Диана Найдёнова Погоня за судьбой

Глава IV. Новая жизнь

Когда Фёдор удалился спать, я устроилась на диване и в ожидании глубокой ночи уставилась в потолок. Время тащилось медленно, подволакивая стрелки часов, словно ноги измождённого доходяги, но я всё же дождалась момента, когда часовая стрелка перешагнула за два. Тихо поднялась и оделась. Одной рукой орудовать было тяжело, но уже привычно. Я оделась быстро.

Аккуратно добравшись до входной двери, я задержала дыхание и медленно приоткрыла её, изо всех сил стараясь не издать ни звука. Бесшумно прокралась на улицу и подошла к машине. Прислушалась – собак было не слыхать. А машина оказалась не заперта, и я вскарабкалась на водительское сиденье.

Сорвав обшивку рулевой колонки, я пыталась нащупать провода зажигания. Ничего не получалось, было темно, мешало отсутствие второй руки, а едва ухваченные провода выскальзывали из пальцев. «Мне нужно уехать… Я должна ехать! Чёртовы провода! Я ведь даже толком не умею заводить машину без ключа, в этом деле настоящим специалистом был Марк! Ещё этот проклятый обрубок, этот мой вечный упрёк в несостоятельности… Чёртова неудачница…»

Внезапно раздался стук. Снаружи, за боковым стеклом стоял Фёдор. Я прекратила бесплодные попытки завести машину и обречённо откинулась на сиденье, а Фёдор открыл дверь и с досадой в голосе протянул:

— Зачем зажигание ломаешь? Ключ под козырьком.

«Автоугонщица, блин… Господи, какой же это позор…»

— Мне нужно в Москву, — умоляюще выдохнула я. — Я не могу больше тут оставаться.

— Э, нет, подруга, — возразил Фёдор. — Не так быстро. За тобой должок, и ты мне его выплатишь так или иначе.

— Что на этот раз? — устало вздохнула я. — Кого убить?

Фёдор махнул рукой.

— Тьфу на тебя… Переночуем, а завтра займёмся делом. Нечего по темноте и холоду шарахаться, это до добра не доводит. Идём…

Он придержал дверь, пока я спускалась на снег, и мы вернулись в дом. Сгорая от стыда, я села в кресло, поджала под себя ноги и просидела так до самого утра. Сна не было ни в одном глазу, но к рассвету я всё же задремала…

* * *

Меня разбудил возбуждённый детский галдёж прямо над ухом. Распахнув глаза, я увидела обступившую меня детвору, они разглядывали меня во все глазища.

— Смотри, как у робота!

— Ух ты, здорово!

— А можно потрогать?

И по кругу.

— Я тоже себе такие хочу!

— У дяди Толи тоже рука железная, но она плохо работает и выглядит не так круто…

— Класс! А они не болят?

Девочка дотронулась до металла первой.

— А где вторая? — серьёзно спросила она. — Вы сражались и потеряли её на войне?

Я смутилась, не ответила, но сопротивляться не стала и вытянула руку, которую ребятня принялась ощупывать со всех сторон. В конце концов, у детей подобные впечатления бывают не каждый день. Вскоре в комнату вошёл отец семейства и сурово скомандовал:

— Дети, а ну быстро по комнатам делать уборку! Скоро Рождество, и сегодня нужно привести дом в порядок. Мы с мамой свою часть сделали. — Он обвёл взглядом гостиную. — А теперь вы должны сделать свою. Вопросы есть? Вопросов нет… Шагом марш!

Детвора сбежала, а я проследовала в ванную и наконец решилась снять повязку.

Я стояла перед зеркалом, избегая встречи с глазами той, кто в нём отражалась. Бинт виток за витком разматывался с тихим шелестом, и с каждым оборотом нарастало странное онемение, будто я снимала не бинт, а последний слой кожи. Он упал в раковину, и я подняла взгляд.

И увидела чужого человека.

Продолговатый розовый шрам вдоль правого виска был похож на геологический разлом, разделивший лицо на «до» и «после». Регенераты делали своё дело – ровные стежки уже растворившейся нити выглядели как тонкая, изощрённая каллиграфия, расписавшая череп. Кожа вокруг была нежной, почти прозрачной, как у новорождённого, что делало шрам ещё более чудовищным.

Этот вид не напугал меня – он опустошил. Инстинктивно я попыталась прикрыть шрам ладонью – механической, холодной, полурабочей, – ещё одним напоминанием о необратимости. Я почувствовала себя живым экспонатом, ошибкой эксперимента и, кое-как умывшись ледяной водой, которая не смывала ощущения инородности, вышла в столовую, где меня уже ждал Фёдор.

При моём появлении он ухмыльнулся, но его взгляд на секунду задержался на виске – но не с жалостью, а с оценкой.

— Да ты не переживай, тебе бритой даже лучше… Наверное. Мне просто не с чем сравнить… И шапочку я тебе дам, ухи не замёрзнут. Но вот скажи… — Голос его стал деловым, без осуждения. — Это ведь ты сама себе сделала? Застрелиться пыталась?

— Да, — призналась я, села за стол и отвела взгляд.

— Зря. — Фёдор поцокал языком. — Костлявая тебя сама найдёт рано или поздно. Так пусть хоть приложит для этого усилия. Зачем облегчать ей задачу?

Мысль была настолько абсурдно-практичной, что вывела меня из оцепенения. Уголок рта дёрнулся в подобии улыбки, но мне нечего было ответить – он был прав в своей солдатской логике. Однако эта логика существовала в мире, где жить – значило сопротивляться смерти. Мой же мир уже умер, сгорел, и в его пепле не было места для такого простого «просто жить».

Пройдёт время, наши пути разойдутся, этот разговор уйдёт в прошлое и забудется, и однажды я снова окажусь один на один даже не с мыслями, а с самой тишиной, в которой эти мысли рождаются… Разбитое можно склеить, но трещины останутся навсегда – и через эти трещины всегда будет сочиться холод.

— Так, а теперь вот что. — Фёдор встал, отрезая место для рефлексии. — Сейчас мы с тобой займёмся делами. Ты, вижу, оклемалась, поэтому самое время тебя подпрячь. Безделье – худший лекарь для дыры в голове. Пошли.

Он махнул рукой – жестом, не терпящим возражений – и вышел на улицу, впустив внутрь порыв морозного воздуха. Он звал не помогать – звал просто двигаться, потому что в движении был единственный шанс не смотреть в зеркало.

Одевшись, я последовала за ним на крыльцо, возле которого стоял скромный, побитый временем внедорожник. Взгромоздившись на водительское сиденье, мужчина скомандовал:

— Садись, поехали.

Я послушалась, и через пару минут мы уже катили по ухабистой колее в сторону леса. Меня так и подмывало спросить, куда мы едем, но по большому счёту было без разницы. Я, будучи в долгу, готова была выполнять все его пожелания. Разлапистые ели обступали машину в снежном хороводе, осыпая капот и крышу горстями снега, мотор урчал, словно сытый и довольный тигр, а я просто сидела и смотрела в окошко…

— Нам сегодня по плану нужно объехать четыре точки, — наконец нарушил молчание Фёдор.

— Что нас там ждёт? — флегматично спросила я. — Будем выбивать деньги с должников?

— Ох и испорченный же ты ребёнок… — Фёдор приоткрыл окно и закурил. — Ты всё привыкла пушкой махать да морды бить, а реальная-то жизнь совсем из других вещей состоит. Вам, дамам и джентльменам удачи, с вашей профессиональной деформацией полезно хоть иногда настоящими делами заниматься…

Машина тем временем приближалась к аккуратной, словно выстриженной, полянке, на которой стоял маленький деревянные сруб, дымивший тонкой струйкой из трубы – признак упрямой, еле теплящейся жизни. С крыльца нам навстречу поднялся сухощавый старичок в тулупе и огромных валенках, в которых он, маленький и тщедушный, буквально утопал.

Машина подкатила к крыльцу, и мой временный наниматель спрыгнул на снег. Старичок, беззубо улыбаясь, подошёл к Фёдору и заключил его в тёплые объятия – словно обнимал не человека, а саму опору мира.

— Что, Федя, сегодня твоя очередь, да? — прошамкал он, глядя снизу вверх на казавшегося рядом с ним великаном Фёдора. Обратил ко мне доброе морщинистое лицо, испещрённое картой долгой жизни: — Помощницу с собой привёз, смотрю. Здравствуй, внучка, как тебя звать-то?

— Знакомься, дед Алексей, это Лиза, — отчеканил Фёдор. Затем повернулся ко мне и скомандовал: — Пойдём, не будем терять время. Солнце нынче рано заходит.

Подняв створ багажника, он выудил оттуда наполненную продуктами коробку с импровизированной ручкой из изоленты и вручил мне. Сам взял увесистый ящик с какими-то банками и кивком головы предложил следовать за ним. Затем перегрузил несколько ящиков уже без моей помощи – без второй руки от меня было пользы, как от козла молока, – и сдал меня старичку, который тут же увлёк меня за дом, к дровнице, и попросил наколоть дров. Его просьба прозвучала, как акт высшего доверия.

По счастью, там стоял такой же механический дровокол, что и у Фёдора, и я вполне могла управиться одной рукой, подсовывая поленья под лезвие и орудуя рычагом. Монотонный удар клина, треск расходящейся древесины… Ритм. Простой, понятный, не требующий мыслей. В этом был свой гипноз…

Переколов львиную долю имевшихся поленьев, я собрала горку будущего тепла, перевела дух и вернулась к машине, пока Фёдор закатывал в дом увесистый газовый баллон. Из тёмного дверного проёма доносился их негромкий разговор, перемежаемый тихим смешком старика. Закончив на этом дела, мы отправились в дальнейший путь.

Лес остался позади, мы снова вышли в поле и заехали ещё в несколько домов.

К одинокому одноногому инвалиду, чьё тело хранило память о военной мясорубке лучше любого архива; к пожилой паре – старенькой женщине, чьи руки дрожали от возраста, а не от слабости, с парализованным мужем, который смотрел в окно молчаливыми, всё понимающими глазами…

Наша машина постепенно легчала, кузов пустел, а я даже не удивлялась – я с холодным ужасом осознавала, как много вокруг тихих и незаметных людей, которые нуждаются в обычной человеческой помощи. Они словно испарялись, таяли в потоке времени, забытые, рассыпанные по этим глухим окраинам. Сколько их таких, пропавших без вести, вычеркнутых из уравнения торопливой городской жизни?..

— Фёдор, скажи, им некому помочь, кроме тебя? — спросила я, вырывая его из задумчивости.

— Ну как это некому? Конечно, есть кому, — ответил Фёдор, выпуская в окно клуб дыма, который тут же разорвало ветром. — Вот сегодня я, а после праздников Сёма поедет. Потом Колян… Нас тут по округе целая община, помогаем друг другу, поддерживаем, потому что не на кого нам больше надеяться, кроме самих себя. Государство тут – как та весенняя капель. Шумно, мокро – и всё не по делу.

— А дети? У них что, нет сыновей, дочерей? — спросила я, всё ещё пытаясь приложить к этой картине логику своего, другого мира.

— А, ты про детей… — Фёдор крякнул, словно от горечи во рту. — Нравы нынче такие, плотоядные. Дети уходят из дома и не возвращаются, их другой образ жизни сызмальства затягивает – городская зыбучая трясина с её бешеным темпом, тусовками до рассвета, шумом и уличными огнями. А старики остаются в одиночестве, пока дети гоняются за химерами. Ну, а кое-кто в этой погоне спотыкается и больше уже встать не может. Их туда, в эту трясину и засасывает, а мы тут дрова колем да чиним, что поломалось. Кому легче – вопрос философский…

Мы приближались к последней точке маршрута – аккуратному одноэтажному дому на углу обширного участка, огороженного приземистым, но крепко сбитым забором. Рядом с домом возвышался амбар, ворота были распахнуты, а возле входной двери беспокойно металась, выписывая круги, сгорбленная женская фигура.

Как только Фёдор остановил машину, старушка подбежала, припала к окну и взволнованно затараторила:

— Фёдор Иваныч, я уж не знаю, что делать… Ветеринар приехать не может! Наших никого не дозвонишься, а у меня Зорька телиться собралась! Батюшки, ну как же я одна-то справлюсь? Ну идёмте, идёмте скорее!

Переглянувшись, мы с Фёдором выскочили наружу и последовали за женщиной, устремившейся к амбару. Оттуда, из едва освещённого нутра, раздавалось низкое, протяжное стонущее мычание – звук глубокой, нечеловеческой натуги. Створ со скрипом отворился, и в нас ударило густым, тёплым воздухом, пахнущим сеном, навозом и чем-то медным, кровяным, а в луче света лежала на боку крупная бурёнка. Её вздутый живот плотно, почти грозно подрагивал под холщовой попоной.

— Вот те раз… А я никогда родов у коровы не принимал, — пробормотал Фёдор и почесал затылок. — Что делать-то будем? Елизавета, ты в этом что-нибудь смыслишь?

Я лихорадочно соображала, выуживая из памяти обрывки: скрип зубов, промокшие от пота спины мужчин, их сдавленные ругательства, и в конце – тяжёлый, мокрый, неподвижный комок шерсти. Тогда, в амбаре дяди Алехандро, телёнка не спасли. Смерть пришла вместе с жизнью, как это часто бывало.

Я несколько раз глубоко вдохнула, стараясь унять дрожь в теле, и неожиданно чётко сказала:

— Надо постелить соломы, и побольше. Сверху накрыть какой-нибудь мешковиной. Чистая есть? — Я повернулась в сторону старушки, которая замерла, словно ожидая приказа.

— Есть, найдём! — ответила она и метнулась прочь.

— И йод! И тёплой воды! — крикнул ей вдогонку Фёдор, уже входя в роль.

Корова повернула голову, оглянувшись на живот, и издала звук, от которого сжалось сердце – смесь боли, страха и бесконечного терпения.

— Это мы вовремя приехали, ничего не скажешь! — констатировал Фёдор.

— Вовремя – не то слово. Вот и воды отошли, — прошептала я, глядя на тёмную лужу на соломе. — Теперь только ждать. И помогать…

Вскоре вернулась хозяйка, мы вымыли зад коровы тёплой водой с марганцовкой, и этот простой, почти интимный акт почему-то успокоил и меня, и, кажется, саму Зорьку. Мы постелили свежую солому – и, будто по сигналу, началось.

Время почти застыло, сгустилось в этом тёплом, вонючем сарае, стало вязким, как кровь. Минуты текли, отсчитывая ритм мощных, конвульсивных потуг. В какой-то момент стало ясно – нужно вмешаться. Не раздумывая, я сунула протез, обмотанный тканью, туда, в тёплую, скользкую, пульсирующую темноту, а Фёдор тут же всё понял и упёрся рядом своими сильными руками. Мы не просто помогали – мы тянули. Вместе с коровой, которая толкала – против гравитации, против боли, за жизнь.

И он появился – сопящий, облепленный слизью и кровью, огромный, нелепый и прекрасный. Пуповину Фёдор перерезал своим складным ножом – с влажным, чавкающим звуком, мы обработали срез… и тут я осталась один на один с этим чудом.

Я сидела на соломе, держа на коленях тяжёлую, мокрую голову. Вытирала тряпкой мордочку, чувствуя под тканью хрящик носа, мягкие уши, а животное пыхтело, стонало и елозило, и его тело было горячим, как печь. Оно близоруко вылупило на меня чёрные, совершенно пустые, бездонные глазёнки, в которых отражалось только тусклое амбарное окно.

И меня прорвало.

Это были даже не слёзы. Это был тихий, бесшумный вопль всей моей души, который вырвался наружу не криком, а потоком горячих, солёных струй из глаз. Я зарыдала, а потом рассмеялась – хрипло, истерично, – потому что это было невероятно.

Эта маленькая, вонючая, абсолютно реальная жизнь у меня на руках означала не «что-то кроме смерти». Она отменяла смерть, она была грубым, физическим, победным плевком в лицо всем чёрным сферам, всем Верам, всем потерям. Оно дышало. Оно кряхтело. Оно жило. Прямо сейчас. Несмотря ни на что. И от этого факта – простого, как мычание коровы – рушились все стены внутри меня.

— Лиз, ты чего? — осторожно поинтересовался Фёдор – как если бы увидел открытую рану. — Всё у тебя нормально?

— Всё… — я выдохнула, утираясь рукавом, и это слово, наконец, обрело смысл. — Всё отлично. Я в порядке.

Снаружи послышался рёв двигателя, и через полминуты в амбар вбежал смуглый мужчина.

— А вот и наш ветврач пожаловал! — воскликнул Фёдор. — Азамат, где тебя носит? Мы за тебя всю работу уже сделали!

— Здравствуйте, Сухов! Простите, задержали меня, никак не мог вырваться! Совсем задёргали! — причитал Азамат, приближаясь к нам. Сел на корточки рядом и спросил: — Справляетесь, да? Ну, давайте я посмотрю, что тут у нас.

Шмыгнув носом, я сказала:

— Минут через двадцать помойте вымя мамке, а потом можно и телёнка покормить.

Аккуратно уложила голову детёныша на солому, натянула повыше покрывальце и поднялась. Выбравшись на улицу, на хрустящий снег, я прислонилась к стенке амбара и глубоко вдохнула. Уже совсем стемнело, ночные звёзды поблёскивали в ясном небе, оттеняясь желтоватым заревом далёкого города. Рядом появился Фёдор.

— Ты меня, конечно, удивила сегодня. Где так навострилась?

— Работала в подсобном хозяйстве у хорошего человека, — вспомнила я вновь время, проведённое с отчимом. — Один раз видела, как это делается… Сама от себя не ожидала, если честно… Спасибо вам, Фёдор. Кажется, я наконец увидела свет в конце туннеля.

— Это, пожалуй, тебе спасибо. — Щёлкнула зажигалка, запахло табаком. — Если б не ты, мне б тут только руками разводить оставалось.

Прикрыв глаза, я стояла и слушала, как за спиной, в тёплом амбаре шуршит материя, что-то бормочет пожилая хозяйка, как успокаивающе гудит голос ветеринара, как отрывисто мекает корова. В мире теперь стало на одно живое существо больше, а смерть потерпела хоть и маленькое, но поражение.

— Я не знаю, куда ты держишь путь, — сказал Фёдор, — но не стану больше тебя удерживать. Поможешь мне ещё разок по мелочи – и свободна.

Я мотнула головой.

— Не всё так просто. Меня ищут.

— В таком случае я знаю, к кому обратиться… Да ты не смотри на меня так, мы тут не щи лаптем хлебаем. Завтра решим твою проблему, станешь совсем другим человеком!

* * *

… Куда-то ползла змея, тигр преследовал косулю, а большой бурый медведь лапой выхватывал рыбу из мелкой горной речки. Я будто целую вечность любовалась калейдоскопом красочных пейзажей и сцен из быта животных. Наконец небольшой дисплей перед глазами, на котором последние полчаса крутились картинки из дикой природы, поднялся вверх вместе с куполом робопарикмахера, и раздался механический голос:

— Процесс завершён. Приятного дня!

Симпатичная черноволосая девушка в цветастом фартуке с необычным именем – Аврора, – прислонившись спиной к лабораторному шкафу с химией, оценивающе оглядела меня и с удовлетворением констатировала:

— Я знала, что градиент пойдёт вам к лицу! От корней к кончикам, от ночи к серебру. Рубец теперь совсем не видно, перфолаковое покрытие зафиксируется минут через пятнадцать, но сегодня лучше воздержитесь от ношения шапки.

— Что у нас дальше по плану? — спросила я.

Девушка чуть понизила голос:

— Фёдор говорил про изменение внешности.

— Да, — кивнула я. — Мне нужна пластика лица, чтобы не распознали камеры.

— Замрите на секунду, я сниму образ, — сказала девушка и нажала кнопку на пульте.

Сверчками прострекотали камеры, разбросанные по всему помещению, а по монитору на столе поползла полоса загрузки. Через секунду с экрана на меня неподвижно воззрилась я сама – объёмная проекция головы. Девушка пододвинула к себе небольшой круглый табурет на колёсиках и поманила меня ближе. Взяв миниатюрную компьютерную мышь, Аврора принялась перетаскивать риски по ползункам в углу экрана. Моё лицо преобразовывалось – менялась ширина носа, скул, рисунок бровей, щёки то впадали, то возвращались на место.

Жестом пригласив меня попробовать, она предложила:

— Посмотрите, покрутите… Но советую не слишком увлекаться – все эти манипуляции в конечном счёте сказываются на прочности костей. Наименее критичное воздействие – в пределах жёлтых отметок. — Она встала с табурета и вышла в соседнюю комнату – голос её, чуть приглушённый, отражался от стен: — Развлекайтесь, в общем, а я пока подготовлю камеру… Потом то, что у вас получится, загоним на обработку, имитатор сравнит результат с исходником и переложит разницу на когнитивные способности уличной системы распознавания…

Добрых полчаса я просидела, выкручивая ползунки. Я вращала эту виртуальную голову, испытывая странное чувство – будто стала собственным творцом. В моей власти было создать свою новую внешность, и я придирчиво, со всех сторон осматривала каждый миллиметр, каждый малейший изгиб. Крутила голову так и этак, разглядывая каждый волосок, каждую пору на коже. Двигала ползунок и снова крутила голову. Наконец, когда хозяйка мастерской визуализации уже сидела на диванчике и от скуки листала планшет, я сообщила:

— Готово.

— Давайте сравним, — воодушевилась девушка и поднялась с места.

Пара щелчков манипулятором – и на экране появились две головы. Девушка слева выглядела измождённой и уставшей, явно старше своих лет. Тогда как правое изображение смотрело вперёд с уверенностью и спокойствием. Каждая из черт лица по отдельности изменилась совершенно неуловимо, но передо мной теперь были два совершенно разных человека.

— Отлично! — Аврора удовлетворённо кивнула. — Со вкусом, никаких перегибов… Не хотите поработать фейс-дизайнером? Сейчас за это неплохо платят.

— Может, когда-нибудь, — пожала я плечами. — Лучше расскажите, что сейчас будет.

Девушка подалась вперёд.

— Процесс будет выглядеть так: вы ляжете в сомапластическую камеру под общий наркоз. Операция автоматическая, робот будет работать примерно сутки. И… прежде чем мы начнём, вы должны пообещать мне – о том, что сейчас происходит, не должен знать никто. Я изменение вашей внешности не регистрирую в Системе только потому, что меня об этом попросил Фёдор.

— Обещаю, — сказала я. — Ваша неоценимая услуга останется в тайне, что бы ни случилось.

— В таком случае раздевайтесь. И не забудьте сходить в уборную…

Подготовившись, я проследовала в смежное помещение. Словно пластиковый гроб, вдоль стены тянулась синяя капсула сомапластической камеры. Полукруглая крышка была поднята, под её дном ощетинились десятки сложенных суставчатых стальных пальцев на полозьях с разнообразными инструментами на кончиках. Иглы, шприцы, головки гибких зондов, десятки датчиков, аккуратные пучки тянущихся проводов, какие-то трубки…

Это устройство неуловимо напоминало шипастый саркофаг – «железную деву», пыточное орудие средневековья. Немного помедлив, я собралась с духом, аккуратно перешагнула бортик и приняла горизонтальное положение. Крышка с механическим гудением закрылась, и меня окутала тьма…

* * *

Мне показалось, что прошло несколько секунд, но организм не обманешь – желудок яростно зарычал в животе, требуя пищи, и этот звук был древнее и честнее всех моих ощущений. Почти тотчас же, будто почувствовав моё пробуждение, крышка «гроба» медленно поднялась. Первое, что я увидела – девушку, что пристально смотрела на меня сквозь глазок цифрового монокля. Аврора водила лучом диагностического фонарика по моему лицу.

— Ну как вы тут, не соскучились? — спросила она и принялась внимательнее прежнего разглядывать меня со всех сторон, поворачивая мою голову то так, то этак, аккуратно притрагиваясь то к щеке, то ко лбу.

— Не соскучилась, но изрядно проголодалась, — призналась я. — И голова болит.

— Это же хорошо. Значит, вы живы и в здравии. Готова поспорить, у спящей красавицы из небезызвестной сказки голова не болела… Я вижу, всё прошло удачно. — Она сдёрнула монокль и улыбнулась – не профессионально, но по-человечески. — Одевайтесь и знакомьтесь с собой. Зеркало там, — махнула она рукой. — Первое время будет непривычно.

Она деликатно вышла, а я оделась и подошла к зеркалу. На меня смотрела совершенно незнакомая девушка. Чистый лист. Никто.

«Неужели это я? Интересно, что сказал бы Марк? Наверное, не узнал бы. Да никто бы не узнал…»

Проведя рукой по скулам, я ничего не почувствовала – кожа была гладкой, но онемевшей, чужой. Я пригляделась и увидела россыпь маленьких точек, словно дырочек. Симметричные, они образовывали пунктирные линии – по уголкам щёк, над бровями, под подбородком, у сводов нижней челюсти… Проколы от подкожных манипуляций, которые, если не вглядываться, походили на едва заметную, ненавязчивую боевую раскраску какого-нибудь первобытного племени.

Аврора из соседнего помещения сообщила:

— Следы затянутся через денёк-другой. Советую некоторое время отсидеться и не отсвечивать под камерами – мало ли что…

— Да теперь меня не то что камеры – даже родная мама не узнала бы, — пробормотала я.

Через несколько минут я аккуратно подвела глаза, вывела стрелки и нанесла на губы неброскую помаду. Шрам был скрыт под волной гладких блестящих волос до плеч. Я ещё немного покрасовалась перед зеркалом – отражение наконец-то приобрело человеческий вид. Я начинала привыкать к нему – как к новому дому.