Дарья Марак Индекс 39

— Я запишу вас на амбулаторное наблюдение, — сказала Марина, садясь за стол. — Раз в месяц. С возможностью корректировки частоты. Если возникнут вопросы — звоните.

— Спасибо, — голос Анны дрожал. — Спасибо вам обоим.

— Не за что, — ответил Виктор. — Это наша работа.

Он проводил их до выхода, вернулся в кабинет и сел напротив Марины.

— Ты понимаешь, что это значит? — спросил он.

— Что первичный скрининг даёт погрешность из-за внешних факторов?

— Нет. — Виктор покачал головой. — Это значит, что мы можем доказать: система врёт. Если каждый ребёнок с сенсорной гиперчувствительностью будет проходить тестирование в привычной среде, а не в стандартных условиях, процент ошибок снизится в разы. Мы сможем пересмотреть десятки дел.

— Или нас уволят за нарушение протокола, — мрачно заметила Марина.

— Возможно. Но сначала мы сделаем это.

— Виктор, ты понимаешь, что это игра с огнём?

— Понимаю. — Он посмотрел на неё. — Ты со мной?

Марина долго молчала. Потом кивнула.

— Чёрт с тобой. Давай попробуем.

Вечером, вернувшись домой, Виктор застал Ольгу на кухне. Она сидела за столом с кружкой чая, глядя в окно, за которым сгущались сумерки. Кира была в своей комнате — из-за двери доносилась тихая музыка.

— Ты поздно, — сказала Ольга, не оборачиваясь.

— Много работы, — он повесил пальто в прихожей, прошёл на кухню, сел напротив. — Как Кира?

— Нормально. Рисует, слушает музыку, почти не разговаривает.

— Она в порядке?

— А ты сам как думаешь? — Ольга повернулась, и Виктор увидел в её глазах то, чего боялся больше всего: усталость, смешанную с разочарованием. — Она видит, что происходит. Она не слепая.

— Я пытаюсь её защитить.

— Ты пытаешься защитить всех, кроме себя, — она взяла его за руку. — Виктор, я волнуюсь. Ты приходишь поздно, ты почти не спишь, ты о чём-то молчишь. Я знаю тебя двадцать лет. Я вижу, когда ты в беде.

Он хотел рассказать ей всё. О письме Кузнецову. О Зорине. О Степе Жилине. О страхе, который поселился в нём и не отпускал. Но вместо этого он сказал:

— Всё в порядке. Просто напряжённый квартал.

Ольга посмотрела на него долгим взглядом, отпустила руку и отвернулась к окну.

— Ты всегда так говоришь, — тихо произнесла она. — И каждый раз оказывается, что это неправда.

— Оль…

— Иди поужинай. Я оставила тебе котлеты, они в холодильнике.

Он поднялся, подошёл к холодильнику, открыл дверцу и замер, глядя на пустые полки. Котлет не было. Наверное, она просто забыла. Или он сам забыл, что она говорила об этом вчера. Или — он вдруг остро осознал — она не оставила ничего, потому что надеялась, что он придёт раньше, и они поужинают вместе, как нормальная семья.

Он закрыл холодильник, налил себе воды и сел обратно за стол.

— Оль, прости.

— Не извиняйся. Просто будь здесь. С нами. Хотя бы иногда.

— Буду. Обещаю.

Но даже когда он произносил эти слова, он знал, что не сможет их сдержать. Потому что завтра его ждал Руднев. И десятки других дел, которые нельзя было закрыть стандартной формулировкой. И тихий голос, который шептал: «Если не ты, то кто?»

И он не знал ответа.

Глава 6. Тень системы

Ночью Виктор почти не спал.

Он ворочался с боку на бок, прислушиваясь к дыханию Ольги, к тихому шуму холодильника, к редким машинам за окном. Мысли путались, накладывались одна на другую, и каждая возвращала его к одному и тому же: к лицу Руднева, к графику Киры, к письму, которое он отправил в архив.

В три часа ночи он сдался, поднялся и прошёл на кухню. Налил воды, сел за стол и уставился в темноту за окном. Где-то там, в этой темноте, спали люди, которые завтра придут к нему на приём. Которые доверят ему свои жизни. Которые не знают, что человек, от которого зависит их судьба, сам балансирует на грани.

Он вспомнил Петра Ильича — его костюм, его дрожащие руки, его попытку сохранить достоинство перед лицом неизбежного. Вспомнил Светлану Белову — её тихий голос, её страх за дочь, её готовность принять любой приговор, лишь бы не мучиться неизвестностью. Вспомнил Степу Жилина — мальчика, который сжимался в комок при каждом громком звуке, но дома, в тишине, оказывался обычным ребёнком с ИПН 49 вместо 42.

Сорок девять.

Если бы первичный тест проводился в привычной обстановке, Степа никогда бы не попал в красную зону. Если бы комиссия учитывала сенсорную гиперчувствительность, десятки детей остались бы с родителями. Если бы кто-то однажды задался вопросом, почему система даёт сбой…

Виктор допил воду, поставил стакан в раковину и вернулся в спальню. Ольга спала, отвернувшись к стене. Он лёг рядом, закрыл глаза и провалился в тяжёлый, липкий сон без сновидений.

Утро началось с хмурого неба и мелкого, противного дождя, который барабанил по крышам и стёклам, создавая ощущение, что весь мир налит свинцом. Виктор оделся механически, не глядя в зеркало, и вышел из дома раньше обычного, чтобы избежать разговора с Ольгой. Она всё ещё спала, когда он на цыпочках пробрался к двери и защёлкнул замок.

В автобусе он включил планшет, открыл список клиентов на сегодня и замер.

Пятым номером значился Руднев. Время приёма — 14:30. Причина — «повторная оценка по запросу межведомственной комиссии».

Повторная оценка. Значит, Кузнецов решил перестраховаться. Или Зорин. Кто-то из них понял, что письмо Виктора — не просто служебная записка, а бомба замедленного действия, и решил обезвредить её, заставив Виктора собственноручно подписать приговор.

«Ты должен подтвердить результаты первичного скрининга», — всплыли в памяти слова Кузнецова.

Виктор стиснул зубы и закрыл планшет. Он знал, что будет делать.

Следующие три часа прошли как в тумане. Он принял женщину с паническими атаками — ИПН 62, рекомендовал амбулаторную терапию. Потом мужчину средних лет с подозрением на биполярное расстройство — ИПН 55, направил к психиатру для уточнения диагноза. Потом подростка, которого привела мать — низкая успеваемость, замкнутость, подозрение на депрессию. ИПН 71, зелёная зона, но мать была недовольна: она надеялась, что сыну поставят диагноз и дадут инвалидность, чтобы не ходить в школу. Виктор объяснил, что это не в его компетенции. Мать ушла, хлопнув дверью.

К полудню он вымотался настолько, что с трудом держал планшет в руках. Организм требовал еды и сна, но адреналин гнал вперёд, не давая остановиться.

Ровно в 14:30 в дверь постучали.

— Войдите.

Дверь открылась, и в кабинет вошёл Максим Руднев.

Он был выше, чем Виктор запомнил по фотографии в деле, и моложе — на вид около тридцати пяти, с острыми чертами лица и цепким взглядом серых глаз. Одет в простую куртку и джинсы, никакой претензии на статус. Но было в нём что-то, что сразу заставляло насторожиться: слишком прямая осанка, слишком спокойное выражение лица, слишком уверенный шаг. Он не производил впечатления человека, которого сломала система. Он производил впечатление человека, который готов дать отпор.

— Виктор Павлович? — спросил он, хотя знал ответ.

— Да. Присаживайтесь, Максим.

Руднев сел на стул напротив, положил руки на колени и уставился на Виктора в упор. В его взгляде не было ни страха, ни надежды — только спокойное, выжидательное внимание.

— Вы знаете, зачем я здесь, — сказал он. — Мне сказали, что моё дело пересматривают.

— Ваше дело находится на стадии дополнительной проверки, — осторожно ответил Виктор. — В связи с поступившими… замечаниями.

— Замечаниями от вас, насколько я понимаю.

Виктор не стал отрицать.

— Я счёл необходимым уточнить некоторые данные первичного скрининга.

— И что вы выяснили?

— Пока ничего определённого. Для этого мы и встретились.

Руднев усмехнулся — не весело, а горько.

— Знаете, сколько таких «уточнений» я видел за последние три месяца? Три. Три комиссии, три пересмотра, три разных психолога. И каждый раз одно и то же: «Ваше дело требует дополнительного изучения». А потом приходит письмо: «По результатам повторной проверки решение оставлено в силе».

— Я не комиссия, — сказал Виктор. — Я психолог. И я хочу разобраться лично.

— Зачем?

Этот вопрос застал врасплох. Не «что вы хотите узнать», а «зачем» — с подтекстом «почему вам не всё равно».

— Потому что это моя работа, — ответил Виктор, и слова прозвучали так же фальшиво, как в прошлый раз.

— Не верю, — спокойно сказал Руднев. — Работа — это ставить штампы и отправлять отчёты. А вы написали аналитическую записку. Это не работа. Это выбор.

Виктор помолчал, собираясь с мыслями. Потом отложил планшет.

— Расскажите мне, что произошло.

Руднев смотрел на него долгую минуту, словно оценивая, стоит ли говорить правду. Потом начал.

— Я журналист. Пишу о социальных программах, о реформах, о том, как работает система оценки. Ничего сенсационного — обычная аналитика. Но год назад я взялся за тему, которая оказалась… неудобной.

— Какую тему?

— Статистику ошибок первичного скрининга. Я собрал данные по нескольким регионам, опросил экспертов, провёл собственный анализ. Выяснилось, что погрешность метода в некоторых группах населения достигает 12 %. Особенно у людей с неврологическими особенностями — аутизм, СДВГ, последствия черепно-мозговых травм. Система их систематически занижает.

Виктор слушал, чувствуя, как внутри поднимается волна холода. Он сам пришёл к этому выводу вчера, на примере Степы Жилина. Но одно дело — догадка, и совсем другое — услышать, что кто-то уже провёл исследование и получил конкретные цифры.

— И что вы сделали с этими данными?

— Написал статью. Отправил в несколько изданий. Никто не опубликовал. Потом отправил запрос в Министерство здравоохранения — с просьбой прокомментировать статистику. Получил формальный ответ: «Данные требуют дополнительной проверки». А через две недели получил повестку на обязательное психиатрическое освидетельствование.

— По чьей инициативе?

— Не знаю. Повестка была подписана рядовым врачом из районной поликлиники. Но результат освидетельствования оказался… неожиданным.

— Какой?

— Предварительный ИПН — 64. «Пограничное состояние, склонность к паранойе, рекомендовано стационарное наблюдение». Врач, который проводил осмотр, даже не задавал вопросов по существу. Он просто включил запись, прочитал список симптомов из стандартного опросника и поставил галочки. Я пытался возражать — он сказал, что это протокол.

Виктор сжал кулак под столом.

— Вы обращались к адвокату?

— Обращался. Адвокат сказал, что оспорить решение можно только через повторную комиссию. Но повторную комиссию назначает тот же врач, который вынес первичное заключение. Замкнутый круг.

— И вы согласились на повторную оценку?

— У меня не было выбора. Если бы я отказался, меня признали бы уклоняющимся и отправили на принудительное лечение без права обжалования. Так что я пришёл. Снова. И снова получил тот же результат.

Руднев говорил спокойно, но Виктор видел, как напряжены его плечи, как побелели костяшки пальцев, сцепленных в замок на коленях. Он боялся. Но не показывал этого.

— Я хочу провести независимое тестирование, — сказал Виктор. — Не по протоколу, а с учётом ваших индивидуальных особенностей. Если результаты будут отличаться, я смогу инициировать пересмотр дела на более высоком уровне.

— А если нет?

— Тогда я подпишу стандартное заключение и отправлю его в комиссию.

— И что изменится? — Руднев смотрел на него с горькой усмешкой. — Вы сделаете доброе дело, почувствуете себя героем, а завтра придёт следующий пациент, и вы снова будете выбирать: подписать или бороться. Это не меняет систему, Виктор Павлович. Это лишь продлевает агонию.

— Извините, — сказал Виктор. — Но у меня нет другого способа.

— А если я откажусь?

— Тогда вы уйдёте, и завтра вас примет другой психолог, который не станет задавать вопросов.

Руднев посмотрел в окно, за которым моросил дождь, и надолго замолчал. Потом повернулся.

— Хорошо. Я согласен.

Виктор провёл тестирование. Не стандартное — расширенное, с дополнительными шкалами, с учётом профессионального стресса, с анализом когнитивных искажений. Он задавал вопросы, которые выходили за рамки протокола, и записывал ответы вручную, не доверяя автоматической системе.

Через час он посмотрел на результаты и понял, что Руднев был прав.

ИПН-предварительный: 74. Зелёная зона. Никакой паранойи, никакого пограничного состояния. Обычный человек с высоким уровнем тревожности, вызванной стрессовой ситуацией.

Но это был предварительный результат, полученный с нарушением протокола. Система не примет его. Чтобы он стал официальным, нужно было пройти утверждённую процедуру — а она гарантированно давала те же 64 балла.

— Максим Андреевич, — сказал Виктор, откладывая планшет. — Я не могу обещать, что смогу изменить решение комиссии. Но я сделаю всё, что в моих силах, чтобы ваше дело было пересмотрено.

— Спасибо, — Руднев поднялся, и в его голосе впервые прозвучала усталость. — Я не особо верю в успех, но ценю вашу попытку.

Он пожал Виктору руку — сухо, коротко — и вышел, оставив после себя запах мокрой куртки и горькое послевкусие безнадёжности.

Виктор остался один. Он посмотрел на цифры на экране — 74 — и почувствовал, как внутри закипает знакомая глухая злоба. Злоба на систему, которая не позволяла видеть очевидного. Злоба на себя, потому что он был частью этой системы. И злоба на страх — липкий, холодный страх, который шептал: «Не лезь. Не борись. Подпиши и забудь».

Он закрыл глаза и сделал глубокий вдох.

— Ещё не вечер, — сказал он вслух.

В 17:00, когда рабочий день подошёл к концу, Виктор собрал документы и направился к выходу. Дождь усилился, и капли колотили по крыше вестибюля, создавая сплошной шумовой фон. Люди толпились у выхода, ожидая, когда стихия утихнет, но Виктор распахнул зонт и шагнул в потоки воды.

Он шёл быстро, почти бежал, перепрыгивая лужи и стараясь не думать о том, что натворил. Письмо Кузнецову, независимое тестирование Руднева, нарушение протокола — каждый из этих пунктов по отдельности тянул на выговор. Вместе — на увольнение, а то и на служебную проверку с передачей материалов в прокуратуру.

Но он не мог иначе.

В автобусе он позвонил Марине.

— Это Виктор. Ты говорила с матерью Степы?

— Да, — голос Марины звучал устало. — Я отправила заключение в комиссию с рекомендацией домашнего наблюдения. Пока тишина.

— Руднев был у меня.

— Знаю. Кузнецов предупредил.

— Он в курсе?

— Он в курсе, что ты проводишь повторную оценку. В курсе ли он, что ты делаешь это с нарушением протокола — не знаю. Но Зорин тоже был сегодня. Спрашивал о тебе.

— Что он спрашивал?

— Он хотел знать, часто ли ты отклоняешься от стандартной процедуры. Я сказала, что ты профессионал высокого класса и всегда следуешь протоколу. Он не поверил, но промолчал.

— Спасибо.

— Не за что. Просто будь осторожен, Виктор. Они ищут повод.

— Я знаю.

Он повесил трубку и посмотрел в мокрое окно автобуса. Мимо проплывали серые здания, мокрые деревья, редкие прохожие с зонтами. Город жил своей обычной жизнью, не подозревая о том, что где-то в недрах системы зреет трещина.

Дома его встретила тишина. Ольга ещё не вернулась с работы, Кира сидела в своей комнате с наушниками. Виктор прошёл на кухню, включил чайник и сел за стол, уставившись в одну точку на стене.

В кармане завибрировал телефон. Он вытащил его — сообщение от неизвестного номера:

«Не лезь в дело Руднева. Это не твоя война. Предупреждение последнее».

Виктор посмотрел на экран, чувствуя, как сердце начинает колотиться где-то в горле. Он перечитал сообщение дважды, потом убрал телефон в карман и закрыл глаза.

«Не твоя война».

Интересно, сколько людей слышали эту фразу перед тем, как система сожрала их без остатка?

Он открыл глаза, набрал номер Руднева и, когда тот ответил, сказал:

— Максим Андреевич, я не знаю, будет ли от этого толк, но я на вашей стороне. Если что-то пойдёт не так — звоните.

— Спасибо, — ответил Руднев после паузы. — Вы первый, кто сказал это вслух.

— Держитесь.

— Постараюсь.

Виктор повесил трубку и посмотрел на чайник, который уже закипел и автоматически отключился. Пар поднимался к потолку и таял в прохладном воздухе кухни.

Где-то в комнате Киры заиграла музыка — что-то грустное, минорное. Виктор прислушался, но не смог разобрать слов. Он налил себе чай, сел обратно за стол и долго сидел так, глядя в темноту за окном, не в силах пошевелиться.

Завтра будет новый день. И новые клиенты. И новая битва, которую он, скорее всего, проиграет.

Но, чёрт возьми, он хотя бы попытается.

Глава 7. Оценка

Кира проснулась в пять утра. Виктор слышал, как скрипнула её кровать — звук, который он научился распознавать за шестнадцать лет отцовства. Он лежал неподвижно, глядя в потолок, и считал удары сердца. За окном было темно — осеннее утро не спешило впускать свет.

Ольга спала. Он не стал её будить.

На кухне он застал Киру — она сидела за столом в халате, обхватив чашку с чаем обеими ладонями, будто пыталась согреться. Чай был нетронут.

— Ты не спишь, — сказал он глупо.

— Ты тоже.

Он сел напротив. Хотел сказать что-то ободряющее, но слова казались фальшивыми ещё до того, как срывались с языка. Вчера они говорили об этом — точнее, говорил он, а Кира молчала, глядя в стену. Он объяснял, что оценка — это формальность, что она умная девочка, что всё будет хорошо. Она слушала, не перебивала, а потом сказала:

— Ты сам не веришь в то, что говоришь.

И ушла в свою комнату.

— Ты не обязана идти, — сказал он сейчас. — Мы можем отозвать заявление.

— Я подала. — Она подняла на него глаза. — Ты же говорил, система справедлива.

Он сглотнул. Эти слова он вложил в её голову. Пятнадцать лет он повторял их за ужином, за завтраком, в машине по дороге в школу. «Система справедлива, Кира. Она защищает нас. Она оценивает риски и помогает тем, кто нуждается в помощи».

Он верил в это. Тогда. Когда ещё не видел трещин.

— Я передумал, — сказал он тихо. — Система несовершенна.

— Слишком поздно, пап.

Она допила чай одним глотком, поставила чашку в раковину и ушла одеваться.

Виктор остался сидеть за столом, глядя на пустую чашку. На дне осталось несколько капель — тёмных, горьких. Как его предчувствия.

Центр нейрооценки «Стандарт-23» находился в новом деловом квартале — стекло, бетон, хромированные перила. Здание сияло стерильной чистотой, пахло дезинфектором и пластиком. Виктор помнил, как участвовал в консультациях по проектированию таких центров — десять лет назад, когда система только внедрялась. Он тогда гордился, что его опыт пригодился.

Теперь он ненавидел этот запах.

— Документы, — сказала регистраторша.

Она была молодой, лет двадцати пяти, с идеальным макияжем и бейджем «Соколова М.А., техник-оператор». Улыбалась профессионально — Виктор знал эту улыбку, он сам учил стажёров так улыбаться. «Нейтральная доброжелательность — основа доверия клиента».

Он протянул паспорт Киры и направление.

Техник-оператор вбила данные, сверила фото.

— Раздевалка номер семь. Все украшения снять, металлические предметы оставить в ячейке. После переодевания — пройти в комнату ожидания 12-Б.

— Я знаю процедуру, — сказал Виктор.

— Тогда вы знаете, что сопровождающий остаётся в общей зоне ожидания.

Марина улыбнулась снова — и Виктор заметил, что улыбка не исчезла, но стала жёстче. Она узнала его. Конечно, узнала. Старшего психолога Лаврентьева. Автора методики.

Кира сжала его руку.

— Я справлюсь.

— Я знаю.

Он проводил её взглядом до двери. Она обернулась на пороге — тонкая фигура в больничной одежде, тёмные волосы, собранные в хвост. На секунду она показалась ему ребёнком — той девочкой с разбитой коленкой, которую он утешал глупыми шутками.

Потом дверь закрылась.

Зона ожидания. Белые стены. Пластиковые стулья, привинченные к полу. На стене — телевизор, транслирующий новостной канал. Диктор говорил о повышении эффективности системы оценки, о новых алгоритмах машинного обучения, которые позволяют выявлять потенциально опасных граждан на ранних стадиях.

Виктор сидел, сцепив руки в замок, и считал плитки на потолке. Метод отвлечения, который он рекомендовал тревожным клиентам. Сейчас он был тревожным клиентом. Сорок две плитки в ширину. Шестнадцать в длину. Шестьсот семьдесят две плитки. Ему было плевать.

Телефон завибрировал — сообщение от Ольги: «Как она?»

Он написал: «На тесте. Потом позвоню».

Неизвестный номер. Сообщение: «Ты думаешь, это поможет?»

Виктор посмотрел на экран. Пальцы похолодели. Он набрал номер — абонент недоступен. Написал: «Кто это?» — и не получил ответа.

Он убрал телефон в карман.

Процедура длилась два с половиной часа. Виктор сидел на пластиковом стуле, менял позу каждые пятнадцать минут, пытался читать информационные брошюры со стойки, но буквы расплывались. В голове крутились сценарии: Кира выходит с улыбкой, говорит, что всё легко. Кира выходит заплаканная. Кира не выходит вообще — её уводят другим коридором.

Он заставлял себя дышать ровно. Провалился в странное оцепенение, когда время перестало существовать.

Дверь открылась.

В коридор вышла Кира. Бледная, с красными глазами, заплаканная. Шла медленно, будто каждый шаг давался с усилием. Техник-оператор Марина шла рядом, держа планшет, и лицо у неё было бесстрастным — тем профессиональным выражением, которое Виктор сам носил каждый день.

— Проходите в кабинет двенадцать, — сказала Марина. — Доктор Смирнова вас ждёт.

— Что с ней? — спросил Виктор, подходя к дочери.

— Стандартная процедура. Лёгкое головокружение после нейросканирования — нормальная реакция.

— Кира?

Она подняла на него глаза. В них было что-то, чего он никогда не видел. Не страх. Не боль. Пустота.

— Я хочу домой, пап, — сказала она тихо.

— Скоро, — он взял её за руку. — Я сейчас вернусь.

Он не вернулся. Он пошёл в кабинет двенадцать.

Доктор Смирнова была женщиной лет пятидесяти, с короткой стрижкой и усталыми глазами. Она сидела за столом, перед ней лежало заключение — несколько страниц, скреплённых скрепкой. На каждой странице — гербовая печать.

— Садитесь, Виктор Павлович.

Он сел.

— Результат?

Смирнова помолчала. Она смотрела на него с выражением, которое он узнал — это был взгляд врача, который сообщает плохие новости. Виктор сам смотрел так на клиентов перед тем, как сказать: «Ваш ИПН ниже нормы».

— Тридцать девять баллов, — сказала Смирнова.

Тишина.

Виктор слышал, как гудит компьютер. Как капает вода из крана в соседнем кабинете. Как стучит его сердце — медленно, тяжело, как похоронный барабан.

— Это ошибка, — сказал он.

— Мы провели тест трижды, — ответила Смирнова. — Результат стабильный.

— Покажите данные.

— Я не имею права.

— Я её отец. И я — старший психолог Комиссии. Покажите данные.

Смирнова посмотрела на него долгим взглядом. Потом развернула планшет к нему.

На экране — графики нейросканирования. Альфа-ритмы, бета-ритмы, активность лимбической системы. Цифры. Шкалы. Кривые, которые Виктор научился читать за пятнадцать лет.

Он смотрел на графики, и внутри него медленно разрасталась пустота.

— Повышенная активность амигдалы, — сказал он. — Это может быть стресс.

— Мы учли поправку на стресс.

— Снижение фронтальной асимметрии — это может быть усталость. Она не спала всю ночь.

— Мы учли поправку на усталость.

— Вы не можете оценить человека за два часа.

— Мы оцениваем сумму факторов, — сказала Смирнова ровно. — Вы сами писали методику.

Виктор замолчал.

Он смотрел на цифру 39, и она горела на экране, как клеймо.

— Диагноз, — сказал он. — Какой диагноз вы поставили?

Смирнова открыла файл и прочитала официальным тоном:

— «Диссоциативное расстройство с элементами антисоциального мышления. Высокий риск девиантного поведения. Рекомендовано: принудительное наблюдение, курс коррекционной терапии, ограничение социальных контактов».

— Вы отправите её в Центр.

— Мы направим рекомендацию в Комиссию, — сказала Смирнова. — Решение за ними.

— Но практически — да.

Смирнова не ответила.

Виктор смотрел на неё, и внутри него поднималась волна — тёмная, тяжёлая, почти забытая. Он не знал, как это назвать. Ярость. Отчаяние. Или начало конца.

— Я хочу увидеть протокол, — сказал он. — Полный. С сырыми данными.

— Это не предусмотрено регламентом.

— Я имею право.

— Вы имеете право подать запрос через юридический отдел, — сказала Смирнова. — В течение тридцати рабочих дней.