбкой из сна, а другой, озорной.

Кирилл отпил глоток. Кофе обжигал горло. Он вспомнил, как два года назад стоял перед этим же зданием — бывшим военным полигоном, превращённым в международную базу. Его пригласили в ОСПБ через Интерпол: нужен был следователь с опытом работы в кризисных зонах, без привязки к какой-либо стране. Он согласился, потому что не мог оставаться в Москве. Потому что там была её квартира — та, куда он однажды приехал среди ночи, чтобы помочь с прорванной трубой. Они тогда до утра вытирали воду с пола, смеялись, пили чай на кухне, и он впервые подумал, что мог бы остаться. Но не остался. А теперь в той квартире было темно и тихо. И он не мог туда вернуться.

Он достал из ящика тумбочки старую фотографию. Полина стояла на фоне полицейской машины, в бронежилете, и смеялась — запрокинув голову, как всегда. Он не помнил, кто сделал этот снимок. Кажется, кто-то из опергруппы, после удачной облавы. Тогда они задержали двоих, и Полина сказала: «Командир, у тебя кровь на рукаве». Он ответил: «Не моя». Она засмеялась, и кто-то нажал на кнопку.

Кирилл провёл пальцем по краю снимка. Бумага истрепалась — он доставал фотографию почти каждое утро. Посмотрел на её лицо — живое, улыбающееся — и убрал обратно в ящик. Не здесь. Не сейчас. Сегодня очередное открытие портала. Очередная партия Эхо. Очередные лица без улыбок.

Первое открытие портала он встретил с недоверием. Смотрел на мерцающий прямоугольник, на выходящих из него людей — точные копии тех, кто уже жил по эту сторону. Учёные говорили о параллельной Земле, о сдвиге времени на две минуты. Журналисты называли это чудом. Кирилл просто смотрел на лица прибывших — спокойные, ровные, без единой эмоции. Они не улыбались. Никто не придал этому значения. А он придал.

На тумбочке у кровати осталась кружка с отбитой ручкой. Белая, с кривоватой буквой «К». Бросил на неё взгляд, прощаясь до вечера.

В коридоре пахло хлоркой и приторным яблочным освежителем. Свет люминесцентных ламп заливал бетонные стены ровным, безжизненным белым. Кирилл пошёл к КПП, сжимая термокружку в руке. Сегодня очередное открытие портала. Очередная партия Эхо. Очередные лица без улыбок.

Комната наблюдения встретила его прохладой кондиционера и запахом старого пластика. Кирилл сел за пульт — пластик был протёрт до металла в том месте, где он привык класть левую руку. Мониторы уже работали, показывая пустой сектор приёма. Оранжевая разметка, прожекторы, серый бетон с тёмными пятнами, которые не выводились уже два года.

— Ты сегодня рано.

Сара Миллер сидела за соседним пультом, закинув ногу на ногу. Носок туфли покачивался вверх-вниз, вверх-вниз — привычный ритм, который Кирилл слышал каждое утро. Она уже прогоняла списки ожидаемых, но при его появлении оторвалась от экрана. Её взгляд задержался на нём чуть дольше обычного — она всегда так смотрела, когда замечала, что он не выспался.

— Опять? — спросила она тихо, без обычной шутливости в голосе.

Кирилл знал, о чём она. Он проговорился однажды — после особенно тяжёлой ночи, когда кошмар разбудил его дважды. Она тогда ничего не сказала, просто налила ему кофе и не задавала вопросов. С тех пор она всегда замечала. И он каждый раз жалел, что не смог промолчать.

— Всё в порядке, — ответил он, отводя взгляд.

— Ну да, конечно. — Она не поверила, но настаивать не стала. Вместо этого наклонилась, достала из сумки бумажный пакет и протянула ему. — Попробуй. Домашние. А то казённая еда на тебя плохо влияет.

Он заглянул в пакет. Кексик. Ещё тёплый, с лёгким запахом ванили. Она пекла каждую неделю — говорила, что это её способ не сойти с ума в этом бетонном мешке. Иногда приносила ему, и он не мог отказаться. Во-первых, это действительно было вкусно. Во-вторых, это было человечно. А человечности на этой базе не хватало.

— Спасибо.

— Пожалуйста.

Она вернулась к экрану. Нога снова закачалась — вверх-вниз, вверх-вниз. Но через несколько секунд ритм сбился. Микропауза. Почти незаметная, но Кирилл заметил. Он провёл с ней бок о бок два года и знал этот ритм как свой собственный.

— Что-то случилось? — спросил он.

Сара помедлила. Её пальцы замерли над клавиатурой. Потом она вздохнула — коротко, почти беззвучно.

— Сестра. Вступила в секту. «Дети Портала». Теперь считает, что Эхо — ангелы, а портал — врата рая.

— Сочувствую.

— Не надо. — Она покачала головой. — Она взрослая. Сама выбрала. Но... — Сара замолчала, подбирая слова. — Когда мы были детьми, она боялась темноты. Приходила ко мне в комнату, залезала под одеяло и спрашивала: «Сара, а что если там кто-то есть?» А теперь она верит, что «там» — рай. Может, это одно и то же. Страх и вера.

Кирилл не знал, что ответить. Он откусил ещё кусочек кексика, просто чтобы занять руки. Потом сказал:

— Ты не виновата.

— Я знаю. — Сара вернулась к экрану. — Но всё равно.

Кирилл откусил ещё кусочек кексика. Сара молчала, глядя в монитор, но он чувствовал — она хочет что-то сказать.

— Ты что-то заметила? — спросил он. — В данных по этому циклу?

— Не в этом. — Она помедлила. — В предыдущих. Я просматривала старые отчёты — рутина, сверка списков. И заметила странность. Некоторые Эхо, которые выходили в прошлых циклах, предсказывали катастрофы с такой точностью, будто... будто они сами их видели. Не за две минуты, а за недели. Я спрашивала у научного отдела — они сказали, что это статистическая погрешность.

— Ты им не поверила.

— Нет. Но у меня не было доказательств. — Она повернулась к нему. — Теперь, когда ты говоришь про Полину... может, это и есть доказательство. Может, всё, что мы знаем об Эхо — неправда.

Она замолчала, вглядываясь в монитор. Кирилл заметил, как она чуть нахмурилась, пробегая глазами по данным. Что-то привлекло её внимание, но она ничего не сказала — просто продолжила работу.

Сирена взвыла в третий раз. До открытия — пятнадцать минут.

Кирилл допил остатки кофе и поставил термокружку на подставку рядом с монитором. Металл был уже едва тёплым. Он подошёл к бронированному стеклу, заложив руки за спину. Сектор приёма внизу был пуст — одиннадцать на одиннадцать метров бетона, ярко-оранжевая разметка, четыре прожектора под потолком. Пятна на бетоне у дальней стены казались темнее обычного. Или это свет так падал.

— Волнуешься? — спросила Сара, не оборачиваясь.

— Нет.

— Врёшь.

Он не ответил. Она была права. Каждое открытие портала было как прыжок в неизвестность — не для него, для тех, кто выходил оттуда. Он просто стоял за стеклом и смотрел. Но сегодня что-то было иначе. Какое-то предчувствие, которому он не мог найти названия.

Сирена взвыла в последний раз.

Портал открылся ровно в восемь утра. Без звука. Без вспышки. Просто воздух в центре бетонного квадрата начал мерцать — как над раскалённым асфальтом в пустыне, хотя температура в секторе не поднималась. Мерцание сгустилось в прямоугольник. Края подсвечивались слабым голубым — тем оттенком, который не встречается в природе. Учёные называли это «черенковским излучением вакуума». Кирилл называл это «дыркой в реальность».

Первая вышла женщина. Короткая стрижка, лицо без морщин — как у всех Эхо. Она не оглядывалась. Просто шагнула на разметку и замерла, ожидая дальнейших указаний.

Второй — высокий темнокожий мужчина. Пустой взгляд, какой бывает у людей после долгой болезни.

Третья, четвёртая, пятая, шестая. Все — с одинаковыми лицами. Не внешне. Внутренне. Как будто кто-то стёр с них всё лишнее и оставил только форму.

Седьмая вышла последней.

Она двигалась медленнее остальных. Невысокая, хрупкая, но с той особой осанкой, которую Кирилл узнал бы из тысячи. Длинные волосы убраны в хвост — так она делала всегда, когда готовилась к серьёзному разговору. Или к штурму.

Она остановилась на разметке. Подняла голову.

И Кирилл увидел её лицо.

Кровь отлила от лица. Он почувствовал, как пальцы, сжимавшие термокружку, онемели — не от холода, а от шока. Сердце ударило в груди — раз, другой, третий — и замерло, словно забыв, как биться дальше. Он стоял, не в силах отвести взгляд, и мир вокруг сузился до одного лица. Её лица. Полины.

Она была точно такой, как он запомнил. Не как на фотографии — как в тот последний миг, когда она улыбнулась ему из машины скорой. Та же родинка над бровью. Тот же шрам. Те же длинные, музыкальные пальцы, которые он держал в своей руке, пока они не остыли.

Шрам на левой щеке. Тонкий, белый — от осколка стекла, который он вытащил своими руками. Родинка над левой бровью — та самая, которую она всегда замазывала тональным кремом. Пальцы правой руки — длинные, музыкальные, как у пианистки, хотя она никогда не играла.

«В следующий раз, командир».

Следующего раза не было. Но она стояла здесь.

А потом она улыбнулась. Не сразу — будто дала ему время узнать себя. Будто ждала, пока он осознает. Уголки её губ дрогнули, и на лице появилась та самая улыбка. Спокойная, почти тёплая. Как старым друзьям. Как будто ничего не случилось. Как будто она не умирала у него на руках два года назад.

— Кто это? — голос Сары донёсся как сквозь толщу воды.

Он смотрел на шрам, на родинку, на пальцы, которые когда-то держал в своей руке, пока они не остыли.

— Полина, — выдохнул он наконец. — Мой напарник. Она погибла два года назад. За два месяца до первого открытия портала.

Сара встала со своего места. Её нога больше не качалась.

— Этого не может быть, — сказала она. Голос был твёрдым, но в нём слышалась тревога. — Эхо — это копии живых людей. Тех, кто существует здесь и сейчас. Ты сам знаешь протокол. Если Полина мертва...

— Она мертва.

— Тогда это не может быть её Эхо. Ты ошибаешься. Присмотрись внимательнее.

Термокружка выпала из его руки. Металл гулко ударился о пол, отскочил, покатился. Кофе растёкся тёмной лужей по линолеуму.

— Значит, она жива, — сказал Кирилл. Голос прозвучал ровно, почти спокойно. Чужой голос. Он поднял руку и указал на мерцающий прямоугольник. — Жива там.

Женщина за стеклом всё ещё улыбалась. Той самой улыбкой. Спокойной, почти тёплой. Как будто ничего не случилось. Как будто она не умирала.

Кирилл нагнулся, поднял термокружку. Металл был холодным. Кофе вылился весь.

Сирена взвыла снова. До закрытия портала — час двадцать.

Глава 2

Зона прибытия гудела, как улей. Семь Эхо — шесть мужчин и одна женщина — стояли у терминалов, прикладывая пальцы к сканерам. Медперсонал в белых халатах сновал между ними, проверял показатели, делал пометки в планшетах. Пахло дезинфекцией — так всегда пахло после открытия портала, сколько бы ни работали вытяжки.

Кирилл стоял у стены, сложив руки на груди, и наблюдал. Каждое Эхо проходило стандартную процедуру: сканирование отпечатков, забор крови, экспресс-тест на совпадение ДНК с базой. Потом — карантинный блок, потом — медицинский осмотр, потом — допрос. Его допрос. Час на каждого, иногда больше. За два года он провёл сто двадцать таких допросов и не пропустил ни одного.

— Кирилл.

Сара подошла неслышно, планшет в руке. Она больше не качала ногой — когда работала с данными, то замирала вся, превращаясь в статую.

— Что у тебя?

— Отпечатки седьмой. — Она повернула экран к нему. — Совпадают с оригиналом. Полина. Твой напарник.

Он ждал чего-то подобного. И всё же внутри что-то оборвалось и упало в пустоту.

— Ты уверена?

— Система ошиблась бы на доли процента. Здесь совпадение полное. Это её отпечатки. — Сара помолчала. — Но она мертва, Кирилл.

— Знаю.

— Тогда как...

Договорить она не успела. Коммутатор на поясе Кирилла завибрировал. Он поднёс его к уху.

— Волков. Срочно. МРТ-3. — Женский голос, сухой, без предисловий. И отбой.

Кирилл опустил коммутатор.

— Кто это? — спросила Сара.

— Не знаю. Но, кажется, меня ждут.

Медицинский блок встретил его холодом кондиционеров. Кирилл прошёл по коридору до двери с табличкой «МРТ-3» и толкнул её.

В лаборатории царил рабочий беспорядок. Мониторы, клавиатуры, стопки распечаток громоздились на столе. В углу — засохшая орхидея в горшке. За пультом сидела женщина лет тридцати, азиатка, с усталыми глазами и собранными в пучок волосами.

— Это вы меня вызвали? — спросил Кирилл.

— Да. Садитесь.

Он опустился на стул рядом с пультом. Женщина развернула экран к нему.

— Я Лин Чжан, технический специалист. Я просмотрела сканы всех семерых. Хочу, чтобы вы посмотрели.

На экране возникло изображение мозга — серая масса, похожая на морского конька. Лин ткнула пальцем в определённый участок.

— Это гиппокамп. Здесь должна быть зубчатая извилина. У всех ста двадцати Эхо её нет. И у седьмой — тоже.

— Что это значит?

— Это значит, что они не могут формировать новые воспоминания. Не могут учиться. Не могут чувствовать.

— Седьмая улыбнулась. Смотрела на меня и улыбалась. Эхо так не делают.

Лин повернулась к нему, и в её глазах мелькнуло что-то, похожее на интерес.

— Я проверила. У других эмоциональных реакций нет. Только у неё. И есть ещё кое-что.

Она открыла другой файл — видео. Седьмая сидит на стуле в медицинском кабинете, медсестра берёт у неё анализы. В какой-то момент она поднимает руку и начинает крутить прядь волос. Движение быстрое, почти автоматическое.

У Кирилла перехватило дыхание. Не от удивления — от узнавания. Где-то внутри этой копии застрял осколок настоящей Полины. Её привычка. Её жест перед каждым штурмом.

— У неё есть привычка, — сказала Лин. — У других ничего подобного нет.

— Что это значит?

— Она сохранила что-то от оригинала. Тот, кто их создаёт, не смог стереть. Или не заметил.

Кирилл смотрел на застывшее лицо на экране. Потом перевёл взгляд на Лин. Она сидела, подавшись вперёд, и в её глазах горел холодный, сосредоточенный огонь. Он уже видел такой огонь — у следователей, которые напали на след. И у людей, которые потеряли кого-то и не могли остановиться.

— Почему вы копаете? — спросил он. — Зачем вам это?

Лин взяла кружку, сделала глоток. Кирилл заметил, что на её руке не хватало фаланги на мизинце левой руки — старая травма. Она перехватила его взгляд и чуть нахмурилась, но ничего не сказала. Вместо этого поставила кружку и повернулась к нему всем корпусом.

— Вы должны понимать, с чем имеете дело. Портал — это пространственно-временная аномалия. Физики до сих пор спорят, что именно он собой представляет. Одни говорят — параллельная Земля, где время идёт на две минуты быстрее. Другие — что это «хвост» нашей собственной временной линии, где будущее уже случилось. Правды не знает никто.

Она открыла на экране схему — график с двумя линиями, пересекающимися в точке «Портал».

— Каждые 37 дней он открывается на выход. Это те четыре минуты, когда прибывают Эхо. Вы это знаете. Но есть и другой цикл.

— Какой?

— Каждые семь дней портал открывается на вход. Ненадолго — на несколько секунд. Этого достаточно, чтобы туда проникнуть. — Она помолчала. — Несколько человек пытались. Никто не вернулся.

Кирилл слушал молча.

— Мы не знаем, что происходит с телом на той стороне. Есть гипотезы — одна страшнее другой. Гарсия считал, что время там идёт иначе: наши секунды — это часы или дни там. Но подтвердить это нечем. Мы даже не знаем, можно ли там дышать.

— Но вы даёте мне карту, — сказал Кирилл. — Значит, считаете, что у меня есть шанс. Почему?

Лин помолчала. Потом развернула на экране другой файл — медицинскую карту. Его медицинскую карту.

— Аллергия на нейроинтерфейс. Я проверила. У вас врождённая несовместимость с Кортексом. Мозг отторгает любые попытки цифрового подключения. — Она закрыла файл. — Гарсия считал, что порталом управляет некто... или нечто... с иной формой сознания. Он не успел доказать свою гипотезу. Но он был уверен, что это существо взаимодействует с людьми через нейроинтерфейсы. Читает, контролирует, отдаёт команды.

— А я для него — слепое пятно.

— Возможно. — Лин посмотрела на него. — Гарсия считал, что человек с такой особенностью может пройти незамеченным.

Она замолчала. Её пальцы коснулись кружки, но не подняли её — просто легли на ободок, словно ища опору.

— Мой коллега Гарсия, — сказала она наконец. — Мы работали вместе. Он был старше меня на пятнадцать лет. Носил смешные свитера, которые вязала его жена. Каждое утро приносил мне чай — говорил, что я слишком много работаю и забываю есть. Когда его нашли мёртвым, я не плакала. Я пошла в его лабораторию и скопировала все файлы. Плакать было некогда. А потом... потом я поняла, что даже не помню, сказала ли ему «спасибо» за тот чай. За всё время — ни разу.

Она замолчала. Её пальцы на кружке побелели.

— Гарсия был учёным. Не следователем, не солдатом. Он изучал аномалии, строил гипотезы, проверял расчёты. А потом начал копать. Я видела, как это его меняет. Он перестал спать, перестал улыбаться. Я пыталась его остановить. Говорила, что это не его дело, что он не должен лезть туда, где опасно. — Она подняла глаза на Кирилла. — Он не послушал. А я... я не настояла. Думала, обойдётся.

— Вы не могли знать.

— Могла. Я видела, как он уходил в тот вечер. Он был напуган. Я спросила: «Что случилось?» Он ответил: «Ничего. Всё в порядке». Я поверила. — Она помолчала. — На похоронах я видела его жену. Она держала за руки двоих детей — мальчика и девочку. Они не плакали. Просто стояли и смотрели в землю. И я поняла, что это я должна была настоять. Должна была остановить его. Но не сделала.

Кирилл молчал. Он знал это чувство — вину перед теми, кого не уберёг. Оно никогда не проходит. Просто становится тише.

— Вы — следователь, — сказала Лин. — Вы умеете копать. Вы умеете доводить дело до конца. Гарсия не умел. Он был учёным — он искал истину, а не виновных. А истина его убила. — Она посмотрела Кириллу прямо в глаза. — Если вы доведёте это до конца, его смерть будет не напрасной. И я смогу... — Она запнулась. — Я смогу хотя бы отдать его жене ответ. Не деньги, не соболезнования. Ответ.

Она открыла ящик стола и достала маленькую нейрокарту. На секунду задержала её в пальцах, словно взвешивая. Потом протянула Кириллу.

— Это сигнатура. Я нашла её в тех файлах. Если вы когда-нибудь попадёте на ту сторону... Возможно, она вам пригодится. Большего я вам сказать не могу.

Кирилл взял карту. Золотистые контакты блеснули под лампой.

— С чего вы взяли, что я пойду туда?

Лин посмотрела на него — не на экран, не на карту, а прямо в глаза. Потом перевела взгляд на монитор, где всё ещё горела карточка седьмой.

— Вы смотрели на неё. Вы знакомы с оригиналом? — Она не стала дожидаться ответа. — Не отвечайте, я знаю этот взгляд. Вы пойдёте за ней.

Кирилл спрятал карту в нагрудный карман.

— Я подумаю.

— Не думайте слишком долго. Каждые семь дней портал открывается на вход, но никто, кто пытался проникнуть туда, не возвращался.

— Я не знал об этом.

Лин промолчала. Она просто повернулась к экрану.

Кирилл вышел из лаборатории и остановился в коридоре. Сжал нейрокарту в кармане — острые края пластика впились в ладонь. Боль отрезвляла.