Ден Гудвин Миссия СОЗДАТЕЛЬ

Они ещё не знали, что первое дитя родится в том самом доме, который Адам построил своими руками — из брёвен кедра, из камней, из глины, которую он месил ногами в прибрежной жиже. Что оно будет мальчиком. Что его рождение будет одновременно величайшей радостью и величайшим страхом, который они когда-либо испытают. Но это было потом.

И Ева шла, и чувствовала — не разумом, а той самой вибрацией, о которой говорил Создатель, — что где-то впереди, за горизонтом, за горами, за реками, их ждёт что-то. Не враг. Не беда. Что-то большее. Что-то, что изменит всё.

Она не знала, что это. Она только чувствовала.

И ещё она чувствовала — внутри неё, рядом с тем светлым, что шевельнулось, — что-то ещё. Что-то тёмное. Что-то, что шевелилось в такт с первым, но в противоположную сторону. Точно две волны в одном море — одна несёт жизнь, другая несёт... что? Она не знала. Она только чувствовала, как от этого тёмного идёт лёгкий холодок, точно от тени, которая упала на кожу, хотя солнце светило ярко.

И на мгновение — точно вспышка молнии за закрытыми веками — ей показалось, что она слышит что-то. Не звук. Не голос. Что-то другое. Что-то, от чего сжалось сердце. Она не могла разобрать — что это. Крик? Или смех? Она только знала — не разумом, а всем своим существом, — что это идёт от неё. От её крови. От тех, кого она ещё не родила.

И всё это длилось одно мгновение. И прошло.

Адам шёл рядом, и его рука сжимала её руку, и он улыбнулся ей, и холодок отступил. Но не ушёл. Он остался — точно запах дыма, точно отзвук далёкого грома.

Она не сказала ему. Он бы не понял. Он бы сказал: «Всё хорошо. Я с тобой.» Но она знала — не разумом, а всем своим существом, — что «всё хорошо» и «всё будет хорошо» — это не одно и то же.

Ева положила руку на живот. И светлое, и тёмное шевельнулись одновременно.

И она пошла дальше. В неизвестность. В жизнь, в которой что-то уже ждало их. Что-то, чего она не могла назвать. Что-то, от чего холодок по коже.

Ева шла. Рядом с Адамом. С его тёплой рукой в своей. С этой тайной в себе, которую она не могла и не хотела делить.

Они шли вперёд. Потому что другого пути не было.

И вдруг — солнце померкло.

Не облако. Не тень от дерева. Что-то другое — огромное, тёмное, нарастающее с запада, с той стороны, где кончались холмы и начинались горы. Ева подняла глаза, и её дыхание перехватило — небо менялось на глазах. Голубое, ровное, настроенное небо Рая, к которому они привыкли за семь лет, — вдруг стало чужим. Серым. Свинцовым. Живым.

И где-то в его глубине, точно сердце гигантского зверя, глухо, утробно, загремел далёкий гром.

Адам остановился. Посмотрел на небо. И Ева увидела, как в его глазах — впервые за всё время, что она его знала, — появился страх. Не за себя. За неё. За то, что он не мог контролировать.

— Быстро, — сказал он, крепче сжимая её руку. — К дому.

И они побежали.

Ветер ударил первым — резкий, холодный, пахнущий озоном и мокрой землёй. Трава прижалась к земле. Птицы замолчали. Где-то вдалеке, испуганно, заржал конь.

А небо продолжало темнеть, наваливаясь всей своей тяжестью.

И тогда тьму разорвала ослепительная, ослепляющая вспышка. А следом, сотрясая саму землю, с оглушительным треском ударил гром.