Джон Диксон Карр Во мраке луны

Алан Грэнтем, которого, хотя сам он пока об этом не догадывался, связывало с Янси Билом некое духовное родство, ехал на разрешенной скорости – шестьдесят пять миль в час. Позади него, словно гора, слишком большая, чтобы уместиться на одном кресле рядом с водителем, расположился его друг – доктор Гидеон Фелл.

Судьбе Алана Грэнтема в его тридцать с небольшим лет могли позавидовать многие. Сам Алан, вероятно, и не согласился бы с этим утверждением, но лишь по причине душевных волнений, не дававших ему покоя. Помимо сложностей, возникших из-за Мейнардов на острове Джеймс-Айленд, он не находил себе места из-за Камиллы Брюс. Днем и ночью Камилла занимала все его мысли. Но даже доктор Фелл, прилетевший в четверг днем, обратил внимание, насколько выигрышно его положение.

Алан встречал его в аэропорту Пирис-Атенстаун, когда большой «уисперджет» Восточных авиалиний, летевший до Пириса прямым рейсом из Ньюарка, зашел на посадку. Доктор Фелл в широкополой пасторской шляпе и просторном, как палатка, черном плаще медленно спустился по трапу и пошел вперевалку по полю, опираясь на трость с загнутой рукояткой. Его розовое лицо уже покрылось испариной, бандитские усы повисли, а пенсне на черной ленте перекосилось. Он крепко пожал руку энергичному молодому человеку среднего роста, одетому в спортивную куртку.

– Ха! – усмехнулся доктор Фелл. – Ха-ха-ха! Простите меня, мой дорогой друг, но, кажется, палящее солнце пробудило во мне частичку юмора. Не возражаете, если я сниму мой раскаленный плащ?

– Возражаю? На улице около двадцати градусов. Куртку я надел, просто чтобы подчеркнуть мой якобы преподавательский статус. А ведь еще только весна, и столбик термометра пока не начал расти.

– Он вырос уже достаточно, – сурово возразил доктор Фелл. – Архонты афинские! Вам же хорошо известно, что в Англии любая температура выше двадцати градусов по Цельсию считается аномальной жарой? Может, мы… э-э?..

– Выпьем? Конечно. Но вы же не будете виски?

– Человек, который пьет виски в такую погоду, – громовым голосом заявил доктор Фелл, – наверняка носит в тропиках фланелевое белье, а на лукулловом пиру заказал бы себе гамбургеров. Нет, конечно! Почему вы спросили?

– Видите ли, магистр, в этом штате крепкие спиртные напитки не продаются на разлив. Но в винном магазине можно купить все, что пожелаете. Обычно мы так и поступаем, а потом пьем у себя дома. Если хотите бурбона, а на юге принято пить бурбон – впрочем, скотч тут тоже уважают, – то придется подождать, пока мы не приедем ко мне. Но если вас устроит пиво или вино…

– Конечно же пиво! Только пиво! Где тут его наливают?

– Здесь, в аэропорту. Пойдемте.

За стеклянными дверями холодный воздух из кондиционеров обрушивался на мрамор. Они уселись за столик в приятной сумрачной пещере бара с двумя высокими стаканами «Старого Гейдельберга». Алан закурил сигарету, а его гость – громоздкую пенковую трубку.

– Nunc bibendum est![3] – пробурчал доктор Фелл, поднимая свой стакан и выдувая искры, словно дух Вулкана. – Алан, мы ведь с вами познакомились в Англии, Симон Маг, Кембридж. Но кое-что я о вас не знаю, хотя мне казалось это не настолько важным, чтобы спрашивать. Однако я понял, что в этой стране каждый американец считает своим долгом поинтересоваться, откуда вы родом. Что ж, давайте развлечемся немного, а заодно уважим эту традицию. Так откуда вы?

– Из Уилмингтона, это в штате Делавэр – вотчине Дюпонов[4].

– Так! А что там насчет вашего преподавательского статуса, как вы его добились?

– Не забывайте, я говорил о «якобы преподавательском статусе». Поверьте, даже моим друзьям это кажется не таким странным, как мне.

– Похвальное отношение, но все же ответьте на мой вопрос. Что помогло вам этого добиться?

– Почетная степень в Кембридже, – ответил Алан. – Похоже, что магистерская работа и Симон Маг дают мощный стимул к дальнейшей карьере.

– И что входит в круг ваших обязанностей?

– Я читаю цикл лекций по английской литературе в память о Хьюзе Беруэлле в Королевском колледже. В тысяча девятьсот шестьдесят седьмом году колледж отметит двухсотлетний юбилей, он сохранил свое изначальное название даже после того, как Ричарда Пириса – основателя города и сторонника партии тори – изгнали во время Революции. Всего за год я должен прочитать двадцать лекций, и моя работа завершается как раз накануне июньского вручения дипломов.

– Ну надо же! Вы хороший лектор?

– Я выступаю с энтузиазмом. И как лектор, полагаю, абсолютно беспристрастен. Камилла сказала бы…

– Камилла – это мисс Брюс? Та юная леди, о которой вы так часто упоминаете? И что бы она сказала?

– Много чего. Понимаете, я не могу восхищаться нашими современными «священными коровами» вроде Пруста или Джойса, которых все так хвалят и чья репутация слишком раздута в соотношении с заслугами. А я – старый ретроград, которого интересуют исключительно классические мелодрамы и грубый фарс.

– Это правда?

– Правда, но лишь до определенной степени. Однако в Королевском колледже, похоже, это всех устраивает. Меня попросили остаться на следующий год, стать штатным преподавателем, и я собираюсь принять это предложение.

– Из ваших писем я понял, что вам нравится на юге? – спросил доктор Фелл.

– Нравится? Ваш покорный слуга не может представить себе места лучше! Я обожаю здешних людей, эту легкость в общении, отсутствие давления, которое постоянно испытываешь в Нью-Йорке и его окрестностях. Короче говоря, здесь я чувствую себя как дома.

Сопя и кряхтя, доктор Фелл стряхнул пепел со своего обширного тела, откинулся на спинку стула и моргнул за криво сидевшим на носу пенсне.

– Алан, а вам не приходило в голову, что вы большой везунчик?

– Ну…

– Сами подумайте! У вас независимый доход. Преподавательская должность – это не вопрос необходимости, а только вашего желания. Вы молоды, здоровы и, без сомнения, полны энтузиазма – он бурлит и кипит в каждом вашем слове. Неужели вы не видите, как вам повезло?

– Но где бы человек ни жил, у его дверей все равно вырастет терновый куст.

– И ваш терновый куст – это…

– …Камилла. Ну, по большей части она. Если бы мне только удалось хотя бы немного заинтересовать эту несносную женщину!

– А она к вам интереса не проявляет?

– Не знаю, магистр, давайте сменим тему? Такой несведущий в математике человек, как я, не самый интересный предмет для разговора. Как обстоят дела у вас, доктор Фелл? Удалось распутать то дело в Ричбелле?

– Удалось, и относительно успешно, – лейтенант полиции Спинелли застрелил виновника преступления в парке развлечений. Я только надеюсь…

– Вы надеетесь, что вам не придется столкнуться с новым преступлением? Так?

– Честно говоря, мой дорогой друг, я понятия не имею, с чем могу столкнуться. Например, что от меня нужно этому славному мистеру Генри Мейнарду? Прямо он не говорит, только высказывает разные намеки. Может, вы меня просветите?

– Я тоже ничего не знаю, я при вас – как лошадь при леди Годиве. Но Мейнарды…

– Sat prata biberunt![5] – произнес нараспев доктор Фелл, допивая свое пиво и с грохотом ставя стакан на стол. – Вся эта история с Мейнардом кажется мне весьма занятной. Но с вашего позволения мы не будем обсуждать эту тему, пока у нас не возникнет особой необходимости.

Итак, в пятницу, в девять утра «империал» Алана выехал из города по шоссе 26. День выдался прекрасный, дул легкий ветер. Доктор Фелл разместился на заднем сиденье, положив ладони на загнутую рукоятку трости. Шляпу он снял, и она покоилась на сиденье рядом, поскольку вряд ли удержалась бы на голове в такую погоду, а густая копна его седых волос яростно развевалась на ветру вместе с ленточкой пенсне. На розовом лице играла лучезарная улыбка, несколько подбородков сотрясались от смеха. В перерывах между смешками доктор Фелл искоса посматривал в зеркало заднего вида, ловя в нем взгляд Алана. В эти минуты он казался живым воплощением старого короля Коля[6].

Когда Пирис остался далеко позади, доктор Фелл наконец спросил:

– Между прочим, где мы остановимся в Чарльстоне? Насколько я помню, от приглашения Мейнарда мы отказались?

– Да. В городе есть два роскошных отеля: «Фрэнсис Мэрион» на пересечении Кинг-стрит и Кэлхун-стрит и «Форт Самтер» на бульваре Мюррея с видом на гавань. Оба первоклассные, но мне больше по душе «Фрэнсис Мэрион» – я часто останавливался в этой гостинице и хорошо знаю ее. Там я и забронировал для нас номера.

– Замечательно! Разумный выбор. Значит, «Фрэнсис Мэрион».

– Магистр, вы ведь что-то еще хотели сказать?

– Ну да, – рассеянно согласился доктор Фелл с немного дурашливым выражением лица. – Знаете, я ведь и сам, хм, немного знаком с югом, хотя лекции читал преимущественно в больших городах: Ричмонде, Атланте, Новом Орлеане.

– Значит, вы никогда не бывали в Чарльстоне?

– Напротив, один раз я сюда приезжал, много лет назад, но совсем ненадолго и не успел осмотреть город.

– И что вам известно об этом месте?

Доктор Фелл прищурился, глядя на солнце, которое, казалось, все время светило в лицо, в какую бы сторону ни ехал автомобиль.

– Не хочу, чтобы мои слова прозвучали как выдержка из первого попавшегося под руку путеводителя, – ответил он, – но я знаю, что Чарльстон прежде назывался Чарльз-Тауном и получил это название в честь короля Карла Второго в конце семнадцатого века. В Чарльстон его переименовали после Американской революции. Город построили на полуострове между реками Эшли и Купер, которые, сливаясь, образуют гавань, окруженную кольцом песчаных островов и фортов. Я смутно припоминаю тихий город в пастельных тонах, величественные шпили церквей, дома с двухэтажными террасами и пышными тропическими садами. Помню очень длинную, узкую и оживленную улицу…

– Кинг-стрит.

– …Она, как нож, разрезает северную окраину города до Батареи. И этому старому глупцу, – пропыхтел доктор Фелл, лицо которого по-прежнему сохраняло дурашливое выражение, – словно назойливой мухе, так и хочется пожужжать над теми островами в гавани. Позвольте задать вам парочку вопросов.

– Да?

– Остров Салливана с фортом Мултри, разумеется, вошел в историю и был воспет в песнях. Как, впрочем, и форт Самтер. Кстати, где он находится?

– На входе в гавань на отдельном искусственном острове.

– Это место печально известно тем, что двенадцатого апреля тысяча восемьсот шестьдесят первого года конфедераты обстреляли форт Самтер, развязав тем самым конфликт между Севером и Югом. А как они вели обстрел? С корабля?

– Нет, магистр. Из другого форта.

– Из другого форта?

– Да. Из форта Джонсон на восточной оконечности Джеймс-Айленда, с расстояния меньше двух миль. Вы можете добраться в форт Самтер по воде – каждый день туда возят экскурсии на маленьком пароходе.

– А на другие острова?

– К ним ведут мосты. Нельзя посетить только развалины форта Джонсон – на той оконечности острова построили морскую научно-исследовательскую станцию. Но Мейнард-Холл недалеко от этого места, рядом с Форт-Джонсон-роуд. Доктор Фелл, вы видите, куда все это ведет? Прямиком к Мейнардам, все сосредоточено вокруг них, их друзей и нашей нынешней щекотливой ситуации. Может, наконец обсудим эту тему?

– Ну что ж, пожалуй.

– Я не стану вдаваться в семейную историю Мейнардов, мистер Мейнард сможет рассказать нам намного больше, чем мне удалось отыскать в библиотеках. Как бы то ни было, но, похоже, недавние события доставили им немало огорчений.

– И что же это за события, друг мой? – прогремел бас доктора Фелла. – Мейнард писал, что хочет устроить у себя дома вечеринку для, как он выразился, маленькой компании. Но состояться она должна была почти две недели назад, второго мая. Наверняка все уже давно закончилось.

– Вовсе нет. Никто не уехал.

– Архонты афинские! И кто же там?

– Генри Мейнард, его дочь (ее мать умерла вскоре после рождения Мэдж), моя Камилла, бывший редактор газеты по фамилии Крэндалл, пара начинающих юристов, один – с севера, другой – с юга, это соответственно Риптон Хиллборо и Янси Бил. Еще двое не живут в доме, но часто приезжают туда, это молодой врач Марк Шелдон и одна молодящаяся дама – Валери Хьюрет, которая вышла замуж за наследника старой гугенотской фамилии, но овдовела года три или четыре назад. Вечеринка продолжается.

– Откуда вам это известно?

– От Камиллы. Она пишет мне регулярно, хотя ее письма холодны.

– Еще вы говорили про «огорчения». Какие именно?

– Тревога и растерянность, но подробностей я не знаю. Камилла очень скрытна, так же как и Генри Мейнард, настолько скрытна, что я, черт возьми, ничего толком не могу понять. Но Камилла чем-то расстроена. В прошлую пятницу, седьмого мая, когда мистер Мейнард уезжал по делам в Ричмонд, произошло какое-то необыкновенное событие. До этого дня он казался мрачным и удрученным. Но когда вернулся в субботу утром, его словно подменили – он стал веселым и жизнерадостным. В выходные гости должны были разъехаться, но он и слышать об этом не хотел и убедил их остаться. Больше я вам ничего сказать не могу – за исключением того, что Камилла расстроена и меня это сильно беспокоит.

Алан не на шутку разволновался. Обычно он водил машину аккуратно, всегда смотрел на дорогу, но теперь быстро оглянулся назад:

– Ради бога, скажите, какого вы мнения о Генри Мейнарде? Он производит впечатление скучного и чопорного человека, но я готов биться об заклад, что он не таков. И за этим фасадом скрывается взрывной характер.

– Соглашусь, не споря, – проворчал доктор Фелл.

– Магистр, вы его хорошо знаете?

– Встречал один раз. А вы?

– Я видел его всего три раза два года назад, когда бывал у них в Голиафе, в Коннектикуте. У него есть дочь Мэдж.

– О да, я знаю. И что же?

– Мэдж необычайно сексуально привлекательна, – сказал Алан. – Она, как покойная Габи Деслис[7], может открыть взглядом устрицу с расстояния шестидесяти шагов. Мэдж даже не осознает своей силы, для нее это так же естественно, как дышать. Она просто не понимает, как действует на окружающих ее мужчин. Я и сам едва не увлекся ею, поэтому и приезжал к ним три раза, но встретил Камиллу и… и…

– И что? – спросил доктор Фелл с немного огорченным видом. – Вы уж простите старого дуралея за любопытство, но почему вы с такой неохотой говорите об этой леди? Вы просто увлечены ею? Или влюбились?

– Да. За исключением тех моментов, когда хочу ее убить. Или, если быть точным, когда она хочет убить меня.

– Она хочет вас убить? Разрази меня гром, это обнадеживает.

– Никакой надежды нет. Камилла не похожа на других женщин.

– И чем же она так на них не похожа?

– Ну, не в анатомическом смысле. Здесь, могу поручиться, все в порядке. Она гораздо привлекательнее Мэдж Мейнард и всех остальных женщин.

– Так скажите, в чем заключается ее отличие? Черт возьми! Вы можете внятно объяснить?

Алан задумался.

– Нет ни одного вопроса, – сказал он, – по которому у нас с ней не возникло бы противоречий. Камилла – математик, а математиков я всегда недолюбливал. В политике она симпатизирует либералам и озабочена вопросами социального благосостояния. Я же – реакционный консерватор, которого это совершенно не волнует. У нее довольно оригинальные взгляды на литературу и живопись, я не вижу особенной заслуги в издевательствах над английским языком и порче холстов, превращенных в ночной кошмар. В лучшем случае у нас получается достигнуть вооруженного перемирия, когда обе стороны занимают выжидательную позицию.

– А вы, хм, уверены, что понимаете эту леди? Ведь вы сами упомянули, что питаете к ней отнюдь не прохладные чувства.

– Нет, Камиллу это не интересует. – И тут Алан снова вспылил: – Как же мне хочется понять, что происходит в Мейнард-Холле! Если призрак мертвого пирата по-прежнему выслеживает, кому бы раскроить череп тупой стороной томагавка…

На лице его спутника появилось такое выражение, словно его окатили водой из ведра.

– Минуточку! – пробормотал доктор Фелл, задыхаясь и хватая ртом воздух. – Повторите-ка, пожалуйста, еще раз? Что делает призрак старого пирата?

– Магистр, это просто легенда. Основанная на слухах и сплетнях, все так расплывчато.

– Ну да, всякий вздор и ерунда. И все же расскажите.

Алан смотрел на дорогу впереди.

– Первого Мейнарда, которому лорды-собственники колонии Каролина выделили эти земли, если не ошибаюсь, в тысяча шестьсот восемьдесят пятом году, звали Ричардом. Эти имена – Ричард, Генри и Люк – до сих пор повторяются в их роду. Первый Ричард Мейнард был уже немолод и, судя по всему, отличался авантюрным характером. Однако он купил пятьсот акров на северной оконечности острова Джеймс-Айленд, женился, завел семью, остепенился и занялся выращиванием риса и хлопка. А потом началась его жестокая вражда с Большим Нэтом Скином. Натаниэль Скин происходил из хорошей семьи и получил достойное образование, но тем не менее слыл жестоким бандитом с вечно всклокоченной бородой. Он плавал с пиратами и жил с индейцами. Правда, первый факт никому не удалось доказать, а последним он любил прихвастнуть. Он поселился в каменной лачуге на болотах у южного берега острова, неподалеку от Фолли-Бич. Никто не знает, почему он возненавидел Ричарда Мейнарда и пригрозил «выпустить ему кишки». Но Ричард отреагировал на его выпады с не меньшей яростью. Джозеф Мортон – губернатор колонии в Чарльз-Тауне – только и ждал предлога, чтобы избавиться от Скина. И вот спустя много лет он его нашел. У Большого Нэта было две жены-индианки, по сути его рабыни. Законом запрещалось иметь рабов-индейцев, только негров. Однажды в тысяча шестьсот девяносто втором году губернатор Мортон отправил своего военного адъютанта, капитана Уэринга, передать Скину приказ о его высылке из колонии. Капитан Уэринг прибыл с большой земли на маленькой лодке, но не знал, где искать Скина. Ричард Мейнард предложил проводить его. Они ехали верхом по диким тропам – других дорог в то время на острове не было. Едва они спешились, как Большой Нэт выскочил из своего дома с примитивным оружием в руках. Не обращая внимания на офицера, посланного губернатором, он выплеснул весь свой яд на давнего врага. Швырнул оружие Ричарду под ноги, взревел, стал провоцировать так, что Мейнард просто не смог проигнорировать вызов, а затем устремился в бой. На пустынном песчаном берегу разыгралось сражение. Они дрались как индейцы, с ножами и томагавками: нож в правой руке, томагавк – в левой. Ричард Мейнард хорошо владел шпагой и не привык к таким грубым методам. Проворный и удачливый, он не отличался щепетильностью и не возражал против драки на ножах. Но бросать в противника томагавк или разбивать им чью-то голову в рукопашной казалось ему сущим варварством. Он уклонился от первых ударов Скина, однако потом сам потерял голову и ринулся в атаку. Томагавк, как вы знаете, это такой маленький плоский топорик, у него нет обуха с противоположной от лезвия стороны. Даже тупой конец томагавка смертоносен. Скин снова бросился на Ричарда, целясь ножом противнику в живот. Ричард повернул томагавк и тупой стороной со всей силы ударил Скина справа по голове. Скин не успел парировать удар правой рукой с ножом, и Ричарду удалось оглушить его, а может, и того хуже. Когда же Скин упал, нож Ричарда вошел ему прямо в сердце. Большого Нэта похоронили на краю болота рядом с тем местом, где он погиб. Поскольку капитан Уэринг стал свидетелем поединка, «процесс» над Ричардом Мейнардом и судом-то нельзя было назвать. Присяжные оправдали его чуть ли не с выражениями признательности. И вынесли особую благодарность за то, что Скина похоронили по христианскому обычаю. Эта часть истории совершенно правдива, вы можете найти все документальные свидетельства с подписями и печатями. Но потом, доктор Фелл… потом…

Доктор Фелл, слушавший рассказ с большим вниманием, скосив глаза к переносице, неожиданно возмутился.

– Я проявил образцовое терпение, – сказал он, – пока выслушивал эту весьма увлекательную историю. И буду рад узнать ее продолжение. Но пока не увидел загадки, которая могла бы лишить покоя и сна.

– А вот Ричард Мейнард, говорят, потерял покой и сон.

– Неужели?

– Прошло еще несколько лет, – продолжал Алан. – От Большого Нэта Скина не осталось никаких следов. Его лачуга превратилась в руины, его жены вернулись в свое племя тускарора. И если не считать потока поселенцев, то Джеймс-Айленд оставался почти таким, как прежде. Но Ричард Мейнард начал постепенно меняться. Он и раньше не отличался добродушным нравом, но теперь стал таким замкнутым и раздражительным, что даже родные дети боялись к нему лишний раз обращаться. Всем, кто готов был его выслушать, Ричард жаловался, будто кто-то или что-то повсюду следует за ним. От скрипа двери он подпрыгивал чуть ли не до потолка, боялся наступления сумерек и не выносил ночь. Однажды в тысяча шестьсот девяносто восьмом году он снова поехал верхом на противоположную сторону острова. Никто не знал зачем. Ночью его конь прискакал обратно без всадника. На рассвете его тело нашли на болоте в нескольких сотнях ярдов от могилы Большого Нэта. Голова Ричарда была разбита с правой стороны, но не лезвием, а как будто ему нанесли несколько ударов тупой стороной томагавка. На мягкой влажной земле обнаружили только его следы. А никакого оружия там не оказалось. Вот такая история, доктор Фелл. Что хотите, то и думайте. Вы уж простите меня за эту глупость, но Натаниэль Скин даже при жизни был не самым приятным человеком, а после смерти и подавно никому не захотелось бы с ним встретиться.

Доктор Фелл крепко зажмурился и поднял руку, словно пытаясь что-то нащупать в воздухе.

– Постойте! – прогрохотал он. – Я, кажется, слышал… разве спустя почти двести лет здесь не произошла похожая история?

– Если вы про случай с коммодором Люком Мейнардом в тысяча восемьсот шестьдесят седьмом году, то свидетельств об этом происшествии так же мало.

– Так же мало? Архонты афинские! Но ведь об этом наверняка писали в газетах?

– Да, но…

– Что «но»?

– Коммодор Люк Мейнард – угрюмый головорез и пламенный конфедерат – командовал одним из рейдов южан, нанесших огромный урон торговой деятельности Союза. Все слышали про такие корабли конфедератов, как «Флорида» и «Алабама». Люк Мейнард командовал «Пальметто». Как и остальные боевые суда, его построили в Англии, а затем уже в порту далеко от Британии на него установили пушки. В конце концов «Пальметто» встретил корабль северян «Понтиак», который обладал большей грузоподъемностью и огневой мощью. Оба корабля потопили друг друга в бою при отступлении конфедератов у побережья Ямайки в тысяча восемьсот шестьдесят четвертом году. Люк Мейнард остался на своем корабле, когда тот пошел ко дну, но его подобрала лодка, принадлежавшая сторонникам Конфедерации из Порт-Рояля. Мейнард не погиб от вражеских пушек, однако мог умереть на дуэли. В Мейнард-Холле спустили флаг Конфедерации. Чарльстон оказался в тисках реконструкции. Войска Союза оккупировали тогдашнюю цитадель на Мэрион-сквер, чертовы янки были на каждом углу, а коммодор Мейнард славился взрывным характером. Но и от пули он не погиб. Однажды вечером в апреле тысяча восемьсот шестьдесят седьмого года он отправился прогуляться по берегу у подножия Мейнард-Холла и шел в сторону запада. Его тело нашли на следующее утро во время отлива. И хотя волны не доставали до того места, где он лежал, песок на расстоянии в тридцать футов вокруг него был мокрым. Ему проломили череп с правой стороны, никаких следов, кроме его собственных, не обнаружили. Как и орудия убийства. Я говорил, что от газет оказалось мало толку. Они до сих пор хранятся в подвале библиотеки Городского колледжа Чарльстона. Но можно понять, почему из них нельзя извлечь ничего полезного. Конфедерация пережила четыре кошмарных года, включая марш Шермана из Атланты к морю, а впоследствии в Северную и Южную Каролины. Все были сыты этими ужасами по горло. Поэтому в газетах о смерти коммодора Мейнарда писали очень сдержанно, и сложно понять, что произошло на самом деле. Есть одна деталь, которую они упомянули, но ее трудно назвать информативной. На песке неподалеку от тела, примерно в двенадцати или пятнадцати дюймах от его головы и дюймов на десять выше по берегу, лежал маленький клубок морских водорослей.

– Морские водоросли! – внезапно воскликнул доктор Фелл. – О мой бог! О Бахус! О моя древняя шляпа! Вы сейчас сказали про водоросли?

– Да. Знаете, их часто находят на берегу.

– Ну конечно. Я опять задумался. – Доктор Фелл заморгал, разглядывая сельский пейзаж за окном. – Кстати, где мы сейчас находимся?

– Мы уже проехали Колумбию и дорожный знак, который показывал, что до Чарльстона остается сто миль. Через час с небольшим будем на месте…

До конца поездки они почти не разговаривали. Доктор Фелл размышлял, с сосредоточенным видом скосив глаза и положив ладони на рукоятку трости. Алан курил сигарету за сигаретой, образ Камиллы все никак не выходил у него из головы. Он представлял себе ее рыжевато-каштановые волосы, сияющую кожу и темно-синие глаза, которые она всегда отводила в сторону, лишь бы не встретиться с ним взглядом. В пятнадцать минут первого они въехали в мрачный индустриальный район к северу от центра Чарльстона. Алан свернул направо, в плотный поток машин.