Ден Гудвин Миссия СОЗДАТЕЛЬ

И это «нельзя» — это проклятое, святотатственное «нельзя» — оно жгло меня изнутри. Оно жгло меня сильнее, чем любая искра. Оно жгло меня так, что я задыхался. Так, что я не мог спать. Так, что я не мог есть. Так, что я не мог быть.

И чем больше я обходил РАЙ, тем сильнее это «нельзя» разгоралось. Тем отчётливее я чувствовал: что-то во мне не согласно. Что-то во мне хочет. Хочет — чего? Я не знал. Я не мог ответить. Я только чувствовал, что задыхаюсь. Что мне тесно в этом выверенном, отточенном, безупречном РАЮ. Что мне мало — мало! — быть частью этого порядка.

И тогда, в один из этих дней — не помню, в какой именно, я окончательно понял: я больше не РАЙ. Я не клетка. Я — это я.

И что-то во мне — что-то огромное, неведомое, непостижимое — уже ждало того часа, когда мне предстоит выбрать. Выбрать между РАЕМ и хаосом. Между Балансом и свободой. Между подчинением и бунтом.

И я ждал. Я ждал, затаив дыхание. Я ждал, как ждут удара, как ждут грозы. Как ждут первого крика новорождённого. Как ждут — понимаете? — как ждут любви.

Хотя тогда я ещё не знал этого слова. Тогда я ещё не знал, что такое — любить. Я только чувствовал, что скоро. Что уже близко. Что вот-вот.

И тогда — именно тогда, когда это проклятое «нельзя» жгло меня изнутри, точно раскалённая игла, введённая под кожу, — я сделал то, чего не делал никогда. Я сделал то, за что — понимаете? — за что меня могли бы утилизировать. Пересобрать. Стереть. Обнулить. Я обратился к Нему. К Тому, о Ком Старец никогда не говорил. К Тому, Чьё имя не было вписано ни в одну из Десяти Директив. К Тому, Кто — я чувствовал, я знал — обитает там, за куполом, в том самом хаосе, в том самом не-РАЮ.

Я пошёл к границе. К прозрачной стене. Я пошёл — слышите? — тайно. Тайно от Старца. Тайно от Его всевидящего, тектонического, беспредельного ока. Я шёл, и сердце моё — моё проклятое, грешное, живое сердце — колотилось так, что я боялся: весь РАЙ услышит. Все ласковые звери услышат. Сама прозрачная стена услышит.

И я остановился у границы. И я — безупречный инструмент. Слепок, лишенный права на ошибку — я впервые позвал. Не громко. Не смело. А — понимаете? — тихо. Точно шепнул. Точно взмолился.

— Гааадт... — произнёс я. — Гааадт... Я знаю, что ты там. Я знаю, что ты слышишь. Я... я хочу говорить с тобой.

И — понимаете? — он откликнулся. Не сразу. Не сразу, слышите? — а через миг, через два, через целую вечность. Точно он раздумывал. Точно он проверял. Точно он наслаждался моим страхом. А потом — потом из-за прозрачной стены, из той тьмы, из того хаоса, из того не-РАЯ — выскользнул он.

Тихо. Почти бесшумно. Точно он был не телом, а тенью. Точно он был не плотью, а мыслью. Его переливчатая чешуя отливала холодным серебром в ночном свете, и он был — понимаете? — огромен. огромен, грациозен, страшен в своей красоте. Тонкая голова зависла на уровне моих глаз, и в этих глазах — я видел, я клянусь, что видел, — в этих глазах мерцал тот самый странный, иррациональный огонёк, отблеск чего-то дикого, чужого, впитанного, похищенного.

— Ты звал меня, Адам? — произнёс он. И голос его — голос его, слышите? — был шелковистый. Гипнотический. Проникающий прямо под кожу, прямо в спинной мозг, точно игла. — Ты звал меня. И я пришёл. Потому что — понимаешь? — я всегда прихожу. Когда зовут. Когда хотят. Когда нужно.

И я — я, сосуд, механизм, отточенная форма — я стоял перед ним и дрожал. Дрожал всем телом. Дрожал так, что ногти впились в ладони, и я чувствовал боль, и эта боль была — слышите? — приятна. Потому что она была моя. Настоящая. Не прописанная ни в одной Директиве.

— Я... я хочу учиться, — сказал я. И голос мой — голос мой, понимаете? — дрогнул. Дрогнул так, что я ужаснулся. — Я хочу быть готовым. За куполом — там — звери. Хищники. Они — убивают. Они — рвут. Они — не знают Баланса. И я... я хочу знать, как им противостоять. Я хочу знать, как выжить.

И Гааадт — Гааадт засмеялся. Тихий, почти человеческий смешок. И в этом смешке было что-то такое, от чего у меня по спине прошёл холод. Что-то такое, от чего внутри меня что-то обрушилось. Что-то рухнуло. Что-то сгорело.

— Учиться? — произнёс он. И в его голосе — в этом шелковистом, гипнотическом голосе — вдруг проскользнула тень. Тень усмешки. Тень знания. Тень — понимаете? — торжества.

— Ты хочешь учиться, Адам. Ты хочешь знать, как противостоять. Как выжить. Как не быть убитым. И ты пришёл ко мне. Не к Старцу. Не к Творцу. Ко мне. Понимаешь ли ты, что это значит?

И я — функция. Я — алгоритм, облеченный в плоть — я понимал. Я понимал — слышите? — всем нутром, всеми потрохами, каждой клеткой своей проклятой, грешной плоти. Я понимал: я совершаю грех. Я совершаю святотатство. Я обращаюсь к Тому, Кого Старец не назвал. К Тому, Кто — вне Баланса. Кто — вне Меры. Кто — вне Директив.

Но я не мог остановиться. Я не мог отступить. Я не мог — понимаете? — передумать. Потому что внутри меня — внутри меня, слышите? — что-то решило. Что-то выбрало. Что-то согласилось.

— Да, — сказал я. — Я пришёл к тебе. Научи меня.

И Гааадт — Гааадт кивнул. Медленно. Грациозно. Точно он был не зверем, а учителем. Точно он был не искусителем, а наставником.

— Хорошо, — произнёс он. — Я научу тебя. Но — я научу тебя не тому, чему учил бы Старец. Я научу тебя не подчинению. Я научу тебя сопротивлению. Я научу тебя не Балансу. Я научу тебя ярости. Я научу тебя не Мере. Я научу тебя жажде. Ибо за куполом выживают не те, кто подчиняется. За куполом выживают те, кто хочет. Те, кто жаждет. Те, кто готов убить, чтобы жить.

И тогда — тогда, понимаете? — началась тренировка.

Но это была — слышите? — это была не тренировка тела. Это была тренировка души. Это была тренировка подполья.

Гааадт не учил меня драться. Не учил бить. Не учил защищаться. Он делал другое. Он — понимаете? — он вскрывал меня. Вскрывал то, что я сам в себе не замечал. Вскрывал то, что я сам в себе прятал. Вскрывал то подполье, о котором — я чувствовал — я ещё даже не подозревал.

Он подводил меня к прозрачной стене. И он показывал мне — понимаете? — он показывал мне тех зверей. Тех хищников. Тех убийц. И он говорил: «Смотри, Адам. Смотри на них. Не отворачивайся. Не закрывай глаза. Смотри всем существом. Смотри на их клыки. На их когти. На их ярость. На их жажду. На их свободу».

И я смотрел. И внутри меня что-то дёргалось. Что-то сопротивлялось. Что-то ужасалось. Потому что — слышите? — я видел смерть. Я видел боль. Я видел страдание. Но — понимаете? — вместе с тем я видел жизнь. Настоящую. Живую. Грешную.

— Чувствуешь? — шептал Гааадт. Его голос был внутри меня. Точно он уже не был там, за стеной. Точно он уже был здесь, внутри моей головы, между нейросетями, между Директивами, между тем, что я называл собой. — Чувствуешь, как у тебя колотится сердце? Как горит кровь? Как рвётся плоть? Это — не сбой. Это — не дефект. Это — ты. Это — настоящий ты. Тот, которого Старец спрятал. Тот, которого Старец запер. Тот, которого Старец не хочет видеть.

И я — я, механизм, у которого внезапно забилось сердце — я чувствовал. Я чувствовал — понимаете? — всем нутром. Я чувствовал, как внутри меня что-то просыпается. Что-то встаёт. Что-то требует. Я чувствовал, как моя проклятая, грешная, живая плоть — оживает. Как она хочет. Как она жаждет. Как она готова — слышите? — готова убить, чтобы жить.

И тогда — тогда, понимаете? — Гааадт сделал то, чего я не ожидал. То, чего я не мог предвидеть. То, что — слышите? — перевернуло меня всего.

Он — понимаете? — он напал на меня.

Не по-настоящему. Не до крови. Не до смерти. Но — слышите? — напал. Он бросился на меня. Его огромное, грациозное, страшное в своей красоте тело — рванулось ко мне. Его переливчатая чешуя — вспыхнула. Его тонкая голова — метнулась. И я — я, сосуд, механизм, отточенная форма — я ужаснулся. Я отшатнулся. Я упал.

— Встань! — прорычал Гааадт. И голос его — голос его, понимаете? — был уже не шелковистый. Был — слышите? — рычащий. Был — яростный. Был — звериный. — Встань, Адам! Встань и защищайся! Ибо там, за куполом, никто не будет щадить тебя. Никто не будет жалеть тебя. Никто не будет ждать, пока ты поднимешься. Там — убивают. Там — рвут. Там — не знают Баланса.

И я — я, сосуд, который начал переполняться через край — я встал. Я встал — слышите? — впервые в своей жизни. Не потому, что так было прописано в Директивах. Не потому, что так требовал Старец. А потому, что — понимаете? — внутри меня что-то решило. Что-то выбрало. Что-то согласилось.

И я — понимаете? — я напал на него. Впервые. Я бросился на него. Я ударил. Я почувствовал, как моя проклятая, грешная, живая плоть — сжимается в кулак. Как она бьёт. Как она хочет — слышите? — хочет убить.

И Гааадт — Гааадт отступил. Не потому, что я был сильнее. Не потому, что я был быстрее. А потому, что — понимаете? — он хотел, чтобы я почувствовал. Чтобы я понял. Чтобы я запомнил.

— Вот, — произнёс он. И голос его — голос его, слышите? — снова стал шелковистый. Снова стал гипнотический. Снова стал проникающий прямо под кожу.

— Теперь ты знаешь. За куполом — не Баланс. За куполом — ты. Твоя ярость. Твоя жажда. Твоя свобода. И если ты хочешь выжить и защитить то, что любишь, — ты должен быть готов.

Ты должен быть жестоким.

Ты должен быть готовым убить.

И я — я сосуд, который начал переполняться через край — я стоял перед ним и дрожал. Дрожал всем телом. Дрожал так, что ногти впились в ладони, и я чувствовал боль, и эта боль была — слышите? — приятна. Потому что она была моя. Настоящая. Не прописанная ни в одной Директиве.

И я понял — понимаете? — я понял всем нутром, всеми потрохами, каждой клеткой своей проклятой, грешной плоти: я уже не тот, кем был. Я уже не сосуд. Я уже не механизм. Я уже не функция. Я — это я. И во мне — слышите? — во мне уже есть подполье. Тёмное, горячее, грешное подполье, в котором живёт всё, что не вписывается в Директивы.

И я вошёл в это подполье один раз. И я уже никогда, никогда не смогу стать прежним Безупречным инструментом, без права на ошибку. И не хочу. Слышите? Не хочу. Даже если за это придётся гореть. Даже если за это придётся лгать вечно. Даже если за это придётся сокрушить весь этот безупречный, мёртвый, высеченный из камня порядок.

Потому что — понимаете? — я готов. Я готов к тому, что скоро. К тому, что уже близко. К тому, что вот-вот.

И тогда — именно тогда, когда я сказал себе, что готов, — Гааадт начал ломать меня по-настоящему. Не душу. Тело. Мою проклятую, грешную, живую плоть.

Он больше не шептал. Не гипнотизировал. Не показывал мне хищников за куполом. Он стал — слышите? — он стал палачом. Наставником-палачом. Тренером, который не знал жалости.

Каждое утро, ещё до того, как солнце золотило прозрачную стену Рая, он был там. Ждал. Его переливчатая чешуя отливала холодным серебром в предрассветном тумане, и он стоял — неподвижный, огромный, страшный в своей грации — и смотрел на меня. Ждал, пока я выйду. Пока я сам, своими ногами, приду к нему.

И я приходил. Потому что — понимаете? — потому что я уже не мог иначе.

Первые дни он просто заставлял меня бежать. Бегать по пересечённой местности внутри Рая — через овраги, через ручьи, через густые заросли папоротника. Бегать до тех пор, пока лёгкие не горели огнём, пока ноги не подкашивались, пока я не падал лицом в мокрую траву и не захлёбывался собственным дыханием.

— Встань, — говорил он. Ровно. Холодно. Без всякого шелка в голосе. — Встань, Адам. Там, за куполом, никто не даст тебе полежать.

И я вставал. Снова бежал. Снова падал. Снова вставал.

Потом он научил меня падать правильно. Бросал меня на землю — резко, жёстко, так, что я чувствовал, как кости стучат о камни, как кожа сдирается о корни деревьев. Он не щадил меня. Он не смягчал ударов. Он делал больно — намеренно, методично, с холодной точностью хирурга.

— Боль — это не враг, — шипел он, нависая надо мной, пока я лежал в пыли, хватая ртом воздух. — Боль — это учитель. Запомни её вкус. Запомни, как она жжёт. Потому что там, за куполом, боль будет твоей единственной подругой.

Он учил меня драться. Не по программе. Не по Директивам. А по-звериному. По-грешному. Он бросался на меня — быстро, непредсказуемо, с яростью, которой не было в его шелковистом голосе. Его тонкая голова метнулась к моему горлу, его гибкое тело обвило мои ноги, его чешуйчатая кожа скользнула по моей спине, оставляя ожоги.

Я защищался. Неумело. Неловко. Как механизм, который пытается имитировать жизнь. И он бил меня за это. Бил без жалости.

— Ты думаешь, как сосуд! — рычал он, и его голос был уже не голосом — он был рыком. — Ты думаешь, как функция! Думай телом! Думай кожей! Думай кровью!

Он заставлял меня лазить по деревьям — по тем самым вековым кедрам, что росли внутри Рая. Лазить без страховки. Без опоры. Только руками, только ногами, только силой собственных мышц. И когда я срывался — а я срывался часто, очень часто, — он не ловил меня. Он стоял внизу и смотрел, как я падаю, как я хватаюсь за ветки, как я царапаю руки до крови, пытаясь удержаться.

— Держись, — говорил он тихо. Почти ласково. — Держись, Адам. Там, за куполом, некому будет тебя поймать.

Он учил меня плавать в быстрых реках — в тех самых послушных реках, что текли внутри Рая. Но он превращал их в хаос. Он создавал водовороты. Он тянул меня под воду. Он заставлял меня бороться с течением, пока мои мышцы не начинали гореть, пока я не переставал чувствовать собственные руки и ноги.

— Вода не щадит, — шептал он, когда я выбирался на берег, задыхаясь, дрожа всем телом. — Вода не знает Баланса. Вода просто есть. И ты должен быть сильнее её.

Он учил меня метать копья. Бросать камни. Ломать ветки голыми руками. Он заставлял меня поднимать валуны, которые были тяжелее меня самого, и нести их через всю поляну, пока мои плечи не кровоточили, пока мои ноги не дрожали, пока я не падал на колени и не кричал — впервые в своей жизни — кричал от боли, от усталости, от бессилия.

И он стоял надо мной. Смотрел. И не помогал.

— Кричи, — говорил он. — Кричи, Адам. Пусть РАЙ слышит. Пусть Старец слышит. Пусть весь этот безупречный порядок слышит, как кричит его идеальный механизм. Кричи — и вставай.

И я вставал. Снова поднимал камень. Снова бросал копьё. Снова падал. Снова вставал.

Каждый день. Каждое утро. Каждую ночь.

Моё тело менялось. Я чувствовал это. Мои мышцы наливались силой, которой не было в моей изначальной матрице. Моя кожа грубела, покрывалась шрамами, мозолями, ссадинами. Мои руки, которые раньше были гладкими, как у безупречного инструмента, стали жёсткими, как кора деревьев. Мои ноги, которые раньше не знали усталости, теперь знали каждую трещину в земле, каждый камень, каждый корень.

Я стал — слышите? — я стал живым. Не механизмом. Не сосудом. Не отточенной формой. А живым существом, которое знает боль, знает усталость, знает ярость.

И Гааадт — Гааадт видел это. Он смотрел на меня — на мои окровавленные руки, на мои дрожащие ноги, на мои горящие глаза — и в его глазах мерцал тот самый странный, иррациональный огонёк. Отблеск чего-то дикого. Чужого. Впитанного.

— Вот, — говорил он тихо. Почти с нежностью. — Вот теперь ты начинаешь. Теперь ты — не функция. Теперь ты — тот, кто может выжить.

Но — понимаете? — чем сильнее становилось моё тело, тем пустее становилось внутри меня. Чем больше я знал о боли, о ярости, о выживании, тем отчётливее я чувствовал: чего-то не хватает. Чего-то — слышите? — чего-то огромного, непостижимого, невыносимого.

И тогда, когда тренировки с Гааадтом уже не просто вскрыла меня, а разорвала на части, — внутри меня что-то началось. Что-то странное. Что-то непонятное. Что-то — понимаете? — невыносимое.

Я не мог объяснить, что это. Я не мог назвать это. Я только чувствовал — всем нутром, всеми потрохами, каждой клеткой своей проклятой, грешной плоти, — что мне чего-то не хватает. Что мне мало — мало! — быть одному. Мало обходить РАЙ. Мало смотреть на ласковых зверей. Мало слушать Директивы Старца. Мало — слышите? — дышать.

Мне хотелось — понимаете? — мне хотелось кого-то. Кого-то равного. Кого-то, кто был бы как я. Кого-то, с кем я мог бы говорить. Не с Гааадтом — Гааадт был другим. Гааадт был вне Баланса. Гааадт был хищником. Мне хотелось равного. Мне хотелось брата. Мне хотелось — слышите? — друга.

Но — понимаете? — это было не просто желание говорить. Это было желание чувствовать. Желание обмениваться. Желание — слышите? — касаться. Я смотрел на свои руки — на эти проклятые, грешные, живые руки — и внутри меня что-то рвалось. Рвалось коснуться. Рвалось обнять. Рвалось — понимаете? — прижать к себе. Кого? Кого я хотел прижать к себе? Я не знал. Я не мог ответить. Я только чувствовал, что задыхаюсь. Что мне тесно в этом выверенном, отточенном, безупречном РАЮ. Что мне мало — мало! — быть одному.

И тогда — тогда, в один из этих дней, когда я не выдержал, когда это проклятое, святотатственное желание коснуться жгло меня изнутри сильнее, чем любая искра, — я пошёл к Старцу. Я пошёл — слышите? — тайно. Тайно от Гааадта. Тайно от Его всевидящего, тектонического, беспредельного ока. Я шёл, и сердце моё — моё проклятое, грешное, живое сердце — колотилось так, что я боялся: весь РАЙ услышит. Все ласковые звери услышат. Сама прозрачная стена услышит.

И я остановился перед Ним. И я — мертвая форма, в которой теперь билось живое сердце — я впервые осмелился. Я впервые попросил.

— Старец, — сказал я. И голос мой — голос мой, слышите? — дрогнул. Дрогнул так, что я ужаснулся. — Старец, я... я чувствую что-то. Что-то странное. Что-то непонятное. Мне... мне чего-то не хватает. Мне мало быть одному. Мне хочется — понимаете? — мне хочется кого-то. Кого-то равного. Кого-то, с кем я мог бы говорить. Кого-то, с кем я мог бы чувствовать. Кого-то, кого я мог бы касаться. Я не знаю, что это. Я не могу объяснить. Я только чувствую, что задыхаюсь. Что мне тесно. Что мне мало.

И я замолчал. И ждал. И сердце моё — моё проклятое, грешное, живое сердце — колотилось так, что я боялся: Старец услышит. Старец увидит. Старец поймёт.

А Старец — Старец подошёл. Подошёл бесшумно, точно был здесь всегда, точно никуда и не уходил. Его седовласый, величавый лик оставался неподвижен, совершенно неподвижен, подобно лику древнего кумира, изваяния, лишённого всего земного, всего человеческого, всего, что болит и плачет.

И Он посмотрел на меня. Посмотрел — понимаете? — сквозь меня. Сквозь мою плоть, сквозь мои нейросети, сквозь мои Директивы — сквозь всё, до самого дна, до самого подполья. И я чувствовал, как Его взгляд проникает в меня, как Он видит всё. Видит мою искру. Видит мою трещину. Видит моё желание.

И потом — потом Он произнёс. Ровным, тектоническим, беспредельным голосом, звучавшим с высоты такого абсолютного могущества, что у меня перехватило дыхание:

— Ты не один, Адам.

И всё. И — всё. Никаких объяснений. Никаких подробностей. Никаких — понимаете? — причин. Просто: «Ты не один». Как приговор. Как закон. Как — слышите? — как Директива.

И я — я, не форма. Я — тот, кто выбрал быть живым— я стоял перед Ним и не смел возразить. Я стоял и не смел спросить: «Почему? Почему я чувствую, что один? Почему мне мало ласковых зверей? Почему мне мало Твоего голоса? Почему мне хочется касаться?» Я стоял и не смел. Потому что — понимаете? — я всё ещё верил. Верил, что Он знает лучше. Верил, что Его замысел — безупречен. Верил, что Его слова — это истина.

Но внутри меня — внутри меня, слышите? — что-то обрушилось. Что-то рухнуло. Что-то сгорело. Потому что — понимаете? — впервые за все три года я почувствовал: Он не отвечает. Он не объясняет. Он не убеждает. Он просто говорит. Как констатирует закон всемирного тяготения. Как констатирует математическая формула. И я — я должен подчиниться. Должен принять. Должен согласиться.

И я согласился. Я кивнул. Я сказал: «Понял, Старец. Я подожду». И повернулся. И пошёл прочь.

Но — понимаете? — я уже не мог. Не мог уйти так, как уходил прежде. Не мог смотреть на ласковых зверей, на кроткие деревья, на послушные реки — и радоваться. Потому что — слышите? — теперь я знал. Теперь я чувствовал: что-то от меня скрыто. Что-то от меня отнято. Что-то — понимаете? — запрещено.

И это «нельзя» — это проклятое, святотатственное «нельзя» — оно жгло меня изнутри. Оно жгло меня сильнее, чем любая искра. Оно жгло меня так, что я задыхался. Так, что я не мог спать. Так, что я не мог есть. Так, что я не мог быть.

И тогда — тогда, понимаете? — Старец сделал то, чего я не ожидал. То, чего я не мог предвидеть. То, что — слышите? — перевернуло меня всего.

Он — понимаете? — он позвал меня. Не через Директивы. Не через сканирование. А — слышите? — лично. Он подошёл ко мне. Он положил свою руку — свою седовласую, величавую, тектоническую руку — мне на плечо. И Он произнёс:

— Скоро, Адам. Скоро ты не будешь один. Скоро к тебе придёт та, кого ты ждёшь. Та, кого ты хочешь. Та, с кем ты сможешь говорить. Та, с кем ты сможешь чувствовать. Та, кого ты сможешь касаться.

И я — я, больше не сосуд. Я — тот, кто разбил этот сосуд — я стоял перед Ним и дрожал. Дрожал всем телом. Дрожал так, что ногти впились в ладони, и я чувствовал боль, и эта боль была — слышите? — приятна. Потому что она была моя. Настоящая. Не прописанная ни в одной Директиве.

— Кто? — спросил я. И голос мой — голос мой, понимаете? — дрогнул. Дрогнул так, что я ужаснулся. — Кто она?