Диана Зотова Эпитафия Пего

Глава 8

Пего решил, что нужно чуть посмаковать эдакое угрюмое состояние Светланы. Он ведь сейчас с ней играл, как ленивый кот с маленькой мышкой — той самой, что всё равно будет им съедена.

Это дело времени!

В этом Пего не сомневался ни на секунду: её забавное сопротивление — лишь вопрос минут. А потом — полное сокрушительное подчинение. Или психологическая поломка. Впрочем, ему подходило и то, и другое.

А потому Пего отправился в свой бар — массивный, чёрный, с зеркальными дверцами, за которыми прятались бутылки, как заключённые в камере. Он взял всё, что ему нужно для того, чтобы смотреть занимательное представление и лучше изучить данную особь: бутылку светлого пива, стакан, щепотку соли на случай, если захочется чегото поострее, и своё безграничное удовольствие.

Но про «клоуна» Пего не забыл.

Это слово, сорвавшееся с губ Светланы Гробовой, всё ещё зудело гдето под кожей, как едкий раствор, что сжирает каждую живую клетку.

Клоун! И как же сильно Пего ненавидел это слово.

Пока Гробова, держась за стеклянную стену — прозрачную, как ложь, — ползла в гостиную, Пего открыл бутылку с глухим хлопком. А там уж Пего зашипела, будто змея. Он же ухмыльнулся и сделал глоток. И потом наблюдал за Гробовой молча, с глубоким, почти животным наслаждением. Его глаза скользили по её фигуре, как пальцы по коже — медленно, оценивающе и предвкушающе.

Он это делал молча и с глубоким наслаждением! Хотя всё нутро его, чёрт возьми, требовало её сейчас на его члене — яростно, грубо и уж точно без каких-либо прелюдий.

Но Пего знал, что всё равно даст этому случиться. Просто пока нужно было Свете дать возможность дышать.

Да, пусть подышит. Пусть почувствует иллюзию безопасности. А потом — бац! — и снова в омут страха.

Потому и смотрел Пего, склонив голову набок, как хищник, изучающий добычу. Следил за каждым её движением пристально и совсем не скрывая этого. Его взгляд был осязаемым — тяжёлым, липким, почти физическим. Он будто касался её спины, шеи, затылка.

Света же сходила с ума от каждой детали вокруг. Физически она дрожала — пальцы на стекле подрагивали, колени подгибались, будто вот-вот откажут. Но внутри её словно ломило на части: крутило, как на карусели, которая разогналась до предела и вот-вот разлетится на куски, душило, будто кто-то сжимал горло невидимой рукой.

В этом доме даже на стенах висели картины — кричащие своей яркостью и безумием. Абстрактные мазки, красные и чёрные, будто брызги крови на асфальте.

Эмоциональное давление было таким сильным, что Света чувствовала, как лопаются капилляры в глазах, как сжимается сердце, как воздух становится густым, как смола, и едким, как ядовитый туман.

Она задыхалась от страха и плакала уже сильнее, хоть и беззвучно. Слёзы катились по щекам, оставляя мокрые дорожки, но она не замечала их. Ей не хотелось ни садиться, ни стоять, ни тем более здесь находиться. Голова кружилась так, что комната плыла перед глазами — стены качались, потолок опускался, а пол уходил из-под ног. Кажется, её уже тошнило — не от еды, а от ужаса, от осознания, что она в ловушке.

Но куда страшнее было чувствовать взгляд того безумного человека на своем затылке. Он прожигал ее, будто лазер, который резал кожу и заставлял волосы на руках вставать дыбом. И потому она не смела поворачивать головы. Боялась встретиться с ним глазами — с этими разными, пугающими, гипнотизирующими глазами.

Света доползла, задыхаясь, до черного дивана — массивного, угловатого, похожего на надгробие. Осела на него, подтянула колени к груди и свернулась калачиком. Упала лицом в колени, чтобы заплакать еще сильнее — беззвучно и судорожно, сжимая пальцами ткань платья.

А Пего за этим всем наблюдал. Потягивал пиво, смаковал каждый ее всхлип, каждую дрожь, каждое движение. В его глазах плясали черти — веселые, кровожадные, предвкушающие. Он улыбался — медленно, жутко, с явным удовольствием.

Его смех, тихий и хриплый, растворился в тишине дома, а за окнами темнел лес — молчаливый свидетель того, что должно было произойти.

Света подобное уже испытывала в детстве, когда психиатр настоял на том, что ей необходимо встретить страх лицом к лицу. Он утверждал, что это её излечит — наивный, глупый человек, не понимавший, что некоторые страхи не лечат, а размножают причину.

Тогда, будучи маленьким человеком, она вот так же осела на пол — крошечная фигурка в большом, враждебном мире. Спрятала лицо в колени и плакала громко, отчаянно, пытаясь хотя бы слезами отогнать четырёх людей в масках клоуна. Они стояли вокруг, неподвижные, жуткие, с нарисованными улыбками, которые будто врезались в память раскалённым железом.

Маленькая Света тогда потеряла сознание от сильного выброса адреналина и страха, что сковал ей горло и не давал нормально дышать. Мир погас, как перегоревшая лампочка. И сейчас хотелось ей так же отключиться, вот только Света уже была взрослой девушкой — не ребёнком, которого ктото может спасти. А сейчас ещё и одинокой. Теперь уже одна против всех.

Отец предал. Надежды рухнули.

И спустя часы, что она провела в таком положении — скрючившись на чёрном диване, как сломанная кукла, — в этом страшном доме рядом с человеком, что внушал ей ужас и был похож на того самого клоуна, Свете всё же пришлось поднять голову.

Раздался лязг бляшки ремня — резкий, металлический звук, разорвавший тишину, как нож.

Пегасин шёл к Свете, допивая из бутылки своё светлое. Пиво стекало по подбородку, капало на рубашку — но ему было всё равно.

Он расстёгивал свободной рукой ремень от своих брюк — медленно, нарочито, смакуя страх Светы. Поставил пустую бутылку на журнальный столик с глухим стуком и рывком избавился от ремня. Тот упал на пол с тяжёлым шлепком, будто знак начала неизбежного.

Они смотрели друг другу прямо в глаза. Света не понимала, что Пего делал, но уже не дышала и вжималась в диван так, будто хотела провалиться сквозь него. Ткань обивки впивалась в спину, а пальцы судорожно цеплялись за край сиденья.

А Пего прямотаки балдел от того, как эта девчонка от него дрожит. Как она испуганно глотает слюну, как с ужасом смотрит на него — зрачки расширены, губы дрожат, дыхание сбито. И главное! Как ему уже сильно хотелось оказаться в ней. Ведь Пего вспомнил, что секс у него был три дня назад Истосковавшийся его твёрдый член просил разрядки, пульсировал в такт бешеному ритму его мыслей.

— Раздевайся, — цокнул Пего.

Света глаза резко округлила, рот приоткрылся в безмолвном крике. Потому что Пегасин начал снимать с себя белую рубашку — медленно, пуговица за пуговицей, будто раздевал не себя, а её саму одним только взглядом.

И то, на что она сейчас смотрела, было самым что ни на есть её реальным кошмаром.

Всё тело Дмитрия было изуродовано шрамами от порезов — хаотичными, неровными, будто ктото пытался вырезать на нём карту безумия. Всё его накаченное и упругое тело было забито бессмысленными чёрными кляксами — следами боли, ярости, саморазрушения. Перед ней сейчас стоял и улыбался своей безумной улыбкой сам дьявол. Потому что он был ужасно прекрасен — в этой своей искажённой, пугающей красоте.

— И? Ещё скажи мне, тебя из одежды самому вытряхивать? Раздевайся, Светик! Иначе, если это сделаю я, то ты кричать будешь, — сказал Пего, взяв Свету за подбородок одним пальцем. Прикосновение было ледяным, властным и, как оказалось уже, неотвратимым.

Но Свету даже не волновало, что произойдёт дальше. Она не перестала бегать глазами от одного пореза к другому. И потому она выдала тихо, почти беззвучно:

— Тты ужассен, Дмитрий.

Пего улыбнулся, держа её дрожащий подбородок уже двумя пальцами. Наклонился к её губам так близко, что она почувствовала его дыхание — горячее, с привкусом пива и чегото металлического.

— Ошибаешься, детка! Я вот так прекрасен, — прошипел он в губы Светы, и его голос был похож на шипение змеи.

Потом, заглянув в её ошалелые глаза — полные ужаса, непонимания, но и какогото странного, болезненного любопытства, — медленно провёл кончиком языка по её дрожащей нижней губе.

Света напряглась — и, кажется, всётаки потеряла сознание, хотя и не отключилась полностью.

Сейчас она не могла ни пошевелиться, ни вдохнуть: всё её тело будто парализовало. Мышцы одеревенели, пальцы скрючились, а в груди застыл воздух. И только рассудок, еле слышный, как радиопомехи, шептал: «Потерпи. Просто потерпи».

И только после того, как его шершавый язык оказался в глотке Светы, она поняла: другого ей не остаётся. Спасения ждать неоткуда. Это чудовище милосердным не было и не станет — в его глазах нет ни капли сострадания, только азарт психопата и голод дикого зверя.

Сейчас, пока Пегасин шипел и разрывал на ней белое платье, она уже не стеснялась лить слёзы. Они катились по щекам непрерывным потоком, горячие, горькие, бессильные. Света понимала, что себе ничем помочь не сможет. Она в клетке, захлопнувшейся с металлическим лязгом.

Она была благодарна тому ублюдку, что надругался над ней ещё в школе. Потому что хотя бы знала, что сейчас будет испытывать и как это будет больно.

Света сейчас считала слёзы, что скатывались и проверяли её щёки на прочность.

Четырнадцатая слеза — когда кусок платья полетел в одну сторону, другой — в другую, а её ободок, украшенный жемчужинами, упал на пол, рассыпая бусины.

Пятнадцатая слеза — когда она взвизгнула от того, как прямо на ней порвались белые кружевные стринги, а следом и бюстгальтер распался на части, обнажая её перед этим чудовищем.

Сильные слёзы текли, когда Пегасин, словно упырь, высасывал всю её душу из её губ — кусал до крови, сдавливал грудь до такой боли, что другие девушки на этом этапе уже, вероятно, кричали, молили остановиться и звали на помощь.

Но Света стояла стойко и не открывала глаза. Она смотрела внутрь себя, туда, где ещё теплилась искра её «я».

Пего это раздражало! Бесило! Он не понимал, почему она только слёзы пускает и не кричит. Почему не умоляет? Где её отчаяние, которого он так жаждал?

— Смотри на меня! — прошипел он и толкнул лбом в лоб Свету — резко, грубо, заставляя её вздрогнуть.

— Даже глаз не открою, — тихо прошипела Света без единого заикания. И значения этому не придала: не в той она сейчас была ситуации, чтобы различить, как чисто, твёрдо, почти вызывающе ответила она этому чудовищу.

Пего зарычал громче — звук вышел низким, звериным, — и более себя сдерживать не стал. Он хотел изначально страданий Светы. Чтобы она умоляла родителей спасти её от него — чтобы они почувствовали ту же боль, что и она сейчас. И потому что этого хотел почувствовать сам.

Ему нужен был её страх, её крик, её мольба — как услада, как топливо для его тёмной души. Но, опьянённый похотью, Пего всё же замер на том моменте, когда увидел, как идеально, естественно и совершенно тело этой «куклы».

Всё было природным, настоящим — без фальши, без масок. И он не мог не взглянуть. Не мог не коснуться.

Потому он мял грудь Светы — она идеально помещалась в его руке, мягкая и упругая. Он трогал её гладкий лобок — тот был правильным, упругим, почти невинным, будто не касались его ещё чьи-то руки. И он жрал её губы — они сочились солоноватой влагой из ран, что он оставил своими укусами, — кровь смешалась со слезами.

Света не отвечала ни на что. Она просто стояла, как кукла, — безвольная, пустая, с глазами, застывшими в одной точке. По щекам катились слёзы — одна за другой, беззвучные, бесконечные. Она была сейчас не мёртвая и не живая. Просто оболочка.

И именно это заводило Пего ещё больше — его азарт разгорался, как костёр от бензина.

Даже когда Пего с силой ударил по её ногам — резко, хлестко, — чтобы Света свалилась на диван, она не издала ни звука. Только вздрогнула, как сломанная марионетка, и опустилась на чёрную кожу обивки, уже с закрытыми глазами.

А Пего достал свой пульсирующий от похоти член — тот стоял, как приговор, твёрдый, горячий, нетерпеливый. Но Света глаз не открывала. Ни реакции. Ни крика. Ни мольбы.

Пего сейчас не понимал, почему всё вдруг стало не так, как он хотел. Почему какаято девчонка не даёт ему то, зачем он пришёл?

Он ждал слёз — да! Но других. Тех, что с мольбой, с криками о пощаде. Просьб прекратить эти мучения. Наслаждаться ее отчаянием — чтобы она билась, как рыба на суше, умоляла, задыхалась от страха. Почему этого сейчас ему не давала Света, он не понимал.

И ещё не понимал, как теперь этого достичь.

Внутри закипала злость — горячая, ядовитая, с привкусом разочарования. Он привык, что жертвы ломаются быстро. А эта Эта будто специально его дразнила своим молчанием.

Света же, почуяв, как замер Пегасин, как он дышал яростно, горячо в лицо, возвышаясь над ней скалой на чёрном диване, приподняла сквозь ручьи своих слёз уголок рта. Губы дрогнули — и она выдохнула тихо, но отчётливо:

— Ну что же ты остановился, клоун?

Пего сморщился от услышанного — будто ему плеснули кислотой в лицо. Это слово, «клоун», резануло по нервам, ударило в самое больное место. Так его называл отец в детстве — с презрением, с насмешкой, с ненавистью. И теперь это прозвище сорвалось с губ девчонки, которую он собирался сломать.

Гдето в глубине души его это пугало — то, как она лежит под ним и больше не дрожит. Закрыла глаза, льёт слёзы, улыбается и называет его этим. Но он не дал себе остановиться. Не сейчас. Не после такого!

Он зарычал, как голодный зверь, — низко, утробно, с хрипом. Без какоголибо увлажнения, без подготовки, без жалости вставил в Свету то, что её хотело и требовало. Сам уже смотрел на неё с отвращением — не как на женщину, а как на вещь, которая посмела бросить ему вызов.

Света скривилась от боли — острой, режущей, разрывающей изнутри. Но взвизгнуть себе не позволила. Крепко сжала зубы, прикусив до боли щеку изнутри — так, что во рту появился металлический привкус крови. Терпела это раздирающее чувство боли между бёдер, пока Пегасин толкался в неё — грубо, ритмично, безжалостно. То, что было очень твёрдым и большим, что она ещё со школы ненавидела в мужчинах и обещала себе никогда в жизни не испытывать от этого наслаждения.

Ей было противно даже подумать о том, что ктото может получать удовольствие от этого процесса. От этой животной, грубой силы. От этой власти, которая ломает, а не любит.

Пегасин сжал пальцами шею Светы — точно так же, как тот самый парень в тот самый день. Пальцы впились в кожу, словно стальные клещи, перекрывая кислород. Он шипел ей в лицо, требуя стонать или кричать, сжимая шею до такого состояния, что уже дышать не получалось совсем — только хрипеть, ловить ртом воздух, как выброшенная на берег рыба.

Но Света продолжала, скривившись и сжав зубы, принимать безжалостные толчки Пегасина.

Каждая секунда была адом — острым, режущим, разрывающим изнутри. Она ненавидела каждый кусок его тела. Ибо душу ненавидеть смысла не было — её ведь у него и не было совсем. Просто пустота, замаскированная под харизму.

— Кричи! — шипит Пегасин и толкается во всю свою длину резко, будто хочет пробить её насквозь.

— Нет, — шипит Света сквозь зубы, впиваясь ногтями в его руку на своей шее. Её пальцы дрожат, но она держит хватку — слабо, но держит.

— Давай! — кричит он и толкается уже ритмичней, яростно, так, будто все внутренности Светы выбивает изнутри. Удары отдаются в голове, в рёбрах, в самой глубине ее организма.

— Не дождёшься! — кричит ему она, и в этом крике — вся её боль, вся злость, всё то, что он пытался раздавить.

Они лежали на чёрном диване в гостиной, залитой красным неоновым светом — будто в декорации к фильму ужасов.

Света лежала под ним, маленькая, изломанная, но не сломленная. А Пего, уже не щадя даже себя, пытался добыть из нее хотя бы один стон — как алхимик, жаждущий превратить свинец в золото. Но вместо золота получал лишь тишину и пустоту.

Это было ужасно. Света это примерно представляла в своей голове — боль, унижение, отчаяние. Но реальность оказалась хуже: она чувствовала себя куклой, которую рвут на части.

А Пего видел своими глазами, как всё летит к чертям. Как всё то, что он планировал и представлял, теперь казалось чушью. В этой реальности не было сейчас ничего из того, что он любил: ни страха в её глазах, ни мольбы, ни покорности.

И это бесило его до зубного скрежета.

Закончил Пего без какойлибо радости и веселья. Вытащил своё из Светы и, взглянув на неё с отвращением — будто на чтото грязное, испорченное, — избавился от наполненного латекса. Больше не задерживаясь, отправился в ванную.

Он шёл, и по венам бежала кипящая от злости кровь — горячая, ядовитая, будто расплавленный металл. Ворвался в душ и включил ледяную воду, которую так сильно любил принимать, когда находился на взводе. Струи били по плечам, по спине, по голове — но и то, что обычно его успокаивало, сейчас почемуто только больше и больше злило. Вода стекала по лицу, смешиваясь с потом и злостью, а он сжимал кулаки, пытаясь унять этот внутренний шторм.

Пего больше не мог смотреть в глаза этой ненормальной девушки. Да ему даже представить их было тошно. И такое он испытывал к особе впервые. Впервые его так раздражало чтото настолько сильно, что сердце билось об грудную клетку, а кровеносная система лопалась, как воздушные шарики, не выдерживая давления.

Пего впервые в жизни сбежал сам — не стал смотреть на голую задницу и хохотать, как обычно. И понял только одно: Гробову ему нужно изучить лучше. Ведь попался ему не простой орешек, а крепкий, упрямый, с острыми краями.

Потому Пего сразу после душа оделся в белую рубашку и чёрный пиджак, чёрные брюки — быстро, резко, будто боялся, что она его догонит. Ему нужно было покинуть этот дом, гнать туда, где он найдёт то, что не получил от неё: покорность, страх, крики.

Пего второго раза со Светой уже совсем не хотел.

Света же улыбнулась, когда послышался хлопок входной двери — коротко, горько, но с какимто едва уловимым облегчением. А потом очень сильно заплакала с криком, когда услышала, как машина уехала. Звук мотора затихал вдали, и вместе с ним уходила последняя капля напряжения, сковывавшая её тело.

Вот так, до сих пор лёжа на чёрном диване в красном свете неона, она ревела в голос — громко, отчаянно, без стеснения. Слёзы катились по щекам, смешиваясь с засохшей кровью от укусов, пальцы всё ещё сжимали горло, будто пытаясь стереть следы его пальцев.

А когда она наконец открыла глаза, то дала себе волю — выпустила боль, что сдерживала, пока её «трахал» Пегасин Дмитрий. Боль, стыд, ярость, страх — всё разом вырвалось наружу, заполняя комнату, как ядовитый газ.

Она плакала, и с каждым всхлипом чтото внутри неё ломалось.

Глава 9

Он вышел из своей машины злой.

Пего был настолько зол, что воздух вокруг него сгущался и, кажется, наэлектризовывался.

Эту злость прочувствовал каждый его человек, пока видел, как яростно он шагал в свой кабинет. Асфальт под его ногами словно трещал, кулаки сжимались и разжимались, а взгляд был таким, что даже тени отступали в сторону.

Никто не решался окликнуть Пего или же просто протянуть руку в мужском приветствии. Все сделали вид, что заняты своим делом: ктото нервно листал бумаги, ктото протирал стекло, а ктото пересчитывал патроны. Все это делали лишь бы не попасться ему на глаза.

Только вот Мел ещё не знал, что в таком состоянии лучше дорогу Пего не загораживать, тем более собой. Мел был молод, глуп и слишком счастлив, чтобы чувствовать опасность. Как будто мотылёк, летящий прямо в пламя, не зная, что сгорит, он летел на Пего.

— Поздравляю со свадьбой! — выпрыгнул он счастливо из ниоткуда прямо перед Пего. И так сильно светился радостью, что похож был на новогоднюю ёлку.

Пего по-настоящему вздрогнул, схватившись за сердце. Он правда испугался этого мелкого парня, выскочившего, как чёрт из табакерки. Но сейчас настолько сильно его раздражало хоть что-то слышать про этот брак, что он мог с легкостью заставить мучиться любого, кто хотя бы улыбался в эту сторону, а если его ещё и поздравляют с этим

Пего совсем не удивился, что уже чувствовал ярость, а не испуг. И всё это потому, что сейчас Мел совершил свою первую и очень досадную ошибку. Он напомнил ему о той, которую Пего оставил в том доме.

Зря

Выходка Мела заставила Пего вспомнить о Гробовой Светлане, заглянуть снова в эти закрытые жёлтые глаза, упитанные слезами. И услышать это мерзкое шипение «не дождёшься». Образ её, такой хрупкий и в то же время такой колючий, вонзился в сознание, как заноза, и болел точно так же, ковыряя что-то внутри Пего.

Он даже не улыбнулся и отвечать не стал. Ну потому что зачем слова, когда есть кулаки?

Ему казалось, что будет достаточно ударить парня в живот, чтобы легче стало.

Но куда уж там? Он ведь останавливаться не умел. Всегда был как ураган, что начинал, а там уж сносил всё под чистую на своём пути.

И в эту же секунду жутко широкая улыбка Пегасина Дмитрия расцвела снова на его лице. Потому что он с большим удовольствием получал сейчас то, что хотел: испуганный взгляд, расширенные зрачки, дрожь в теле.

Костяшки его пальцев уже были в крови после ударов, которые он наносил точно, как удары молотом, и делал это с глубоким наслаждением, будто выбивал из парня не только дух, но и все его глупые поздравления.

Он слышал шипение Мела, которые были жалкими попытками чтото сказать ему или выдохнуть, а может, попросить пощады. И он бил сильнее, уже даже лежачего парня! А всё потому, что остановиться было выше его сил.

Он продолжил бы с огромным удовольствием и азартом, доходя до самого конца, если бы его за шкирку пиджака не оттянул Лик.

Лик резко швырнул друга, как дворнягу, и без церемоний, с силой, чтобы Пего развернуло на месте.

Это разозлило Пегасина ещё больше. А потому он зарычал, развернувшись, и сжал кулаки, готовый броситься на того, кто посмел его остановить.

Но Лик своего друга не боялся. Он ведь знал: если выйдет против него в открытую, то Пего падёт. Не физически, конечно, а морально.

Лик ещё с первых дней рядом с этим человеком учился быть сильнее, выносливее и бить смертельнее. Он видел Пего в ярости, в агонии, в безумии и понимал, что за всей этой жестокостью прячется то, что может сломаться.

Пего нужен был защитник от всех врагов и от него самого.

Лик был этим щитом, который ловил его, когда тот срывался, останавливал, когда тот терял контроль, напоминал, что есть границы даже для монстра.

Пего яростно сморщился и зарычал, увидев, как Лик загородил собой мелкого и встал в боевую стойку, которая не предвещала для него ничего забавного. Ноги на ширине плеч, кулаки подняты, взгляд холодный и анализирующий слабые места. Вся его поза говорила: «Попробуй. Только попробуй ещё раз».

Вот только Пего не дурак! Он уже пару раз под зад от друга получал! И хорошо помнил, какой у Лика точный и достаточно жесткий удар. Сегодня настроение получить очередной нагоняй ему не хотелось, хоть ярость всё ещё клокотала в груди, как лава в жерле вулкана.

Она там кипела!

— Подло, Пего. Мелкий-то в чём виноват? — вздохнул Лик и поманил на себя кулаком с вызовом, явно намекая на старую дружбу, которая иногда требует кулаков, чтобы напомнить о ее границах.