Диана Зотова Эпитафия Пего

Глава 5

Он не любил лжи. Вообще. Ни грамма. Ему достаточно было почуять её нутром — как псу, учуявшему падаль за километр. Ложь воняла, царапала нервы, вызывала желание стереть её с лица земли вместе с тем, кто её произнёс.

Пего сморозил чушь — и сейчас сам не понимал, зачем ему эти активы Гробова. Но нутро его визжало, как ржавая петля на воротах ада: он идёт в верном направлении. Куда — пока неясно, но что-то шевелилось в глубине сознания, что-то острое, хищное, готовое вцепиться в добычу. Это покоя не приносило никакого.

Опять же, достаточно было заметить реакцию отца и самого Гробова. Павел побледнел, сжал челюсти так, что на скулах заиграли желваки. Гробов, тот и вовсе на мгновение потерял самообладание — рука дрогнула, пальцы сжали край стола. Пего это видел. Запомнил. Улыбнулся тогда про себя.

Пего уже целый день провёл над документами — кипами бумаг, которые ему каждые полчаса доносят его люди. Всё это — досье на Гробова, схемы его бизнеса, цепочки поставок, финансовые потоки. И, конечно же, досье на тринадцать будущих бездыханных тел. Фотографии, адреса, привычки, слабые места. Он уже готов был завыть в голос от переизбытка информации в голове. Мозг кипел, будто перегретый двигатель, но Пего не переставал думать.

Ему было плохо. Не физически — морально. От того, что он не понимал, где именно копать. Что ему нужно отыскать. Где та ниточка, потянув за которую, он перевернёт всю эту игру с ног на голову.

А ещё ему хотелось веселья. Настоящего, дикого, кровавого веселья. Чтобы кровь стучала в висках, чтобы адреналин жёг вены, чтобы страх других людей обжигал, как кислота. Он ведь так сильно это чувствовать любил!

Пего взглянул на часы. Стрелка сравнялась с секундной на полночи — ровно двенадцать. Он решил, что настало время первой забавы.

Он улыбнулся — медленно, предвкушающе. Достал из пачки сигарету, чиркнул зажигалкой. Пламя вспыхнуло, осветив на мгновение его лицо — асимметричное, пугающее, но отчего-то завораживающее. Прикурил, втянул дым глубоко в лёгкие и на секунду задержал дыхание. Потом выдохнул — дым клубился в воздухе, принимая причудливые формы, будто души тех, кого он когда-то отправил на тот свет.

Пего глядел на дым, улыбался, придумывая забавную шутку для первого из его списка.

Может, отправить ему подарочек — коробку с отрезанным пальцем? Или просто позвонить среди ночи и прошептать: «Я знаю, где ты спишь»?

Он уже почти выбрал, уже смаковал в уме реакцию жертвы

Но пришлось закончить это занятие, как только он к нему приступил. Потому что в кабинет вошёл Лик — без стука, как всегда. И с ходу объявил:

— Завтра бракосочетание. Павел звонил.

Пего даже бровью не повёл. Только хмыкнул — коротко, насмешливо:

— Почему торопятся? — протянул он, выпуская дым через ноздри. — Не кажется это странным? Ммм? Будто хотят меня в клетку загнать, пока я не начал рыть глубже. Или

Друг упал в кресло и схватился за переносицу, массируя точку между бровей так, будто хотел выдавить из головы дурные мысли.

Пего видел: Лик тоже озадачен. В его глазах читалась та же мрачная догадка, что скребла когтями внутри самого Пего.

Для него Лик был роднее всех — единственный, кому он мог доверять хоть каплю своего ядовитого доверия. И он прекрасно знал: сейчас Лик рассуждает в том же направлении, что и он сам. В их головах крутились одни и те же шестерёнки — только у Пего они были смазаны кровью, а у Лика — холодным расчётом.

— Этот брак был изначально спланирован для того, чтобы тебя с пути убрать, — вздыхает Лик, и его голос звучит глухо, почти обречённо. — Это даже мелкий пацан понял. Вот только ты им просраться дал, заявив о своём условии. Частично ты остался на поле боя. Вот только ни хрена не понятно, за что, мать его, эта война вообще идёт?

Лик посмотрел на Пего так мучительно, что даже самому Пего на мгновение стало не по себе — настолько явственно в этом взгляде читалась тревога. Лик задницей ощущал, что грядет чтото похуже звездеца. Чтото такое, от чего даже у них, людей, видевших ад во всех его проявлениях, волосы встанут дыбом.

Пего продолжал пускать едкий дым изо рта, наблюдая, как серые клубы расплываются в воздухе, будто призраки его будущих жертв. Он смотрел на Лика, но видел не друга — а отражение собственных мыслей.

Что он пытался там разглядеть? О чём думал? Сам Пего не понимал до конца. И это его злило — будто ктото чужой забрался в его череп и крутит там рычагами, а он не может дотянуться, чтобы вырвать эту тварь наружу.

— Дочку Гробова придётся всё же забрать себе, — цокнул Пего, стряхивая пепел на дорогой ковёр, будто на могилу.

— О чём ты? — удивился Лик, резко выпрямившись в кресле. Его глаза сузились. — Ты сейчас серьёзно?

— В договоре не было прописано, как именно этот брак будет существовать, — Пего затянулся, выпустил дым через ноздри, и его губы растянулись в улыбке — той самой, от которой у большинства людей подкашивались ноги. — А значит, я могу с лёгкостью девчонку забрать себе. И тогда не только активы меня в игре оставят, а ещё и дочь Гробова — что будет сидеть при мне. Жанна Гробова все мозги проест, если Светик будет звонить мамочке и умолять спасти её. Гробов не выдержит. Всю правду сольёт, дабы доченьку обратно вернуть

— Ты сейчас серьёзно? — скривился Лик. Он откинулся на спинку кресла, провёл рукой по лицу. — Ты мне говоришь на полном серьёзе, что сейчас её к себе берёшь и жить с ней будешь? Кошмарить? — Лик усмехнулся, но в его смехе не было веселья. Только тревога за девушку и недоверие к своему другу. Ну потому что он уже знал, что уготовил его друг для той самой Светланы.

— Ага, — цокнул Пего и сразу же затянулся дымом снова. Дым окутал его лицо, на мгновение скрыв жуткую улыбку. Когда он рассеялся, глаза Пего сверкнули — холодно, расчётливо, с отблеском безумия. — Представь себе картину: она сидит у меня дома. В моей спальне. Запертая. Звонит маме, плачет, умоляет.

Лик молча смотрел на него. Он знал Пего слишком хорошо. Знал, что тот не шутит. Что это не просто угроза — а план. Жестокий, изощрённый, дьявольски точный.

Пего улыбнулся, и эта улыбка была страшнее любого крика.

— Куда ты её жить-то повезёшь? Ты здесь ночами и днями пропадаешь, — отмахнулся Лик, пытаясь хоть так переубедить своего друга.

— В свой дом, — пожимает плечами Пего.

— Тот, что в лесу? Или ты об этом кабинете? — закатывает глаза Лик, кивая на голые стены с парой карт и фотографий на стенах с изображением различных ярких граффити.

— Тот, что в лесу, — улыбается Пего.

Лик посмотрел на Пего шокированно. Но в то же время он понимал: другого ожидать от него смысла не было. Лику теперь было страшно ещё и за девушку, которая, как он считал, — всего лишь лишняя деталь в этой кровавой игре.

Лик знал о том доме Пего. И он там бывал. Видел его. Туда Пего ездит только когда ему надо побыть в одиночестве — или когда нужно спрятать чтото или когото.

Тот дом стоял в глухом хвойном лесу, куда не доезжают курьеры, не долетают дроны, не добираются даже слухи. Электричество работало только за счёт генераторов. Там не было ни связи, ни сети. Только сосны, скрип старых досок, вой ветра по ночам и тишина — густая, давящая, будто могильная плита. Там было страшно и одиноко. Настолько, что даже Лик, видавший виды, чувствовал, как по спине бегут мурашки, когда оставался там дольше пары часов.

— Лучше уж здесь её поселить, — выдохнул Лик, глядя на друга в упор. — В городе. Под присмотром. Хоть какаято видимость нормальности.

— Ты, кажется, не расслышал меня, мой друг, — усмехнулся Пего и снова пустил облако едкого дыма. Дым окутал его лицо, на мгновение скрыв глаза — один зелёный, другой голубой, — а когда рассеялся, взгляд был ещё холоднее. — Я ей жизнью наслаждаться давать не собираюсь. Я хочу делать наоборот. Светик будет страдать и мучиться — чтобы быстрее её отец выдал мне всё, что скрывает. Или, в худшем случае, договор был расторгнут с его стороны. На его страх и риск.

Лик расширил глаза и посмотрел на Пего с ужасом — не притворным, не осторожным, а настоящим, почти детским. Он вдруг увидел перед собой не друга, не партнёра по делам, а того самого Пего, о котором ходили легенды в узких кругах: человека без тормозов, без морали, без жалости.

— Пего, она ведь не виновна — тихо произнёс Лик.

— Разве когдато меня это волновало? — Пего рассмеялся — коротко, хрипло, без тени веселья. — Да и в этом деле невиновных нет. Она — дочь того, кто что-то задумал вместе с моим отцом. А значит, нет никаких проблем мне с ней веселиться, — он подмигнул другу, и в этом подмигивании было столько угрозы, что Лик невольно сжал кулаки.

Лик спорить с ним не стал. Он уже понял: успеха никакого не будет. Это бесполезно. Всегда так, когда Пего уже решил для себя. Его мозг работал как механизм — холодный, точный, безжалостный. Он просчитывал шаги наперёд, видел слабые места, использовал страхи, ломал волю. И сейчас он уже видел Светлану не как человека, а как рычаг давления.

И Лика сейчас удручало только одно: девушке придётся несладко. Он уже мысленно соболезновал ей — той, кто попал в эту игру случайно, кто не выбирал эту судьбу, кто просто хотел помочь отцу. Но теперь она — пешка. И Пего собирался использовать её по полной.

Пего, выслушав от Лика информацию о завтрашнем бракосочетании, резко хлопнул ладонью по столу и отдал короткие, рубленые приказы:

— Подготовить дом к завтрашнему дню. Завезти еду, воду, всё необходимое. И пусть из бокса выгоняют моего зверя. Прокачу с ветерком женушку, — расхохотался Пего, и смех его прозвучал как скрежет ржавых лезвий.

Спустя время Пего снова закурил, выйдя на балкон своего кабинета. Он прищурился с улыбкой, увидев, как Мел выезжает на его зелёно-синем спорткаре — машина блестела в свете уличных фонарей, будто хищное создание, готовое к прыжку. Сердце Пего забилось в такт рёву мотора — мощно, яростно, наотмашь.

Он не устоял. Откинул сигарету в сторону, стряхнув пепел, и стремительно направился вниз.

Люди Пего были свидетелями того, как владелец самого дорогого автомобиля во всём городе садится за руль — откинув дверцу вверх с характерным щелчком. Они смотрели ему вслед, затаив дыхание, когда Пего выжал педаль газа до упора и переключил передачи на руле — мотор взревел, словно пробудившийся зверь.

Огни города и улицы сливались в размытые полосы, пока самый страшный и удачливый чудак гнал на скорости 211 км/ч. Пего чувствовал, как адреналин обжигает вены, как кровь стучит в висках.

Он не смеялся. В этот момент, находясь на грани жизни и смерти, он был предельно серьёзен. Ему нравилась эта скорость, это ощущение возможной гибели — оно очищало разум, выжигало лишние мысли, оставляло только чистое, первобытное возбуждение.

А ещё в пути Пего всегда начинал слишком много думать. И сейчас он почемуто вспоминал эти глаза — широко раскрытые, полные ужаса, с отблеском желтизны в глубине зрачков.

Светлана.

Фарфоровая кукла, выросшая в роскоши и трепетной родительской любви. По сути — неженка, бриллиант, слишком чистый, слишком хрупкий. Таких Пего видел достаточно — и презирал. Ему нравились другие: распутные, изломанные, потрёпанные жизнью. Нравилось трогать и брать то, что уже было сломано, потому что Пего любил добивать. Доводить до края, срывать маски, обнажать истинную суть — страх, боль, отчаяние.

Но с таким набором внешних данных Пего придётся столкнуться впервые. И как бы его ни раздражало то, что он уже минут сорок вспоминает Гробову, он всё же предвкушал занимательное веселье с этой девушкой. Представлял, как будет наблюдать за её страхом, как она будет дрожать, умолять, пытаться сопротивляться — а он будет улыбаться и делать ровно то, что задумал.

Пего облизнулся с ухмылкой, представляя, как будет обнажать её грудь. Ему казалось, что там, под тканью бюстгальтера, скрывается нечто совершенное — то, чего он ещё не встречал.

Ладони горели от желания трогать её — до криков, до слёз, до полного подчинения. Он уже видел, как она будет смотреть на него — с ужасом, с мольбой, с отчаянием. И это возбуждало его сильнее, чем чтолибо ещё.

В сексе Пего был жесток — и он это прекрасно понимал. Подтверждением тому были крики о помощи, мольбы прекратить, слёзы на щеках девушек. Но Пего всегда лишь смеялся в ответ и продолжал — забирал эти чувства, питался их страхом, брал то, что хотел, так, как ему нравилось. Без компромиссов, без жалости.

Свету он хотел так же. Хотел сломать её безупречный фасад, увидеть, что скрывается под маской воспитанной девочки. Хотел, чтобы она узнала его настоящую сущность — не жениха, не будущего мужа, а хищника, который не знает пощады.

Мотор взревел громче, когда Пего вошёл в крутой поворот. Он улыбнулся — холодно и хищно, сильно желая внутри как можно скорее оказаться в этом непорочном, казалось бы, теле.

Пего теперь хотел Свету.

Глава 6

Она боялась. Сильно, до дрожи в коленях, до перехваченного горла, до ледяных иголок, бегущих вдоль позвоночника.

Светлана стояла у алтаря, вцепившись пальцами в край платья. Она смотрела в глаза женщинерегистратору — и видела, как они всё больше и больше расширяются. А после оглушительного звука, с которым резко распахнулись двери зала, Светлана поняла: это пришёл он.

Женщинарегистратор побледнела, челюсть отвисла — точно так же, как у всех, кто вероятно впервые видел Пегасина Дмитрия.

Светлана выдохнула коротко, почти беззвучно, и кивнула сама себе, пытаясь угомонить дрожь, что уже бежала по позвоночнику и плавно перетекала к конечностям. Кулачки сжались ещё крепче — до боли. Но спину она продолжила держать ровно.

И когда её жуткий кошмар оказался рядом, она намеренно остановила дыхание, чтобы тело не выдало страха. Но как же она ошибалась.

Пего наклонился к её уху, обдав горячим дыханием, и прошептал:

— Ну, здравствуй, Светик!

Света ощутила, как мороз пробежал по коже и оставил за собой колючий слой мурашек. Она не прекращала смотреть на женщинурегистратора — та уже незаметно крестилась, глядя на Пего, будто отгоняла нечисть.

Как бы Света ни хотела скрыть свой страх, ей всё же нужно было поздороваться. Она была так воспитана.

— З-з-здравствуй, Д-дмитрий — голос дрогнул, слова застряли в горле, логоневроз дал о себе знать.

— Называй меня Пего, детка, — прошипел он ей на ухо, и в этом «детка» было столько яда, что Света невольно вздрогнула.

Услышав как он ее прозвал, Света испытала злость — горячую, обжигающую, неожиданную даже для неё самой. И на то были свои причины: это прозвище было под запретом. Оно напоминало ей о детстве, о клоунах с их кривыми улыбками и выпученными глазами — тех самых, что пугали её до кошмара.

Под нахлынувшим порывом злости она резко повернула голову к тому, кто внушал ей ужас, и прошипела:

— Н-н-называй м-м-меня Светланой!

Порыв исчез так же внезапно, как и появился. Перед ней снова стоял Пего — с этой своей ужасной улыбкой, слишком широкой, слишком пугающей, слишком похожей на гримасу тех самых клоунов из детских кошмаров.

Они стояли плечом к плечу, в какихто жалких сантиметрах друг от друга. Светлана дрожала, но продолжала смотреть, округлив глаза. В груди билось сердце — быстро, неровно, как пойманная птица.

Пего же сам не ожидал такой смелости от этой мелкорослой девчонки. Он приподнял бровь, изучая её с интересом хищника, который вдруг обнаружил, что добыча умеет кусаться.

«А она ведь с зубками», — мелькнуло у него в голове.

Он был приятно удивлён её дерзости. Это значило, что играть с ней будет ещё веселее. Он уже предвкушал: как будет ломать её волю, как заставит умолять, как увидит слёзы в этих глазах — сначала испуганные, потом отчаянные, потом пустые.