Диана Зотова Эпитафия Пего

Глава 3

Пего сидел в своём кабинете, выпуская клубы дыма в атмосферу — дым вился, как змеи. Он смотрел на Мела и Лика, и в его разных глазах — зелёном и голубом — ощутимо плясали дьявольские искры.

Мел чувствовал себя неуютно — это было написано на его лице крупными буквами. Он хмурился, нервно теребил край рубашки, пытался уловить хоть намёк на то, что происходит. Его присутствие здесь — чистая прихоть Пего. Так захотел он.

Почему? Да кто его разберёт. В этом и была вся суть: Пего делал то, что хотел, когда хотел и как хотел.

Лик, в отличие от Мела, не удивлялся. Он давно привык к своему боссу — можно даже сказать, считал Пего лучшим другом. Лик был рядом с ним с самого начала, где видел его взлёты и падения, выучил все повадки, изучил каждую грань его безумной натуры. Привык к этой опасной харизме, к этой пугающей вседозволенности. И к этой чистой, незамутнённой жестокости.

Пего поставил бутылку шотландского на стол с громким стуком — будто выстрел прозвучал в тишине кабинета. Он выдохнул. А Лик невольно поморщился, ведь ему никогда не нравилось, что Пего усугубляет свою и без того губительную натуру крепким пойлом. Но кто он такой, чтобы спорить с Пего?

Заметив осуждающий взгляд Лика, Пего только улыбнулся — широко, хищно, с намёком на чтото страшное. И подмигнул своему другу.

Мел всё так же не понимал, почему он, простой водитель Пего, сейчас сидит в этом кабинете, где решаются вопросы, которые его касаться не должны. Но ему было до жути интересно — это читалось в его широко раскрытых глазах, в подрагивающих пальцах, а еще в учащённом дыхании.

— Что ты с ними сделаешь? — спросил Лик с придыханием, откидываясь на спинку кресла. В его голосе звучало и любопытство, и лёгкий страх — смесь, которую Пего обожал.

Пего взглянул на друга и прищурился. Только сейчас он заметил пылинку на тёмных волосах Лика. Она его начала раздражать. Ведь на Лике не должно быть ничего лишнего. Даже этой чёртовой пылинки. Пего протянул руку и стёр её одним резким движением.

— Нити им перережу. Каждому! — выдохнул он злостно, и в голосе прозвучала чистая, незамутнённая угроза.

Он открыл папку, которую собрал для него Лик, и принялся читать информацию о тринадцати мужчинах, где один из них был его отец. Пальцы скользили по страницам, а в голове уже выстраивался план расправы. Пего предвкушал это — с той особой жаждой, которая будила в нём азарт и заставляла сердце биться медленнее.

Он помнил лицо каждого, кто поднял сегодня руку, голосуя за его брак. В их глазах играло веселье, а ему самому было совсем не радостно. Если он не смеётся — значит, не жить тем, кто смеётся! Это было его негласным правилом и его законом.

— Глупая затея. Импульсивная. Хочешь остаться у правления один? Ты не выдержишь, — цокнул Лик и втянул воздух через нос, бросив взгляд на Мела напротив себя. В его глазах читалась усталость — он уже тысячу раз видел, к чему приводят вспышки ярости Пего.

— Мелкого вот посажу за место Эдика, — подмигнул Пего парню, и в его разных глазах — зелёном и голубом — вспыхнули огни безумия. — Да и найду я, кем их заменить. Деловто? — хмыкнул он и швырнул папку в сторону — та с глухим стуком упала на пол, рассыпав бумаги.

— Гнилая идея. У нас нет никого, кто сможет такую мощь в руках без какихлибо казусов держать, — скучающе наклонил голову Лик, пристально глядя на Пего. Он знал: когда Пего начинает так размахивать планами, значит, скоро начнётся хаос.

— Казус — это каждый, кто проголосовал за этот брак! — рыкнул Пего и сделал большой глоток из стеклянной бутылки. Алкоголь обжёг горло, но разжёг огонь внутри.

Лик закатил глаза, заметив, что ещё один глоток исчез из бутылки. Это означало одно: скоро плохо будет всем. Особенно самому Пего. Лик уже достаточно долго наблюдал за ним и прекрасно знал, что будет, когда жидкость сравняется со стеклянным дном. Пего начнёт метаться, как загнанный зверь в клетке.

— Мелкий, расскажи, что там произошло, — нахмурился Лик, пытаясь переключить внимание.

Мел начал рассказывать — сбивчиво, но подробно: про голосование, про выстрел, про то, как Пего склонился над отцом и прошептал угрозы. А Лик продолжал искоса наблюдать за тем, как пустеет бутылка в руке друга и как из картонной пачки всё больше и больше расходуется сигарет.

«Дело плохо», — подумал Лик, но вслух ничего не сказал.

Сам Мел не понимал, почему Лик смотрит на Пего с таким болезненным выражением лица, пока сам Пего явно уже поймал своё безумное радостное настроение. Он улыбался, постукивал пальцами по столу. Глаза у Пего блестели — будто предвкушал грандиозное шоу.

Для Мела он всегда казался спасителем. Именно поэтому с наступлением восемнадцати лет он пытался пробраться в его банду — вступить в это дело, стать ближе к своему кумиру. Но тогда его посчитали слишком мелким, зелёным и неопытным.

А в этом году у Мела заболела мама. И когда обнаружили рак, Мел уже не мог принимать отказ. Ему были необходимы деньги на лечение — огромные суммы, которые он никогда бы не заработал честным трудом. И ещё нужно было быть рядом с Пего — чувствовать его силу, впитывать его харизму, учиться у него этой пугающей и завораживающей жестокости.

Пего для Мела был лучшим примером — хоть и пугал своей внешностью и безумием. Но каждый житель этого города, хоть и боялся Пего, всё равно восхищался им. Восхищался этой опасной харизмой, этой способностью играть жизнями, как шахматными фигурами.

Мел исключением не был. Даже наоборот — он хотел быть при Пего, ведь отец Мела не зря выбрал его. Не зря погиб за него.

И Мела должно было испугать то, что сделал Пего в том клубе. Но нет. Мел видел картину со стороны и мог точно сказать: его выходка имела место быть. В этом была логика — жестокая, беспощадная, но железная. Пего не просто устроил бойню — он показал, кто здесь главный. И Мел это понял. Понял и принял.

Пего вдруг расхохотался — громко, раскатисто, запрокинув голову. Звук эхом отразился от стен кабинета, заставляя Мела вздрогнуть, а Лика — тяжело вздохнуть.

— Что смешного? — осторожно спросил Мел.

— Всё! — Пего вытер слезу от смеха. — Всё смешно, мелкий. Весь этот мир — одна большая шутка — он резко перестал смеяться, и взгляд его стал ледяным, — все умрут в итоге. Но я пару тушкам помогу ускорить этот процесс.

Там было тринадцать мужчин, и все как один смотрели на Пего с насмешкой или презрением — будто он был не опасным психопатом с армией за спиной, а щенком, который явно не удался. Каждый над ним насмехался — ктото открыто ухмылялся, ктото переглядывался с соседом, ктото демонстративно отворачивался, показывая, что Пего для него — пустое место.

И, кажется, угрозу Пего всерьёз восприняли только тогда, когда он совершил это зло — резко, беспощадно и без колебаний. Которое теперь и Мел считал необходимостью. В тот момент он вдруг понял: Пего не просто так устроил эту расправу. Он показал то, о чём забыли, — и сделал это так, что у всех перехватило дыхание.

Мел рассказал Лику, что Павел явно решил приструнить своего сына этим браком. Поделился догадкой: Пего таким образом решили просто убрать с пути, чтобы не мешался. Вот только для чего? Что за игра идёт за его спиной?

Пока Пего продолжал опустошать бутылку — глоток за глотком, будто пытаясь залить внутри чтото жгучее и неумолимое, — Лик начал понимать: надвигается война. И, кажется, Пего решили заранее убрать с поля боя. Сделать его марионеткой, женить на дочери Гробова, лишить воли, контроля, власти.

— Этот брак нужен, Пего, — хмуро произнёс Лик, разглядывая свои костяшки. В его голосе звучало чтото новое — не страх, не покорность, а отчаянная попытка достучаться.

— Не нужен, — бормочет Пего, покачиваясь на стуле. Он пытается улыбнуться, но улыбка выходит кривой, сломанной, как треснувшее зеркало.

Лик взглянул на бутылку — та уже почти опустела — и понял: Мелкому здесь находиться больше нельзя. Он кивнул ему на выход, взглядом показывая: «Уходи. Сейчас».

Мел понял, что значит этот кивок. Встал, сделал шаг к двери — и вдруг замер, ибо в спину врезались слова Пего:

— Пусть останется! Пусть смотрит! И больше мной не восхищается! — хохочет Пего, задрав голову к потолку. Его смех звучит неестественно, надрывно, будто ктото дёргает за ниточки внутри него.

Мел непонимающе смотрит на Лика. Тот кивает ему — вернись на кресло. В глазах Лика читается печаль, почти тоска.

«Почему?» — мысленно спрашивает Мел.

Ответ приходит сам собой, когда он становится свидетелем того, что разворачивается перед его глазами.

Впервые ему было мерзко. Впервые понастоящему страшно. Впервые он не мог понять, что происходит.

Пего ревел — громко, надрывно, как раненый зверь. И тут же смеялся — истерично, безумно, запрокидывая голову. Валился на пол, потом вскакивал и снова падал. Нес какуюто чушь — обрывки фраз, угрозы, воспоминания, которые никто не мог понять. Он даже включил музыку — тяжёлый, басовитый трек — и начал качаться из стороны в сторону, танцуя под ритм и продолжая то плакать, то смеяться.

Его лицо искажалось — то гримаса ярости, то маска безумия, то внезапная, почти детская грусть. Он был похож на человека, который балансирует на краю пропасти, и вотвот сорвётся.

А потом Лик наклонился к Мелу и прошептал, почти касаясь его уха:

— Так страдает Пего. И если ктото узнает, я прикончу тебя.

Мел кивнул и заметно напрягся — мышцы на шее напряглись, кончики пальцев непроизвольно задрожали. Лик это видел и по глазам парня понял: мелкому можно доверять. Взгляд Мела сейчас был таким же, как у самого Лика: сначала — восхищение и уважение к Пего, а теперь — тихая печаль, почти сострадание. И тогда Лик решил всё же поведать причину такого поведения босса.

Они с Мелом сидели в креслах, словно прикованные к месту, и с замиранием сердца смотрели, как Пего ревёт навзрыд под тяжёлую электронную музыку. Нож в его руке мелькал в такт ритму — опасный, смертоносный аксессуар его истерики.

Таких шрамов по телу Пего хватало — и все они были умело замаскированы татуировками: черепами, змеями и оккультными символами.

— Так всегда после встречи с отцом, — тихо произнёс Лик. — Ты привыкнешь, Мелкий.

Мел кивнул, но внутри всё сжалось. Сердце замерло на секунду, потом забилось чаще. Они продолжали сидеть и смотреть на этот абсурд — на представление, которое устраивал Пего. На человека, который минуту назад вселял трепет и страх, а сейчас мучился и выглядел сломленным.

Спустя несколько минут, когда в бутылке не осталось ни капли, а в пачке — лишь пара сигарет, Лик совсем не удивился просьбе друга:

— К матери отвезите.

Лик подхватил под руку своего друга — тот едва стоял на ногах. Пего пошатывался и бормотал чтото невнятное. Лик кивнул Мелу, и тот подпёр Пего с другой стороны.

Пока они тащили его к выходу из штаба, Лик вспоминал, как раньше было хуже. Гораздо страшнее. И его сейчас радовало только одно: Пего становится лучше. Он выздоравливает — пусть и понемногу.

Друг понимал причину: Павел - отец Пего, появлялся в его жизни всё реже. Даже в главном штабе, где восседал как король, Пего старался его избегать. И это улучшение действительно было налицо. Только это Лика сейчас и радовало.

Пего чувствовал, как смотрят на него друзья — Лик с привычной тревогой, Мел с растерянным восхищением. Малыш явно не ожидал увидеть его таким!

И когда машина остановилась у кладбища, его уже разрывало изнутри на части. Потому что по ту сторону мира жила его мама...

Он шагал без помощи среди ночи по тротуарной дорожке, не замечая ничего вокруг. Взгляд был прикован к одному — к каменному надгробию, белевшему в темноте. Слезы текли ручьями, ком в горле всё увеличивался, а шею словно железной колючей проволокой обвило и сжимало беспощадно.

И только когда он рухнул на колени перед могилой матери, то разревелся во весь голос — громко, отчаянно, без всякой маски, без иронии и какой-либо жестокости.

— Прости меня, мамочка — прошептал он, уткнувшись лбом в холодный камень. — Я так по тебе скучаю Ты была единственным человеком, который любил меня просто так.

Его плечи тряслись от рыданий. Пальцы крепко вцепились в землю у подножия надгробия. Пего, тот самый Пего — пугающий, харизматичный и безумный, которого боялись все, — теперь выглядел как потерянный мальчик, утративший единственного человека, который дарил ему любовь.

Лик и Мел стояли поодаль, не решаясь подойти ближе. Мел впервые видел своего кумира таким — уязвимым. Он переглянулся с Ликом, и тот едва заметно кивнул: «Да, он такой. И именно поэтому он так опасен».

Глава 4

Машина остановилась возле дома Гробова — массивного, вычурного, будто сошедшего со страниц глянцевого журнала для нуворишей. Пего замер на секунду, изучая особняк изнутри машины. Его губы искривились в гримасе: роскошь его бесила. Не просто раздражала — вызывала нервную дрожь внутри, почти физическую боль.

Блеск его бесил. Пафосные колонны, позолота на окнах, идеально подстриженные кусты — всё это казалось ему насмешкой над настоящим миром, где царили мрак и ярость, а не эта лакированная фальшь.

— Идём? — спросил Лик, бросив взгляд на друга.

Пего медленно повернул голову. В его разных глазах вспыхнули безумные искры. Он растянул губы в роскошной, хищной улыбке — медленно, с особой грацией, будто готовился к представлению.

— Да, — протянул он, и в голосе прозвучало явное раздражение.

Проснувшись сегодня утром, Пего вдруг осознал: этот брак может сыграть ему на руку. Не этой своре демонов во главе с самим чёртом, а именно ему. Да, он женится. Но не как пешка, а как игрок.

«Порт будет моим, — думал он, выходя из машины. — В скором будущем. А после свадьбы после свадьбы я займусь теми, кто посмел смотреть на меня свысока».

Лик шёл рядом, настороженно оглядываясь. Люди Гробова следили за ними — внимательно, с опаской.

А вот Пего это только радовало. Он ловил их взгляды и впитывал их страх.

Дом напоминал поместье — роскошь буквально выкалывала глаза. Пего скривился, переступая порог. Внутри всё сжалось от отвращения: мраморные полы, хрустальные люстры, картины в золочёных рамах.

— Тьфу, — не сдержался он и сымитировал рвотный позыв. — Как можно жить в этом блеске? Тут же задохнуться можно от пафоса!

Лик усмехнулся и похлопал друга по спине:

— Терпи, Пего.

Их встретил дворецкий — высокий, чопорный. Пего он раздражал тоже. Он молча повёл их вглубь дома, а Пего, искривляя лицо, оглядывался по сторонам.

— Как на облачке, — фыркнул Пего, косясь на лепнину под потолком.

— В заднице ангела? — хмыкнул Лик, пиная носком ботинка мраморный бордюр.

— Я бы сказал — в подмышке, — расплылся в улыбке Пего, демонстративно поведя плечами.

— Убедил, — пожал плечами его друг, пряча усмешку.

Мраморная плитка под ногами Пего блестела так, что резало глаза — белая, гладкая, будто каток для чертей. Позолота на дверных арках вызывала тошноту: он буквально чувствовал, как эта роскошь давит на виски, душит, высасывая воздух из его тела. Люксовая дизайнерская мебель белого оттенка, кажется, и вовсе хотела выколоть ему глаза своим безупречным видом. Дышать было трудно — Пего реально задыхался в этом изыске, будто его засунули в лакированную коробку для кукол.

Но всё резко изменилось, когда дворецкий наконец привёл их в гостиную. Пего сразу напоролся взглядом на своего отца — и улыбка сама собой расцвела на его лице, точная копия отцовской: острая, хищная, с намёком на безумие.

— А вот и мой сын! — громогласно заявил Павел, раскинув руки, будто собирался не обнять, а захлопнуть капкан.

Пего уже хотел закатить глаза и выдать пару ласковых — самых ядовитых, самых едких, — но тут обернулся сам Гробов Максим Юрьевич.

— Добро пожаловать, Дмитрий, — кивнул он, изучая Пего взглядом.

Пего втянул воздух через нос — медленно, глубоко, пытаясь сдержать импульс ярости из-за имени, которое ему так не нравилось. Оно звучало фальшиво, будто ему надели чужой костюм. Но он всё-таки шагнул вперёд и протянул руку в качестве приветствия — ладонь сухая, пальцы жёсткие.

— С добром пожаловали, Максим Юрьевич, — улыбнулся он, казалось бы, невинно. Но Гробов всё же нахмурился, вглядываясь в глаза Пего — туда, где плясали дьявольские искры.

— Женушку-то показать мне собираетесь? Или я здесь по другому поводу был необходим? — протянул Пего с издёвкой.

— Светлана сейчас к нам присоединится, — спокойно ответил Гробов. — Но я хотел сообщить, что свадьба должна пройти инкогнито. Пышности и фарса быть не должно. В лучшем случае хотелось бы совершить данное мероприятие в церкви

— Я не крещёный, — цокнул Пего, перебивая Гробова на полуслове.

— Да? — удивился Гробов, нахмурившись. — Павел, ты ведь сказал — крещёный, — он перевёл взгляд на отца Пего, брови сошлись на переносице.

Теперь Пего не сдержался — расхохотался, задрав голову. Так громко, так раскатисто, что слёзы проступили в уголках глаз. Он хохотал, пока лёгкие не заболели, пока в груди не закололо от смеха.

— Ему-то откуда обо мне знать? — сквозь смех прошипел Пего, пока Гробов смотрел на него как на безумца.

«Правильно смотрел!» — пронеслось в голове у Пего. Он вытер слезу, выпрямился и окинул обоих мужчин взглядом — холодным, острым, почти осязаемым.

— Церковь, значит? — переспросил он, растягивая слова. — Ну что ж Можно и в церкви. Только пусть поп заранее гроб приготовит — на всякий случай. Мало ли что!

Павел стиснул челюсти, но промолчал. Гробов же побледнел и сжал кулаки. Лик за спиной Пего едва заметно покачал головой, ибо он уже знал этот тон. Это была не шутка. Это было предупреждение.

— Добрый день, — раздался за спиной тоненький, писклявый женский голос.

Пего впервые ощутил, как всё внутри замерло — будто кто-то дёрнул рубильник, отключив на долю секунды привычный поток ядовитой иронии. Это удивило его настолько, что он даже напрягся. А там уж медленно, почти неуверенно — синхронно с Ликом — он обернулся.

И в ту же секунду Пего расцвёл в своей улыбке. Он прищурился, разглядывая девушку досконально и смакуя каждую ее деталь.

Личико у нее круглое и чистое, непорочное. Опороченное ли тело? Волосы смоляно-чёрные и блестящие, прямые, как лезвие. Под глазами и на переносице — еле заметные веснушки, будто кто-то случайно рассыпал золотую пыль. Большие, словно блюдца, глаза — сейчас они были округлены до космических значений, и это безумно его забавляло.

Но сокрушительную радость принесло то, как медленно сглотнула Светлана. Как она неосознанно сделала шаг назад, будто пытаясь раствориться в стене. Как дыхание её сбилось, замерло, выдавая страх, который она не могла скрыть.

Потому что Светлана была напугана — до дрожи, до озноба, до стука зубов. Впервые в жизни она увидела человека, который одним взглядом своих разных глаз — зелёного и голубого — внушал ужас. Она буквально чувствовала, как дрожат кости, как сердце мечется в груди, ища укромное безопасное место.

Пего был выше Светы — кажется, на полметра. Шире — вполовину. У него были ярко-рыжие волосы и разные глаза. А ещё он улыбался так, что кровь в жилах стыла, а разум шептал: «Беги!»

Пару дней назад, когда за семейным столом решали вопрос о её замужестве, Светлана приняла свою участь. Выбора не было — нужно было помочь отцу. Папа пообещал, что брак долго не продлится: «Это необходимо на время, доченька. Всего лишь сделка».

Вот только Светлане никто не сказал, что ей придётся выйти за жуткого клоуна. А клоунов она боялась с четырёх лет — с того самого дня, когда на детском празднике один из них с размалёванным лицом схватил её за руку и захохотал. С тех пор их улыбки казались ей маской безумия, а грим — предвестником кошмара.

Отец, заметив её состояние, нахмурился и спросил:

— Всё нормально, доча?

Светлана сглотнула, чувствуя, как логоневроз сковывает язык. Слова застряли в горле, но она всё же выдавила:

— Неет-т, — запнулась, покраснела и сжала кулаки.

Пего расцвёл в улыбке, услышав, как задрожал голос Светы. Он медленно облизнул губы, буквально вкушая чувство её страха — сладкий, густой, почти осязаемый. Ему нравилось видеть, как эти глазки желтоватого оттенка выпучиваются от ужаса, будто вот-вот выскочат из орбит.

В груди заиграло что-то тёмное, первобытное — азарт охотника, поймавшего добычу. Кажется, у Пего даже привстал — он едва заметно поправил пиджак, скрывая реакцию тела. Потому он уже смотрел на Свету в других местах, оценивающе, с пылающей жадностью.