Диана Найдёнова Погоня за судьбой

Глава III. Пробуждение

… Возникло ощущение. Завелась, затарахтела, зачадила выхлопом нейронных цепочек обременённая телом машина разума. Она жаждала идти по пустыне, по заснеженным полям, сквозь горные перевалы. Она отчаянно цеплялась за жизнь и не хотела гаснуть, выключаться…

Я открыла глаза. Никакого катера. Никакой каталки или чёрного силуэта в слепящем пятне света – только серые стены, тускло подсвеченные люминесцентными лампами. Стены были плоские, будто нарисованные на бумажном листе, и сперва я не поняла – почему. Я моргнула. Один раз, другой, третий… Правый глаз видел, а левый – нет. «Неужели я теперь полуслепая?!»

Сил моего тела хватило только на то, чтобы слегка повернуть голову. Рядом с койкой стоял внушительного вида агрегат, дюжиной трубок пробиравшийся куда-то под укрывающее меня одеяло. В трёх метрах, наполовину скрытая за ширмой, обнаружилась ещё одна койка. На ней кто-то тихо и недвижимо лежал – я видела лишь пару неподвижных ног, очерченных белоснежной простынёй.

Вдруг что-то тихонько запиликало, и в комнату вошла медсестра, а следом за ней – немолодой уже усатый мужчина. Внешность его была благородна, а из-под соболиных бровей цепко и пронзительно смотрели какие-то чрезвычайно грустные глаза. Похоже, эти глаза за свою жизнь насмотрелись на всякое – и теперь, прошитые красными прожилками и выдающие хронический недосып, они пристально изучали меня. Одет мужчина был в идеально подогнанный серый костюм – изрядно, впрочем, помятый, как и его усталое лицо.

— Дайте нам десять минут, пожалуйста, — тихим баритоном попросил он медсестру.

Та кивнула и вышла в коридор, затворив за собой дверь. Мужчина приблизился, ловким движением подтянул к койке небольшой белый табурет, уселся на него и сложил руки. Некоторое время он оценивающе разглядывал меня и наконец нарушил молчание:

— Как я могу к вам обращаться?

«Действительно, как? Моё имя… Я ведь не помню его. Неужели я его забыла?!»

— Я… не знаю, — едва слышно просипела я. — Не помню.

— Это ваши документы?

Он вынул из-за пазухи и положил передо мной удостоверение офицера полиции Каптейна на имя Элизабет Стилл. Глядя единственным глазом на фотографию, я силилась вспомнить изображённую на ней девушку с тёмными волосами. «Лиза, Лизонька, милая моя…» — свистела у меня в голове тень с серым лицом… «Да, меня зовут Лиза! Но как я оказалась здесь?! И что со мной произошло?»

— Я частично ослепла? — спросила я. — Не вижу одним глазом.

— Не знаю, что с вашим глазом, отсюда не видать, но вот голова ваша перебинтована профессионально. — Мужчина невозмутимо поправил усы, вздохнул и продолжил: — Вы находитесь в больнице. Сейчас третье января, вечер. Вы пытались застрелиться в поезде Шанхай – Хельсинки.

— Застрелиться? Зачем мне это? — спросила я, впрочем, мало удивившись – подобные мысли возникали с завидной регулярностью.

— В поезде произошёл инцидент с пальбой, — пояснил он. — Ваш попутчик убит, погиб также проводник вагона и двое случайных пассажиров. Вас нашли в коридоре вагона…

Меня вдруг словно обухом по макушке ударило. Сквозь пульс, отдававшийся болью в черепе, будто в висок деревянным молотком забивали гвоздь, на поверхность памяти стали всплывать и бешено крутиться обрывки недавних событий вперемежку с образами из видений. Как за верёвку, я мысленно ухватилась за всё отчётливей проступавший перед глазами последний бредовый образ – выстрел, который должен был оборвать мою жизнь, но не сделал этого.

Одну за другой я вытягивала реминисценции из глубин сознания, словно звенья цепи. Несущийся сквозь тьму поезд. Гостиница. Космический корабль в лесной глуши. Дядя Ваня и неудавшаяся «кража века»…

Я вспоминала. Но воспоминания всплывали обрывками, чужими и неясными…

— На этом документе ваше имя? — спросил незнакомец, выдёргивая меня из крутого пике в глубины памяти.

— Да, — соврала я и прочитала с карточки: — Меня зовут Элизабет.

«Полуправда. Потому что это имя, которое я должна помнить. И… как и своё, я его не забыла».

Мужчина удовлетворённо кивнул и придвинулся ближе.

— Элизабет… Я хочу знать, как вы оказались в этой ситуации. Постарайтесь отвечать предельно честно, потому что без взаимного доверия у нас с вами ничего не выйдет. Эти документы – ваши?

— Мои.

«Враньё. Наверное, написано у меня на лице крупными буквами…»

— Как вы попали на Землю?

— Меня… отправили в командировку по делу о налёте на орбитальный музей в Джангале… — Я поморщилась, с трудом пытаясь вспомнить подробности – мешала тупая, неторопливая боль, сковывающая всё тело. — И… последовавшего налёта на институт в Новосибирске.

— Могу я увидеть какой-то документ? Копию распоряжения, служебное задание, удостоверение…

— Всё осталось в украденной сумке.

Лицо его было невозмутимо.

— Что ещё было в сумке?

— Мои личные вещи. Одежда, средства гигиены…

— Кем вам приходится погибший попутчик, который ехал с вами в купе? — спросил мужчина и уставился на меня в упор немигающим взглядом.

«Погибший?» — слово воткнулось в разум, словно нож – и я вспомнила.

Покойник, сидящий на койке с пистолетом в сжатой мёртвой ладони… Марк… К горлу подступил ком. Изо всех сил стараясь сохранять самообладание, я дрожащим голосом ответила:

— Он… был коллегой… И другом.

— У вас есть предположение, почему всё это случилось? Это чей-то заказ? Или случайная стычка с бандитами?

— Понятия не имею… Наверное, всё это просто случайность, — промямлила я, едва выговаривая слова, не заботясь уже о том, как стремительно рушится моя легенда. — Неужели Марк мёртв? Этого же не может быть…

Я всё ещё не могла осознать этот факт. Марк был – и теперь его нет. Дико, совершенно дико – вот был в жизни человек, был немалой её частью, а теперь его не существует…

Полицейский в штатском вздохнул, поднялся и подошёл к окну. Некоторое время стоял, сцепив перед собой руки, и о чём-то думал.

— Мы изучили записи с камер видеонаблюдения, — сообщил он наконец. — Похоже, убийца действовал в одиночку. Он… Она была высажена на крышу вагона с неустановленного летательного аппарата, проникла внутрь и учинила разбой, забрала вашу сумку и покинула поезд тем же путём – через крышу. Помимо вашего коллеги погиб также проводник вагона и двое пассажиров. Ваши действия квалифицируются как самооборона, но причинённый подвижному составу ущерб – а именно, замену герметичного стекла в двери – придётся скомпенсировать. А также – заплатить за медицинское обслуживание… Я вижу, у вас есть вопросы. Задавайте.

«Вопрос? Он предлагает мне задать вопрос? Какой вопрос здесь мог хоть что-то изменить? Кто я? Где я? Зачем я?..»

— Где я нахожусь? — выдавила я.

— Вы на Земле, в Содружестве, в городе Челябинск. Вас прооперировали, заменив ряд внутренних органов на синтетические. Голову тоже залатали – пуля прошла по касательной.

— Неужели Марка не спасли? — Я всё ещё лелеяла дурацкую, детскую, угасающую надежду.

— Нет. Сожалею. Кроме этого, есть и другие плохие новости. — Глаза офицера в штатском стали ещё грустнее, и он принялся лениво и устало загибать пальцы. — Вы не зарегистрировались по прибытии на Землю, тем самым нарушив миграционное законодательство. Следов официальной командировки нет – а значит, трансфер был нелегальным.

Он подался вперёд, и грустные глаза вдруг стали пронзающими, как копья – и я невольно вздрогнула.

— Что касается вашей легенды, — продолжал он. — Офицеров планетарной полиции не командируют на другие планеты – этим занимается отдельное ведомство. Кроме того, офицер планетарной полиции Элизабет Стилл несколько лет назад пропала без вести на Каптейне в ходе несения службы… Выводы из вышесказанного простые – вы не та, за кого себя выдаёте.

Полицейский молчал, изучающе разглядывая меня. Я тоже молчала – мне просто нечего было сказать в ответ.

— Может статься, именно вы убили Элизабет Стилл, — многозначительно прищурился офицер, — а затем присвоили себе её личность… Так или иначе, мы это выясним. И лично у меня есть основания полагать, что вы можете быть связаны с налётом на Институт – на записях фигурирует человек, весьма на вас похожий. Конечно, это может быть кто угодно… — ироничная искра мелькнула в печальных глазах, — но мы обязательно докопаемся до истины.

Он вновь замолчал.

— И что теперь будет? — сипло выдохнула я.

— Скоро вам принесут ужин, — сказал полицейский. — Остальное зависит от того, будете ли вы сотрудничать со следствием. Как только достаточно окрепнете, мы арестуем вас и прогоним через полиграф… Вообще, мы уже могли бы препроводить вас в спецучреждение – после операции вы перешагнули через пятидесятипроцентный барьер, а это означает запрет на появление в густонаселённых городах. Так уж вышло, что Челябинск – город именно такой, а вы – уже не человек в полном смысле этого слова…

«Не человек. Уже не человек…»

Слова прозвучали, как эхо моих собственных мыслей – тех, что я гнала от себя с тех пор, как впервые увидела своё отражение с мехапротезами. Я смотрела на шевелящиеся губы офицера, но уже не слышала его. Перед глазами плыли красные круги.

«Не человек. Уже не человек… Снова…»

— … Что ж, не буду вам больше докучать, — донеслось сквозь шум в ушах.

Офицер взглянул на наручные часы и поднялся со стула.

— Отдыхайте и приходите в себя, и советую вспомнить все детали и мельчайшие подробности прошедших дней… И раз уж вы врали мне, постарайтесь не врать хотя бы следственной комиссии, которая очень скоро прибудет. Чистосердечное признание пойдёт вам только на пользу – особенно, когда вашу историю за вас расскажет детектор лжи…

Покинув палату, мужчина аккуратно прикрыл за собой дверь – и я осталась наедине с тихим посапыванием соседа.

Подняла руку – ту, что осталась, – и скрипнул металл. Тяжёлый, массивный наручник громко лязгнул о поручень койки, напоминая, что я не пациент, а заключённая. Биомеханика работала, но это было движением марионетки на короткой верёвочке.

И тогда пришло осознание. Не мысль, а удар под дых: «Всё это случилось. Именно так. Они ушли. Марк мёртв. Дядя Ваня пропал, а Мэттлок – стёрт. Всё, ради чего я терпела, за что цеплялась – испарилось, и осталась только эта цепь, эта койка и выжженная пустота внутри».

Ком в горле лопнул. Сперва беззвучным криком, судорогой диафрагмы, а потом хлынули слёзы – горячие, бесконтрольные, смывающие остатки сил. Я плакала, захлёбывалась собственным бессилием, не в силах остановить это землетрясение. Повязка на глазу промокла насквозь.

Дверь отворилась, и вошла медсестра с подносом.

— Ой, ну что же вы, ну не надо так, не надо… Всё будет хорошо…

Её голос был фальшиво-сладким сиропом, капающим на открытую рану. Она поставила поднос с белой тарелкой безликой каши и пластиковой ложкой. Прикосновение её салфетки к щеке было неумелым, чужим, как вытирание пролитого молока.

А в дверном проёме замер хмурый здоровяк в штатском. Он не охранял – он наблюдал. Ему было неловко от этого спектакля чужого горя, и когда мои рыдания сменились тихими, прерывистыми всхлипами, а взгляд уткнулся в эту отвратительную, будничную кашу, на его лице мелькнуло явное облегчение. Спектакль окончен, порядок восстановлен – можно дальше нести службу.

Здоровяк приблизился и отстегнул наручник с моего запястья. Некоторое время постоял рядом, потом в нерешительности помялся у двери.

— Я скоро вернусь, — пробубнил он. — Чтобы без глупостей, понятно?

С этими словами он вышел в коридор.

Я осталась одна, и тишина палаты обрушилась сверху всей своей тяжестью, а в тишине этой назойливо звенел, как насекомое, обрывок памяти. Даже не картинка, а ощущение.

Сквозь приступ едкой горечи я пыталась собраться с мыслями. Я в полной жопе, тут всё ясно – прошедшая жизнь перечёркнута жирным крестом. Но что-то ведь было между ней и тем, где я оказалась. Не сон, не галлюцинация умирающего мозга, а послание, вбитое в самую подкорку, как гвоздь в доску.

Профессор Мэттлок и Томас, которых я каким-то образом увидела в каюте. Произнесённое имя – Владимир Агапов – хлипкий, но единственный мост через пропасть. Кто-то или что-то – гусеница, профессор или моё издыхающее сознание – выдернуло меня из тёплых объятий небытия и сунуло в руку этот компас. Сломанный, залитый кровью, но всё ещё куда-то указывающий.

Я разжала челюсти, вдохнула воздух, пахнущий антисептиком и отчаянием. Цель не утешала – она резала, как осколок стекла, впившийся в ладонь, но именно эта боль и говорила – я ещё жива. Пока есть за что зацепиться – даже если это остриё, – я ещё здесь…

Среди всего этого сумбура одно было ясно – если я собираюсь продолжать путь, нужно приступать прямо сейчас, пока меня не заперли под замок.

Пища не лезла в горло, но надо было набраться сил, и поэтому я кое-как запихнула в себя содержимое тарелки до последней ложки. Отставив поднос в сторону, наскоро размяла онемевшие от трёхдневного бездействия мышцы тела и убедилась в том, что оставшиеся конечности исправно работают.

Я осторожно приподняла одеяло и взглянула вниз, на живот, перебинтованный после операции. Тело усеивали иглы, от которых к капельницам тянулись тонкие трубочки. Стараясь дышать ровно и глубоко, одну за другой я аккуратно вынимала иголки катетеров. Управившись со всеми, снова накрылась одеялом, закрыла глаза и застыла в ожидании.

Где-то за дверью слышались голоса, по коридору мимо палаты проехала каталка и протопали полдюжины башмаков. Снаружи, за окном яростно и протяжно вопили пара кошек, готовые сцепиться не на жизнь, а на смерть…

Приблизились тяжёлые шаги, и голос снаружи спросил:

— Всё тихо?

— Как в склепе, — ответил другой. — Вроде успокоилась.

Я напряглась, буквально сжалась в комок, и когда дверь отворилась, а на пороге появился здоровяк в штатском, активировала кинетический усилитель на уцелевшей руке.

Мужчина закрыл дверь, достал наручники и неспешно подошёл к койке. Словно разжавшаяся пружина, я сделала молниеносное движение рукой туда, где у людей обычно челюсть. Получив удар, полицейский глухо ухнул, обмяк и грузно сполз на пол. Стукнулись упавшие на линолеум наручники, зашелестела простыня.

Замерла, прислушалась. За дверью – ни звука. Не услышали.

Откинув покрывало, я спустила ноги с кровати и принялась взглядом обшаривать помещение в поисках одежды. Есть! Бирюзовые больничные штаны и рубаха, сложенные на спинке стула в углу – лучше, чем ничего.

Кое-как оделась одной рукой, косясь на входную дверь в ожидании, что в любой момент кто-нибудь войдёт в палату. Снаружи было темно, чуть в отдалении, примерно на моём уровне горели фонари уличного освещения – стояла глубокая ночь, что было как нельзя кстати. Выглянув через стекло, я прикинула расстояние до земли – метров десять. Палата находилась на четвёртом этаже, и я мысленно поблагодарила тех, кто определил меня сюда, а не выше. Прыжок этажа с девятого явно не пошёл бы мне на пользу.

План побега был очевиден. Приподняв тело охранника, я стала стягивать с него одежду. Пиджак, кобура с пистолетом, рубашка… Нужно было хоть как-то утеплиться, и теперь я, накинув на себя безразмерные рубашку и пиджак, выглядела невероятно нелепо, словно забытая в дальнем углу шкафа вешалка. Сунув пистолет в карман, распахнула окно в холод и выглянула вниз. Под стеной, вплотную к отмостке возвышался небольшой сугроб, и мне вдруг пришёл в голову совершенно неуместный детский стишок:

Хорошо упасть в сугроб –

Шишку не набьёшь на лоб.

У сугроба все бока

Мягки, точно облака…

Лечащий врач не одобрил бы паркур прямиком с больничной койки, но выбора особо не было. Что ж, пора! Я встала на подоконник и сделала шаг вперёд – как раз в тот момент, когда позади скрипнула дверь, и чей-то голос удивлённо вопросил:

— Ты куда это собралась?!

Через секунду, поджав ноги, я провалилась в снег по пояс, а живот прострочила резь – что-то внутри рванулось и стало отчаянно пульсировать. По телу разлилось горячее, липкое тепло, потемнело в глазах, и я застыла, силясь не завопить от боли.

— Какого хрена?! — послышался выкрик сверху. — А ну, стоять! Стой, или я буду стрелять!

Не успев толком прийти в себя, я вскочила, пересекла небольшую подъездну́ю дорожку, окаймлявшую корпус, и, что было сил разгребая перед собой сугробы, уже ломилась мимо деревьев в сторону забора. Стрелять почему-то не стали, как и кричать – наверное, пустились в погоню.

Забор приближался. Над головой, в отдалении, проносились аэромобили, а сразу отовсюду, отдаваясь эхом от окружающих построек, раздавался гул автомобильных двигателей. С одной рукой перебраться через невысокую ограду оказалось чрезвычайно непросто, но через полминуты я очутилась у тихого неширокого проезда, по ту сторону которого редкими окнами светились шестиэтажные жилые дома.

Я не имела понятия, где нахожусь, но оставаться на виду было нельзя, поэтому перебежала через дорогу и устремилась дворами куда глаза глядят, стараясь двигаться в выбранном направлении. Боль усиливалась. Под больничной рубахой краснело расползавшееся по бинтам кровавое пятно – разошлись швы…

Вдоль домов во дворах дремали присыпанные снегом автомобили, тут и там между ними возвышались редкие громоздкие глайдеры состоятельных граждан. Пустые детские площадки, будто останки огромных древних животных, возникали из темноты заснеженными скелетами и исчезали за спиной.

Возле очередного подъезда я увидела на лавочке группу ночных гуляк. Трое ребят чуть постарше меня расположились с выпивкой и закуской и при моём появлении замолчали. В тишине, нарушаемой отдалённым лаем собак, они вперили в меня взгляды – внешний вид мой, похоже, их несколько обескуражил. Краем глаза я заметила мелькающие синие отблески полицейской мигалки на стене дома. Подошла к компании и тихо попросила:

— Спасите… Пустите в подъезд, а то они меня поймают – и тогда мне конец…

Я затравленно оглянулась – и в этот момент с той стороны двора на придомовую дорожку вкатилась полицейская машина. Один из ребят встал.

— Пойдём, — сказал он и двинулся к двери в подъезд.

Открыв её ключом, впустил меня в тёплый полумрак и я, тяжело дыша, прислонилась к стене. Отсюда было слышен гул подъехавшей машины, и грубый голос спросил:

— Пацаны! Девчонку не видали? Не пробегала мимо? На ней пиджак и больничные штаны, голова перебинтована.

Пауза. «Сдадут. Сейчас сдадут…»

— Видели, вон туда пошла. Буквально с минуту назад…

— Ладно. — В голосе прозвучало недоверие, мотор рявкнул. — А вы закругляйтесь с распитием. Вернёмся – чтоб духу вашего здесь не было!

— Уже уходим.

Через несколько секунд гул двигателя стих, а спустя ещё какое-то время дверь подъезда скрипнула, и давешний парень спросил:

— Слышь, ты как?

— Нормально, спасибо вам. Я пойду…

В тепле меня начинало морить, бинты всё сильнее пропитывались багрянцем. Я понимала – оставаться на месте было опасно, нужно было двигаться, и я, прижимая руку к животу, побрела мимо дома в сторону от больницы…

Вскоре безлюдный спальный район сменился ещё более дремучим частным сектором. В полутьме я различала коттеджи самых разнообразных форм и расцветок. Крыши были плоскими и двускатными, окна, некоторые из которых источали мягкий свет, выполнены в виде всяческих геометрических фигур – здесь были и круги, и ромбы, и треугольники; вытянутых, продолговатых и волнистых очертаний. Буйная фантазия владельцев домов отражалась на их архитектуре, и единственным общим правилом, пожалуй, были прямоугольные двери.

Сжавшись в комок, я уже ощутимо замёрзла, но холод и разглядывание окружающих домов смягчали боль. Я остановилась на мгновение, обернулась. Вдали, над тёмными крышами, из которых к небу тянулись столбики печного дыма, возвышалась троица пылающих огнями небоскрёбов, вершины которых исчезали в низких облаках. Между ними мухами сновали огоньки аэрокаров и гравилётов. Там, в городе кипела жизнь, стягиваясь с пустых и молчаливых окраин. Где-то там меня уже искали, и утром кто-то точно лишится погон за халатность…

* * *

Коттеджная застройка буквально оборвалась вместе с редкими фонарями, и я выбралась на просёлочную дорогу, меж деревьев уходящую в казавшиеся бескрайними поля. Небо было затянуто покрывалом облаков, сквозь которое едва проступала Луна, но отсветы белых сугробов позволяли ориентироваться в темноте. Я упрямо шла вперёд по колее, а в голову лезли воспоминания – ночная дорога от захваченного бандитами интерната, дикая усталость и исступление, толкающие меня вперёд…

Всё это было целую вечность назад, и всё это повторяется снова…

Во тьме я различала ряд редких деревьев, лесополосой встававших между дорогой и прилегающим к ней полем. Вскоре деревья уступили место невысокому кривому забору, за которым в отдалении виднелся одинокий фонарь, выхватывающий из темноты торец деревянного, сбитого из брёвен дома. Окрест фонаря царила тьма – лишь где-то в отдалении в высоте перемещались едва различимые огоньки глайдеров, несущихся вдоль воздушной трассы.

Давно исчезнув из виду, город остался далеко позади. Я просто шла без малейшего понятия, куда и сколько ещё мне придётся брести по холоду во тьме. Зубы сводило, живот рвало что-то живое и острое, будто торчащее сквозь свежий шов, а крупные капли крови падали – тук… тук… тук – с промокших бинтов на больничные штаны и в белый, ненасытный снег. Добравшись до занесённого снегом перекрёстка, я свернула с дороги и заковыляла в сторону одинокого, затуманенного морозом фонаря.