Диана Найдёнова Погоня за судьбой

Старик сморщился, лицо его исказилось неописуемым страданием.

— Дети интерната, — зашептал он леденящим шёпотом. — Это они, мёртвые дети интерната наслали на нас проклятые дожди. Их всех похоронили рядом, и теперь они говорят ночами. Перешёптываются. Ждут нас… — На глазах его выступили слёзы, и он принялся тереть их грязной ладонью. — Они ждут, пока мы сгниём заживо и ляжем рядом. Тогда они успокоятся… Или нет? Я не знаю… Не знаю!

— Я думаю, они требуют отмщения, — тихо сказала я. — Кто-то должен его совершить. Кто-то, кто ещё в силах.

— Все забыли! — закричал старик, вскидывая руки к потолку. — Все про них забыли! Никому не нужна правда, они застелили свои глаза деньгами! Но старый Пабло всё помнит! Он помнит, хоть его и держат за дурака! Помнит…

Взгляд его снова поплыл, нотки безумия заискрились в тусклых зрачках, но теперь я чувствовала – это был не просто бред. В его словах, в этом истеричном шёпоте, было знание. Волосы на моей голове зашевелились – я вдруг ощутила, что этого старика ко мне послало само провидение. «Он точно что-то знает!»

— Послушайте, — я наклонилась к нему. — Вы сможете мне помочь? Или, может быть, вы знаете кого-то, кто сможет?

— Я знаю одного! — мигом оживился он и расплылся в щербатой, гнилозубой улыбке. — Ищи Слесаря! Они не верят мне, они уже давно закрыли дела, но я всё знаю! Я знаю, что ты-то мне веришь! Ты ведь не одна из них!

Он схватил меня за руку, уставился на биотитан и принялся лихорадочно ощупывать трясущимися пальцами механическую ладонь, будто искал на ней что-то. Сбивчиво забормотал:

— Старый Пабло уже не может совершать хорошие поступки, но ты – можешь! Найди Слесаря, у него большой розовый дом на окраине… Ты не пропустишь, такой дом только один!

Я не верила своим ушам. Зацепка, которую я могла бы искать месяцами, сама пришла ко мне – в обличье полубезумного старика с заточкой. Впрочем, этот доходяга мог рассказать что угодно. Обрадовавшись еде, он мог задобрить меня любой байкой, благо в его воспалённом воображении их наверняка было предостаточно. Это могло быть бредом… или ловушкой.

— Вы проводите меня к этому дому? — с надеждой в голосе спросила я.

— Идём! Старый Пабло знает дорогу!

Он выкарабкался из машины в траву и грязными босыми ногами заковылял вдоль ручья. У этого старика не было даже обуви… Я последовала за ним, подавляя в себе смесь жалости, брезгливости и дикого, неуёмного азарта…

Поминутно останавливаясь, оглядываясь по сторонам, пригибаясь, словно за ним кто-то охотится, старик довёл меня до отмели, по которой мы перешли ручей вброд, поднялись по склону и оказались на узкой протоптанной тропинке. Видимо, дед вышел к машине именно отсюда, и теперь мы двигались сквозь густые заросли, а старик бормотал себе под нос:

— Этот лес полон опасностей, они поджидают на каждом шагу! Но старый Пабло знает, он всё знает! Он видел жалящих, знает их повадки! Он видел людей, ведает их нравы…

По тропе мы выбрались на колею и вскоре очутились на окраине города. За подлеском виднелись крыши обшарпанных домов, а мы пробирались всё дальше. Миновали частный сектор – вереницу пыльных заброшенных жилищ с чёрными окнами-глазницами. Два раза меж покинутых коттеджей попадались буквально крепости, готовые к осаде – с камерами наблюдения по периметру высоченных каменных стен, с высокими башенками, с которых отлично просматривалась прилегающая местность. Крепости эти, впрочем, тоже производили впечатление брошенных – не было заметно никакого движения.

— Сначала налево, потом направо… — бормотал старик, уводя меня всё дальше в редколесье заброшенных коттеджей, поросших сорняком, в мир тишины и запустения.

Вскоре мы вышли к болоту – широкая зелёная равнина, покрытая островками и торчащими остовами деревьев, уходила за горизонт, а справа, сквозь густую рощу проступало розовое пятно. Старик остановился и сказал:

— Он здесь. Но я дальше не пойду. Я не хожу возле болот… — Он вдруг насторожился, будто спугнутый заяц. — Ты слышала?

— Нет. Что? — Я проследила за его взглядом и не увидела ничего подозрительного – лишь едва заметно покачивались на ветру ветви кустов.

— Там… Там, в воде! Жалящий! — Пабло дрожащим пальцем ткнул в сторону воды, а глаза его широко раскрылись и наполнились настоящим, животным ужасом.

В следующую секунду он сорвался с места и с немыслимой для такого тощего и измождённого человека прытью скрылся в мокрых кустах. Вскоре удаляющийся шорох смолк, а я стояла, словно сжатая пружина, превратившись в слух, и высматривала «жалящего». Ничего. Лишь рябь на воде да шелест камыша… а со стороны розового дома раздался пронзительный скрежет – звук болгарки, режущей металл.

Осторожно прокравшись сквозь заросли, я наткнулась на высокую железную ограду, за которой возвышался симпатичный двухэтажный дом лососевого цвета. Среди серо-коричневых тёмных пейзажей Каптейна он был настоящей отрадой для глаз, будто вырезанный из какой-то яркой картинки или мультфильма.

Оглядев дворик, я поняла, почему владельца звали Слесарем – вся территория была уставлена разнообразными фигурами из металла. Вставший на дыбы единорог, целующаяся пара в полный рост и даже целый старинный конный экипаж с облучком для возницы, правда, без коней – лишь одна из могучих мускулистых стальных лошадей стояла у самой стены, готовая помчаться галопом.

Железные изваяния из прутьев были выполнены грубо, но с любовью и вниманием к деталям – отсюда я могла разглядеть мельчайшие подробности – завитки, изгибы и грани каждого элемента. Чуть поодаль, вдоль дорожки к воротам расположились витиеватые клумбы, вазоны на завитых стеблях – и всё это было выполнено из стальной арматуры. К торцу дома был пристроен гараж, из которого и доносился тот самый металлический скрежет – Слесарь занимался любимым делом.

Притаившись за забором, я слилась с тенью, выжидала и разглядывала стальные шедевры. Через несколько минут дверь гаража распахнулась, и из неё медвежьей походкой вразвалочку вышел смуглый бородатый гигант. На нём – клетчатая рубашка с коротким рукавом, грязные джинсы и краги на огромных, волосатых руках. Забрало сварочной маски было поднято, и я увидела лицо. Доброе… кажется. Круглое, спокойное, с глубокими морщинами у глаз. Он походил на деревенского кузнеца, на трудягу, но никак не на убийцу.

Слесарь обогнул дом и скрылся за фасадом, а я решала, что делать дальше. «Перемахнуть через ограду? Ворваться к нему в жилище?.. А дальше что?»

Старый Пабло не внушал доверия. Его «Слесарь» мог оказаться кем угодно – чудаком-отшельником или просто невиновным человеком. Я не могла позволить себе ошибку, невиновный не должен был пострадать. Нужны были данные, факты, какое-то подтверждение слов безумца. А для этого нужна была связь.

Я отступила в кусты, прокручивая в памяти номера частот для связи с дядей Ваней – те, что заучивала перед посадкой… Магазинчик Такасимы. Там я могла достать передатчик и проверить информацию, не рискуя ничьей жизнью, кроме своей.

Я развернулась и быстрым шагом пошла назад, к машине, к рюкзаку и деньгам. Оттуда – вдоль реки к мосту, а затем, крадучись, к искомому магазину электроники. Путь был долгим и опасным – но он был правильным.

Сперва – информация, и уже потом – месть…

* * *

Я в последний раз воровато оглянулась через плечо – улица была пуста. Дёрнув скрипучую дверь, проскользнула в полумрак, и стоявший за стойкой Такасима поднял на меня взгляд единственного глаза. Брови его сошлись над переносицей в сердитую складку.

— И у вас хватает наглости являться сюда? — Голос его был тихим, ровным и холодным, как лезвие скальпеля. — Возвращаться ко мне после этой ночи? Я полагал, что больше никогда вас не увижу.

— Я тоже на это надеялась, — ответила я нарочито спокойно. — Но мне нужно кое-что у вас купить. Мне нужна рация. Дальнобойная и мощная. — Взгляд мой скользнул по забитым хламом стеллажам. — И ещё… детальная карта местности. В идеале – с геодезической привязкой.

— Я никогда не провожу операции там, где работаю, — с едва сдерживаемым гневом заявил Такасима. — Вчера был первый раз. И в первый же раз вы привели полицию к моему порогу. Мне удалось убедить их, что вы – обычный грабитель-одиночка, но в следующий раз они поверят только протоколу вскрытия. Поэтому уходите и не возвращайтесь. Прямо сейчас. Мне не нужны ваши неприятности.

Его страх был почти осязаем, но у меня не было выбора. Я достала из внутреннего кармана куртки тугую пачку банкнот, перетянутую грубой тесьмой, и положила её на прилавок с глухим, увесистым шлепком. Жест, что был весомее любого слова.

— Прошу прощения, но без покупок я не уйду.

Взгляд Такасимы упал с моего лица на деньги, задержался на секунду и вновь вернулся ко мне. В единственном его глазу разгоралась внутренняя война – между торговцем и самураем. Через несколько секунд торговец в нём одержал победу. Без слов он развернулся, скрылся в подсобке и вернулся с рацией с выдвижной антенной и небольшим чипом в руке.

— Вы сами назначили цену, поэтому я не уступлю ни мерита, — заявил он. — Карта устарела. Спутниковые обновления и точное позиционирование я вам не обеспечу. Исходная точка – вот здесь, где мы стоим. Большего не будет. Забирайте и уходите. И… если я снова увижу вас здесь, вызову полицию первым.

Я не стала спорить. Кивнув, взяла рацию и приложила чип к затылку. Такасима, не глядя, сгрёб деньги под прилавок и уставился куда-то мимо меня, в стену, ожидая, пока я исчезну.

Загрузка шла мучительно долго. Восемьдесят процентов… девяносто…

Сзади, со стороны улицы, скрежетнуло – кто-то дёрнул за ручку запертой двери, а затем постучал костяшками по стеклу.

Нервы мои натянулись до предела. Такасима резко повернул голову, его глаз сузился.

… Сто процентов. Карта вспыхнула в сознании зелёной сеткой.

А я швырнула чип на прилавок. Схватив рацию, метнулась к чёрному проходу в глубине магазина, который, как я запомнила в прошлый раз, вёл в мастерскую. Позади донёсся звук открываемой двери и недовольный голос:

— Эй, ты чего тут запираешься?

Я не оборачивалась. Сквозь уже знакомые запахи животных и корма, через свист птиц и стрёкот насекомых я пробралась к запасному выходу и вывалилась в серый свет каптейнского дня…

Сидя под низким, сырым сводом моста, я в который уже раз ловила в эфире лишь тишину, разбавленную шипением пустоты. Антенна рации, воткнутая в грязь, покачивалась на лёгком ветру, словно увядающий стальной цветок, а в наушнике потрескивали помехи – голоса магнитных полей и далёких гроз. Пару раз проскакивали обрывочные, закодированные переговоры, но это была чужая жизнь, чужой бизнес.

Дяди Вани не было в эфире.

Горькая, знакомая мысль сдавила горло:

«А здесь ли он вообще? Может, «Виатор» давно уже сорвался с якоря и покинул площадку в Новом Роттердаме? Может, он уже снялся с орбиты планеты, выполнив роль космического извозчика для очередного проблемного груза? Снова бросил меня на Каптейне точно так же, как сделал это четыре года назад – без слов, без следа».

История повторялась, и я снова была одна на чужой, враждебной планете – но теперь уже вместе с призраками прошлого в голове.

Что оставалось? Искать ещё кого-то, кто мог бы помочь мне в этом деле? Лезть прямо в лапы к полиции в поисках Элизабет Стилл было самоубийством, поэтому единственное, что я могла – это взять инициативу в свои руки.

Я поднялась, отряхивая с одежды пыль – и стряхивая лишние мысли. Путь к розовому дому Слесаря я помнила чётко, как будто ходила по нему многократно. По дороге, крадучись по задворкам, я заскочила в убогий хозяйственный магазин – прикупить кое-какую мелочёвку. Затем вернулась вдоль ручья к пикапу, к своему временному убежищу, и решила дождаться темноты, чтобы под покровом ночи исполнить свой план…

* * *

Сумерки сгустились над головой, а серое небо привычно кропило прелую землю моросью. Последние полчаса я провела в кустах под стальной оградкой, отбиваясь от назойливых насекомых и ожидая наступления ночи. Свет горел только в одной комнате на втором этаже. Движения не было – либо Слесарь жил один, либо остальные домочадцы были в отъезде.

Переждав ещё немного, я всё же решилась действовать.

Перелезла через ограду, бесшумно приземлилась на траву и рысью скользнула к стене дома. Прислушалась. Было тихо, лишь по стальным изваяниям шуршал мелкий дождик. Я обошла дом и оказалась перед входной дверью с изящным молоточком в виде головы рогатого животного с кольцом в носу. Закрыла глаза и несколько раз глубоко вдохнула. Вдох, выдох… Возвращаясь в то самое состояние отрешённости, я вызывала к жизни образ Гарри Маккейна, лежащего на полу его комнаты в тот момент, когда я заносила скальпель над его горлом. Вдох… Выдох…

Пора.

Звонкий мелодичный стук дверного молоточка вдребезги разбил вечернюю тишину. Сквозь дверь послышались тяжёлые, гулкие шаги, поскрипывания деревянных половиц. Щёлкнул замок, дверь со скрипом отворилась, и на пороге возник Слесарь. На две головы выше меня, он горой нависал сверху, заслоняя собой горящую лампу в прихожей. Круглое лицо обрамляла чёрная густая бородища. Он вопросительно смотрел на меня, подняв брови – видно, никак не ожидал гостей в столь поздний час.

В ушах зазвенел тонкий, едва слышный свист кинетики, а я не думала – тело уже знало алгоритм. Пространство между нами сократилось до нуля. Короткий, пружинистый шаг вперёд, вся масса, собранная в ноге – и жёсткий, восходящий удар носком воткнулся Слесарю в пах.

Он согнулся, глаза его полезли из орбит, а я выстрелила ему в челюсть двумя короткими ударами. Медленно завалившись, словно подкошенный небоскрёб, бездыханный Слесарь всей своей огромной массой рухнул на пол. Где-то в глубине дома от его падения едва слышно зазвенело стекло, а я оглянулась на улицу и прикрыла за собой дверь. Нужно было действовать – и быстро.

Я приподняла здоровяка за плечи и что было сил потянула его вглубь дома. Напрягаясь, я волокла его по полу, голова его безвольно болталась, но грудь поднималась и опадала – значит, он жив. Кое-как дотащив тело до гостиной, заприметила большое стальное кресло ручной работы. Витиеватые вензеля украшали его ручки, спинка была словно выткана цветочным узором из металла, а сиденье представляло из себя мягкую подушку в цветастой обивке.

Я приподняла тело и попыталась взгромоздить его на кресло, но не тут-то было – Слесарь был слишком тяжёл.

Достав из кармана пластиковые стяжки, приобретённые накануне в хозмаге, я уложила стул на бок и принялась прилаживать к нему бездыханное тело. Рука… Стяжки одна за другой пронзительно жужжали, приковывая его к стулу. Нога… Мне всё время казалось, что здоровяк, когда очнётся, разорвёт эти хлипкие стяжки одним движением, словно свифтовский Гулливер, поэтому я израсходовала всю пачку – все полсотни штук. Наконец, когда работа была закончена, мне со второй попытки с нечеловеческим усилием удалось поднять стул вместе со Слесарем и установить его в вертикальном положении.

Теперь нужно было дождаться его пробуждения и выведать какую-нибудь информацию. Свесив голову набок, он пребывал без сознания и тяжело дышал, а я тем временем решила разведать обстановку.

Дом был пуст, единственная спальня не содержала признаков того, что в ней бывает кто-то ещё, кроме Слесаря – не было фотографий, в шкафу не висела одежда, кроме безразмерной, в которой я могла поместиться, словно в палатке, поэтому я сделала вывод, что он живёт тут один. Тем лучше. Спешить было некуда…

* * *

… — Что за чертовщина? — раздался могучий бас.

Я оторвалась от книги, взятой с одной из полок, и взглянула на пленника – он слабо подёргивался и осоловело оглядывался по сторонам. Потом увидел меня, полулежащую на диване сбоку от него.

— Ты кто? — спросил он с ноткой недоумения в голосе. — Что делаешь у меня дома?

— Мне нужно знать всё об интернате, — без предисловий ответила я, поднялась и подошла вплотную к нему. — Я знаю, что вы связаны с тем, что случилось в интернате Каниди несколько лет назад. Мне нужна информация – кто и зачем это сделал?

Брови его дёрнулись, секундное замешательство промелькнула на лице, взгляд обежал комнату и вернулся ко мне.

— Я понятия не имею, о чём ты! — рявкнул он и нахмурился. — Развяжи меня, сейчас же!

«Он что-то скрывает». Я кожей ощущала его ложь, и теперь была почти уверена в этом. Неужели безумный старик оказался прав?

— Не так быстро, — ответила я. — Я чувствую, вам что-то известно.

— Да мне начхать, что ты там чувствуешь! А ну, быстро разрезай стяжки! Отпусти меня!

Я стояла перед ним и разглядывала его злобное красное лицо, раздувавшиеся ноздри, яростные влажные глаза.

«Вот как… Ты всё ещё мнишь себя хозяином положения, здоровяк?» — думала я. — «Ты никого не боишься, живёшь себе спокойно в домике на отшибе и занимаешься любимым делом. А с каких пор? Наверное, с тех пор, когда твои преступления поросли паутиной, когда ты и твои дружки, заметая следы, раздавали деньги налево и направо, покупая лояльность полиции и молчание земляков… и избавляясь от тех, кто не желал молчать. Так это было?»

— Рассказывай всё, что знаешь, или тебе будет плохо, — стальным голосом произнесла я.

Решимость переполняла меня, я была готова вырывать из него информацию – вместе с мясом, если это потребуется.

— Поцелуй меня в мой огромный зад, малолетняя тварь! — гаркнул он и плюнул мне прямо на кофту.

Ярость подкатывала к горлу, кулаки рефлекторно сжимались и разжимались.

«Ну что ж, не хочешь по-хорошему – значит, будет по-плохому».

Я присела рядом с ним, взялась за его толстый, словно сарделька, указательный палец левой руки, и с силой дёрнула на себя. Хрустнуло, палец, вывороченный из сустава, вяло повис, а Слесарь заорал хриплым басом. Спохватившись, я сгребла с дивана какое-то тряпьё, скомкала его и засунула импровизированный кляп ему в рот. Немного придя в себя, он притих и вперил в меня неистовый бычий взгляд.

«Молчишь? Значит, продолжаем допрос…»

Средний палец жалобно хрустнул, Слесарь, зажмурившись, приглушённо забасил в тряпку, а я почти сразу выдернула третий – безымянный палец. Здоровяк несколько минут то кричал, то пыхтел, мотая головой и пытаясь вырваться. Наконец, когда он успокоился, я вытащила кляп у него изо рта и спросила:

— Тебе есть что сказать или будем продолжать? Пальцев у тебя ещё много. Но теперь мы будем растягивать удовольствие – вытаскивать по одной фаланге.

— Я… не знаю, о чём ты… Я… этого не делал!

— Не делал чего? — оживилась я, понимая, что нахожусь на правильном пути. — Мы уже почти приблизились к ответам на вопросы. Ну же, сделай ещё один шаг!

— Я ничего не делал! — взревел он. — Я просто живу как все!

— Это ложь! — прошипела я. — Наверное, ты боишься своих дружков, ведь если ты сдашь их… Тебе не их бояться надо, а меня!

С этими словами я снова сунула кляп ему в рот и раздробила ногтевую фалангу безымянного пальца. Отчаянно заверещав, Слесарь принялся биться в своём стальном кресле. Через минуту его безымянный палец превратился в бесформенную труху, а он, истекая пóтом, закатывал глаза и колотился в истерике. Ждать пришлось несколько минут, и когда он успокоился и бесшумно заплакал, я вновь вынула кляп. Слёзы боли стекали по его потным щекам, рубашка пропиталась влагой, а меня переполняло нездоровое возбуждение. Я… жаждала его мучений.

— Ты знаешь, я бы никогда не предположила, что мне это понравится, — вкрадчиво, не в силах унять дрожь в голосе, сказала я. — Я буду пытать тебя бесконечно. За каждую секунду страданий моих интернатских друзей ты будешь мучиться целый час…

— Интернатских друзей… Я не знал! — закричал он с отчаянием в голосе. — Я не знал, что ты одна из них! Там никого не осталось! Не осталось никого, мы всех продали!

— Выходит, что не всех. Как минимум, вы не продали тех, кого убили! Кстати, скольких ты убил? Сколько крови на твоих руках?! — закричала я ему в лицо, схватившись за указательный палец на правой руке.

— Двоих! Только двоих!

Ультразвук моей кинетики давил на уши, я сжала палец, Слесарь торопливо затараторил:

— Троих! Троих, не больше!

— А может, четверых? Или пятерых? — склонившись над самым его ухом, вкрадчиво спросила я, продолжая сжимать хрустнувший палец. Он вращал глазами и кричал:

— Не помню!!! Они приказали убить самых слабых! Больше я не смог, я понял, осознал!

— Что ты осознал?

— Ценность! Осознал ценность их жизней!

— Прикончил детей и вдруг осознал ценность их жизней? Да ты что, блядь, издеваешься?! — яростно вскричала я и с отводом ударила Слесаря кулаком в челюсть. Куда-то в угол полетели выбитые зубы, гигант вместе с креслом, грохоча, повалился на пол.

— Они настаивали… — разбитыми губами шамкал Слесарь. — Они называли это отбраковкой… Я бы сам не стал, мне только нужны были деньги, чтобы кормить семью…

Всё ради денег… Всё зло в этом мире делается ради денег. Самые чудовищные монстры рождаются под шелест купюр, люди превращаются в мразь и теряют остатки человеческого под звон монет. Что стало с этим миром?! Почему он такой?!

Спазм сжимал горло, в висках стучало. Всё, на что хватало мыслей – это месиво из плоти и хрящей под моими костяшками. У моих ног лежал не человек, не просто детоубийца – он был точкой приложения, клапаном, через который надо было выпустить эту чёрную, кипящую тьму, иначе она разорвёт меня изнутри.

— Говори имена! Кто ещё был с тобой? Кто отдавал приказы?!

— Пятеро! — рыдал он. — Их было пятеро!

— Пятеро, значит? Пять командиров?! Говори имена!

— Я н-не знаю!

— Трое детей, говоришь? Сколько у тебя ещё осталось пальцев? — Я с ног до головы оглядела огромное потное чудовище перед собой. — Семь? Они ведь очень нужны тебе, правда? Ими ты творишь шедевры, эти пальцы – это ведь всё, что у тебя есть, да? Предлагаю сделку – за каждого из убитых я заберу у тебя по два пальца. И все десять – на ногах. У тебя ещё останется один на руке. Ты согласен?

— Нет! Только не пальцы! Хватит! Умоляю!!!

Окружающая комната проваливалась в тёмный туннель. Я присела на колено рядом с вопившим подонком, заткнула ему рот кляпом, и через секунду оставшиеся два пальца на левой руке превратились в месиво. Следом я принялась за правую руку – с садистским упоением я калечила его, и мне стоило огромного труда остановиться после третьего пальца.

Слесарь уже не орал. Звук, выходивший из его перехваченной глотки, был похож на скрип ржавых петель. Он сипел, мотал головой, а его глаза, налитые кровью, смотрели на меня не с ненавистью, а с животным, бездонным ужасом. И где-то в глубине, под слоем отвращения, я чувствовала тёплые, липкие уколы удовлетворения.

Когда я вынула кляп, он пустил на пол кровавую слюну и тяжело задышал.

— Говори имена! — заорала я прямо ему в ухо.

Гигант молчал и мотал бородой, издавая какие-то нечленораздельные звуки. Я вскочила и в сердцах пнула его в живот, потом ещё раз, и ещё… Глухой стук отдавался в моих ушах вместе с горячим биением сердца, а Слесарь дёргался в такт ударам. Снова склонилась над ним, схватила за волосы и вздёрнула его голову. Молчит. Молчит и пялится на меня полными ужаса и боли глазами. «Ценность жизни он осознал… А может, врёт? Да, скорее всего врёт, изворачивается. Ему наплевать на всех, кроме себя – как и всем им, всем остальным…»

Что-то щёлкнуло во мне. Свист усилителей слился в сплошной вой – и с ударом в челюсть хруст отдался мне в локоть, а остатки зубов пленника полетели по комнате. Второй удар. Третий… Рука будто сама пошла выше, в висок. Промахнуться с расстояния в сантиметры было невозможно. Голова его, словно у тряпичной куклы, стукнулась об пол, изо рта поползла струйка крови, растекаясь небольшой лужицей. Он лежал, выпученными глазами глядя в бахрому занавесок перед собой.

Я дрожащими руками нащупала его сонную артерию в поисках пульса. Его не было. Слесарь был мёртв.

Тяжело дыша, я поднялась на ноги. Стояла и смотрела на грузное тело, прикованное к креслу, с изрядно пережатыми стяжками и оттого побагровевшими конечностями. «Что делать? Избавиться от тела?» Нет, я брезговала притронуться к нему, не желала таскать эту огромную бесполезную тушу детоубийцы. «Я оставлю его здесь, пусть лежит. В назидание остальным. А теперь – уходить…»