Дарья Марак Индекс 39

Глава 1. Утро оценщика

Будильник Виктора Лаврентьева заиграл в 6:15 — не резким звонком, а постепенно нарастающей композицией для фортепиано. Шопен. Прелюдия №4. Он сам выбрал этот трек три года назад, после очередного обновления протокола, когда система "Уют" предложила стандартный набор мелодий с пометкой "оптимально для когнитивного пробуждения". Виктор тогда настоял на Шопене — Ольга смеялась, говорила, что он единственный человек в мире, кто спорит с алгоритмом умного дома о музыкальном сопровождении собственного утра.

Он пошевелил пальцами ног, проверяя тело на наличие утренней скованности. Сорок два года — ещё не возраст, но организм уже напоминал: ты не студент, спишь на боку с поддержкой ортопедической подушки, а колени иногда похрустывают, когда встаёшь. Виктор сел, потёр лицо ладонями, задержал дыхание на пять секунд — техника быстрого центрирования, которую он сам рекомендовал клиентам с утренней тревожностью.

— Температура в спальне двадцать один градус, — сообщил голос системы. — Влажность пятьдесят четыре процента. Уровень CO₂ — четыреста двадцать частей на миллион. Показатели в норме.

— Спасибо, Лира, — ответил Виктор автоматически. Он не помнил, когда начал благодарить голосового ассистента, но заметил это за собой около года назад и решил не анализировать. Иногда, если слишком долго смотреть внутрь себя, начинаешь видеть трещины, которых там нет.

Ольга уже не спала. Он слышал, как она возится на кухне: звон чашки, шипение кофемашины, приглушённый голос радиостанции "Культура", где утренний ведущий обсуждал новый закон об образовательных стандартах. Виктор надел халат — старый, тёмно-синий, с потёртыми локтями, который Ольга грозилась выбросить уже второй год, — и вышел в коридор.

Дом пах кофе и деревом. Их квартира находилась на двенадцатом этаже жилого комплекса "Вертикаль" — один из первых проектов после реформы градостроительства, когда город начал расти не вширь, а вверх. Двадцать шесть квадратных метров гостиной совмещённой с кухней, две спальни, кабинет Виктора со звукоизоляцией и стационарным компьютером. Когда им выделили эту квартиру — восемь лет назад, после повышения Виктора до старшего психолога, — Ольга плакала от счастья. "Ты представляешь, свой кабинет! У нас будет свой кабинет!" Теперь они называли его "рабочая комната", и Ольга заходила туда редко.

— Доброе утро, — сказал Виктор, целуя жену в макушку.

Ольга обернулась. Ей было сорок, но выглядела она моложе — возможно, из-за короткой стрижки и почти полного отсутствия косметики. Учительница литературы, она носила свою профессию в осанке, в том, как держала чашку — указательный палец вытянут вдоль ручки, мизинец отставлен. "Учительская привычка", — шутила она. "Следить за каждой мелочью".

— Сегодня тяжёлый день? — спросила она, протягивая ему кофе. Чёрный, без сахара, с кардамоном. Она помнила.

— Стандартная среда, — ответил Виктор. — Первый приём в восемь, потом ещё трое. До обеда.

— Что-то случилось?

Она всегда это чувствовала. Виктор сделал глоток — кофе был горячим, почти обжигающим, в самый раз для осени, которая в этом году пришла раньше обычного.

— Ничего особенного. Вчера пришёл запрос на пересмотр по делу журналиста из "Гласности". Помнишь, я рассказывал?

Ольга нахмурилась. Она не любила, когда Виктор рассказывал о работе. Не потому, что ей было неинтересно — скорее потому, что слишком хорошо понимала, чем он занимается.

— Того, который писал о махинациях в строительном комитете?

— Его ИПН был пятьдесят два, — сказал Виктор ровно. — Я направил его на терапию, но сверху пришёл запрос на понижение до сорока. Для "коррекции поведения".

— И ты...

— Я следую протоколу, Оль. Ты знаешь.

Она ничего не ответила. Отвернулась к кофемашине, хотя её чашка уже была полна. Виктор почувствовал знакомое напряжение — молчаливое, почти невидимое, как статическое электричество перед грозой. Оно возникало между ними всё чаще в последние месяцы. Ольга не обвиняла его вслух — она вообще редко говорила о его работе прямо. Но молчание иногда было громче любых слов.

— Кира встала? — спросил Виктор, меняя тему.

— Спит ещё. Вчера допоздна рисовала.

— Опять?

— "Опять" — это плохо? — Ольга обернулась, и в её голосе мелькнула знакомая острота. — Она художница, Виктор. Художники рисуют по ночам. Это нормально.

— Я не говорил, что ненормально.

— Ты подумал.

Виктор поднял руки в примирительном жесте. Он знал этот спор — он повторялся каждые несколько недель, как цикл стирки, с предсказуемой регулярностью. Ольга видела в его профессии угрозу их дочери. Виктор видел в профессии инструмент защиты. Они оба были правы, и именно это делало спор неразрешимым.

— Я в душ, — сказал он. — Разбуди Киру к половине восьмого, ей в школу.

— Она не в школу сегодня. У них день самостоятельной подготовки.

— А. Точно.

Виктор закрыл дверь ванной и включил воду, делая напор сильнее, чтобы шум заглушил мысли. Под душем он обычно проигрывал предстоящий день: лица клиентов, возможные сценарии, сложные вопросы. Это был ритуал, который он разработал для себя ещё на стажировке, и за пятнадцать лет он ни разу его не нарушил.

Сегодня — четверо. Первый — художник, Артём Верещагин, сорок пять лет, повторная оценка. Первичный результат: ИПН 68. Ниже нормы. Направлен работодателем после серии конфликтов в коллективе. Второй — женщина, Лариса Петровна Соколова, тридцать один год, ИПН 65, депрессия после сокращения. Третий — несовершеннолетний, мальчик, десять лет, ИПН 44. Аутистический спектр. Четвёртый — тот самый журналист, Максим Руднев, ИПН 52, запрос на понижение.

Виктор выключил воду, постоял секунду, позволяя каплям стечь по спине. В зеркале отражался мужчина с сединой на висках, которую он принципиально не закрашивал, и глазами, которые за пятнадцать лет научились видеть то, что люди пытаются спрятать. Он нравился себе в эти моменты — до того, как наденет рубашку и галстук, станет старшим психологом Лаврентьевым, представителем Комиссии по психической безопасности.

Он нравился себе, когда ещё был просто Виктором.

Комиссия по психической безопасности располагалась в центре города, в здании, которое до реформы было Министерством связи. Сорок лет назад здесь распределяли телефонные номера и почтовые индексы. Теперь здесь распределяли судьбы.

Виктор прошёл через турникет, приложив карточку к считывателю. Зелёный свет — доступ разрешён. Сканер лица — идентификация подтверждена. Уровень доступа: "золотой" — всё здание, включая архив третьего уровня и серверную. Виктор не гордился своим уровнем доступа — скорее относился к нему как к неизбежному следствию своего положения. Чем выше ты поднимался по карьерной лестнице, тем больше ключей у тебя оказывалось. И тем меньше вопросов ты задавал о том, какие двери эти ключи открывают.

Лифт пах дезинфектором и бумагой — странное сочетание, которое стало для Виктора запахом работы. Кабинка поднялась на четвёртый этаж, двери открылись с мягким шипением. Коридор был пуст — Виктор пришёл за пятнадцать минут до начала приёма, как делал всегда. Он ценил эти минуты тишины, когда мог настроиться, проверить записи, приготовить тесты.

Его кабинет был номер 412 — угловой, с окном во всю стену. Вид на город: серые прямоугольники жилых комплексов, зелень парков — редкая для этого района, — и на горизонте шпиль Центрального коррекционного центра, самого высокого здания в городе. Виктор старался не смотреть в ту сторону.

Он включил компьютер, ввёл пароль, открыл программу "Оценка — 7.4". Интерфейс был минималистичным: белый фон, чёрный шрифт, вкладки слева: "Анамнез", "Нейросканирование", "Проективные тесты", "Интервью", "Результат". Внизу — кнопка: "Завершить оценку". Красная. Нельзя нажать случайно.

Первым в расписании значился Верещагин Артём Сергеевич. Виктор открыл файл и пробежал глазами по данным.

Верещагин А.С., 45 лет. Художник-иллюстратор. Фриланс. Женат, двое детей (8 и 12 лет). Первичная оценка: ИПН 68. Повод: конфликт с заказчиком (отказ выполнять работу "политически некорректного содержания"). Работодатель направил на переоценку с рекомендацией "коррекции асоциальных установок".

Виктор потер переносицу. ИПН 68 — это нижняя граница "зелёной зоны", диапазон допустимого. Формально оценка не требовала вмешательства. Но запрос на переоценку означал, что кто-то наверху считал иначе. Виктор знал эту процедуру: "рекомендация" от работодателя, поданная через городской департамент занятости, автоматически ставилась в приоритет. Если психолог Комиссии подтверждал понижение, клиент терял работу, получал направление на терапию и — в худшем случае — предписание на добровольно-принудительную коррекцию.

"Добровольно-принудительную". Виктор помнил, как этот термин появился в официальных документах. Он сам участвовал в рабочей группе, которая разрабатывала формулировки. "Терапия с элементами поведенческой коррекции". Звучало почти безобидно. Как "зубная паста с фтором".

В дверь постучали.

— Войдите, — сказал Виктор, закрывая файл.

Артём Верещагин был выше Виктора на полголовы, худой, с длинными волосами, собранными в небрежный хвост, и руками, испачканными краской — Виктор заметил синее пятно на указательном пальце и зелёное — на запястье. Одет в простую серую толстовку и джинсы. Оценщики носили строгие костюмы — тёмно-синие или чёрные, без галстуков, но с обязательным значком Комиссии на лацкане. Контраст был намеренным: "Мы представляем порядок, вы представляете хаос, который мы упорядочим".

— Артём Сергеевич, здравствуйте. Присаживайтесь.

Художник сел на стул для клиентов — мягкий, с подлокотниками, но без колёсиков, чтобы человек чувствовал устойчивость, а не возможность ускользнуть. Виктор сам выбирал эту мебель. Он верил, что окружение влияет на результат.

— Вы знаете, зачем вас направили? — спросил Виктор, включая диктофон.

— Знаю, — голос Верещагина был спокойным, почти равнодушным. — Я отказался рисовать портрет мэра с короной на голове. Заказчик обиделся. Написал жалобу, что я "проявляю признаки нестабильности".

— Вы считаете, что реакция заказчика была необоснованной?

— Я считаю, что отказ рисовать идиотскую карикатуру — это не симптом психического расстройства. Это называется "хороший вкус".

Виктор позволил себе лёгкую улыбку. Он не должен был — протокол предписывал нейтральное выражение лица на протяжении всего интервью, — но улыбка вырвалась сама. Он быстро подавил её, нахмурившись.

— Давайте начнём с нейросканирования.

Процедура была стандартной: клиент надевал на голову лёгкий обруч с восемью датчиками, которые считывали электрическую активность мозга. Виктор подключил обруч к компьютеру и запустил программу. На экране появилась диаграмма — линии, бегущие слева направо, синусоиды, обозначающие альфа-, бета- и гамма-ритмы.

— Посмотрите, пожалуйста, на экран, — сказал Виктор. — Сейчас будут появляться изображения. Просто смотрите. Не нужно ничего говорить или делать.

На экране сменяли друг друга картинки: нейтральные лица, пейзажи, сцены насилия, эротические изображения, абстрактные узоры. Нейросканирование измеряло реакцию мозга на стимулы — амплитуду, задержку, симметрию полушарий. Программа обрабатывала данные в реальном времени и выдавала предварительную оценку.

Виктор смотрел на линии. Они были почти идеально ровными. Никаких всплесков при сценах насилия — Верещагин либо был крайне устойчив, либо хорошо контролировал эмоции. Никакой асимметрии. Только на абстрактных узорах — лёгкое ускорение гамма-ритма.

"Художник, — подумал Виктор. — Мозг привык обрабатывать визуальную информацию. Это не симптом, это профессиональная деформация".

— Хорошо, — сказал он, когда сканирование закончилось. — Теперь тест Роршаха.

Он достал из ящика стола набор карточек — десять стандартных чернильных пятен, пять чёрно-белых, две чёрно-красные, три цветные. Классика. Виктор знал Роршаха так хорошо, что мог предсказать ответы клиента ещё до того, как тот открывал рот. Но протокол требовал полной процедуры.

— Что вы видите на этом изображении? — спросил он, показывая первую карточку.

Верещагин наклонил голову, изучая пятно.

— Летучую мышь. Или мотылька. С разорванными крыльями.

— Почему разорванными?

— Потому что пятно асимметричное. Левое крыло больше правого. Как будто кто-то оторвал кусок.

Виктор записал: "Летучая мышь с повреждениями — возможная проекция травмы, чувство уязвимости".

Он показал вторую карточку. Чёрно-красную.

— Два клоуна. Они танцуют. Или дерутся. Непонятно.

— Что делает эту сцену неопределённой?

— Они улыбаются, но красные пятна похожи на кровь. Или на красные носы. Непонятно.

Виктор записал: "Амбивалентность восприятия — способность видеть обе стороны ситуации. Не патология, но может указывать на когнитивную сложность".

Третья карточка. Цветная.

— Это... — Верещагин замолчал на долгую секунду. — Это женщина. Она лежит. Или падает. Её тело — это розовое пятно, а ноги — оранжевые. Она будто растворяется.

— Растворяется?

— Да. Её контуры нечёткие. Она есть, но её как бы нет.

Виктор записал: "Растворение идентичности, экзистенциальная тревога. Субъективное ощущение потери себя".

Он продолжил показывать карточки, отмечая ответы, интонации, паузы. Верещагин был откровенен — это было видно по отсутствию защитных механизмов в речи. Он не пытался "правильно" ответить, не спрашивал, что хочет услышать оценщик. Он просто смотрел на пятна и говорил то, что видел.

Редкое качество. И опасное в системе, где "правильный" ответ — это средний ответ.

— Спасибо, Артём Сергеевич, — сказал Виктор, убирая карточки. — Теперь короткое интервью. Я задам несколько вопросов, вы отвечаете. Просто и честно. Никаких ловушек.

— Звучит как ловушка, — усмехнулся Верещагин, но в его глазах не было злобы. Усталость была. Глубокая, застарелая, та, что появляется, когда приходится доказывать свою нормальность людям, которые заранее решили, что ты ненормален.

— Расскажите о вашем детстве, — начал Виктор. — Среду обитания, отношения с родителями.

— Отец ушёл, когда мне было пять. Мать работала на заводе, воспитывала меня одна. Мы жили в общежитии до моих двенадцати, потом получили квартиру. Мать умерла десять лет назад — рак.

— Выраженные травматические события?

— Я бы не назвал это травмой. Это была жизнь. У многих было хуже.

— Ваше отношение к социальным нормам и правилам?

— Я их уважаю. Пока они разумны. Если правило запрещает людям убивать друг друга — я за. Если правило запрещает мне рисовать то, что я хочу — я против.

— Конфликты с законом были?

— Никогда.

— Употребление психоактивных веществ?

— Пиво по пятницам. Иногда вино.

— Галлюцинации, навязчивые мысли, суицидальные идеации?

— Нет. Нет. И нет.

Виктор задавал вопросы ровным голосом, не меняя интонации. Он смотрел не в глаза Верещагину, а чуть выше переносицы — техника, которая не давила на клиента, но позволяла заметить микровыражения лица. Верещагин не отводил взгляд. Он отвечал чётко, без запятых, без "ну", "типа", "как бы". Человек, который знает, кто он есть, и не боится этого показывать.

ИПН 68. Нижняя граница нормы. На грани, но в пределах.

Виктор посмотрел на экран компьютера. Программа уже обработала данные нейросканирования и тестов. Предварительный результат: ИПН 71. С корректировкой на профессиональные особенности (художник — повышенная визуальная чувствительность) — ИПН 73.

Он мог оставить 68. Формально это не требовало вмешательства. Но запрос на переоценку означал, что кто-то ждёт понижения. Если Виктор оставит всё как есть, запрос вернётся к нему через месяц, уже с пометкой "повторный" и более жёсткими рекомендациями.

Он вздохнул и подвинул мышку.

Результат: ИПН 71. Коррекция: в пределах допустимого отклонения. Рекомендации: амбулаторное наблюдение, факультативная терапия.

Он нажал "Сохранить".

— Всё, Артём Сергеевич. Оценка завершена.

— И? — Верещагин подался вперёд. — Что мне теперь? Лечение? Таблетки? Центр?

— Ничего из этого, — сказал Виктор, закрывая файл. — Ваш показатель в пределах нормы. Вы можете продолжать работать. Рекомендую раз в месяц посещать терапевта по месту жительства для контроля, но это формальность.

Верещагин посмотрел на него с недоверием. Потом медленно кивнул.

— Спасибо, — сказал он, и в этом "спасибо" было больше удивления, чем благодарности.

Он ушёл. Виктор остался один. Он смотрел на закрытую дверь и думал: "Я защищаю общество от хаоса". Эту фразу он повторял себе каждое утро перед началом приёма. Она была как мантра — простая, понятная, успокаивающая.

Но сегодня она звучала иначе.

Сегодня она звучала как вопрос.

Вторая клиентка, Лариса Петровна Соколова, пришла с опозданием на десять минут — запыхавшаяся, с красными глазами, в пальто, которое явно видело лучшие дни. Она извинялась, говорила, что не могла найти парковку, что автобусы ходят ужасно, что она вообще не планировала сегодня приезжать, но повестка пришла, и если не явиться — штраф, а у неё нет денег на штраф, она вообще без работы уже три месяца, и всё валится из рук...

— Лариса Петровна, — мягко остановил её Виктор. — Дышите. Вы здесь. Всё в порядке. Садитесь.

Она села и разрыдалась.

Виктор ждал. Он не протягивал салфетки, не хлопал по плечу — он просто ждал, давая ей пространство для эмоций. Через две минуты она успокоилась, вытерла глаза рукавом и посмотрела на него с вызовом.

— Извините. Я не собиралась...

— Не извиняйтесь. Плакать — это нормально. Это здоровая реакция на стресс.

— Моя мать говорит, что я раскисаю. Что нужно взять себя в руки. Что в мои годы...

— Сколько лет вашей матери?

— Шестьдесят семь.

— Она выросла в другое время. Другие стандарты. Не сравнивайте себя.

Лариса Петровна — Соколова — всхлипнула и кивнула. Она была худая, почти прозрачная, с тёмными кругами под глазами, которые не скрывал даже толстый слой корректора. Тридцать один год. Сокращена с должности бухгалтера в частной фирме четыре месяца назад. Муж ушёл через месяц после сокращения. Ребёнок — семь лет, живёт с матерью Ларисы.

— Я не спала трое суток, — сказала она. — Я боюсь закрывать глаза. Как только я закрываю глаза, я вижу... ничего. Пустоту. И мне кажется, что я падаю в эту пустоту, и никогда не остановлюсь.

— Вы обращались к врачу?

— У меня нет страховки. После сокращения — только базовая. К психологу по базовой — запись на три месяца вперёд.

— А к психиатру?

— Боюсь. Если поставят на учёт — меня никуда не возьмут. Я и так уже полгода рассылаю резюме, меня не берут. Узнают, что я была у психиатра — вообще шансов не будет.

Виктор понимал. Система была построена на прозрачности: каждый шаг пациента фиксировался в единой базе данных. Посещение психиатра автоматически ставило отметку в "медицинском профиле" гражданина, который был доступен работодателям при найме. Формально они не имели права дискриминировать по медицинским показаниям. Формально.

Виктор провёл нейросканирование. Результаты были ожидаемыми: повышенная активность миндалевидного тела — тревога, сниженная активность префронтальной коры — угнетение когнитивных функций. Классическая депрессия средней тяжести, осложнённая стрессовым расстройством.

ИПН: 65.

"Без терапии будет ухудшение, — подумал Виктор. — Через полгода — 50, через год — 35. А потом — Центр коррекции".

Он посмотрел на Соколову. Она сидела, сжавшись в кресле, как будто пыталась стать маленькой, незаметной, как будто надеялась, что если она станет достаточно маленькой, система перестанет на неё обращать внимание.

— Я направлю вас на амбулаторную терапию, — сказал Виктор. — Программа "Восстановление" — двенадцать сессий, когнитивно-поведенческая терапия, без медикаментов. Ваш ИПН позволяет.

— Меня поставят на учёт?

— Нет. Это факультативно. Добровольное обращение.

— А работа? Если узнают...

— Никто не узнает. База данных therapy — закрытый доступ. Только я и ваш терапевт.

Соколова выдохнула. Плечи опустились.

— Спасибо, — сказала она. — Спасибо вам огромное.

— Не за что. Это моя работа.

Она ушла, оставив после себя запах дешёвых духов и страха. Виктор ещё несколько минут смотрел на экран, на её файл, на цифру "65", и думал о том, как быстро система превращает живого человека в статистику.

ИПН 65 — тревожно-депрессивное расстройство.

ИПН 52 — асоциальные тенденции.

ИПН 44 — нуждается в изоляции.

ИПН 39 — опасен для общества.

Цифры. Просто цифры. Но за каждой цифрой стояла жизнь, которая больше никогда не будет прежней.

Виктор закрыл файл Соколовой и открыл следующий.

Руднев Максим Андреевич, 38 лет. Журналист, издание "Гласность". ИПН 52. Запрос на понижение до 40 по "рекомендации" пресс-службы администрации города.

Виктор прочитал запрос трижды. Формально он был оформлен правильно — подан через департамент занятости, подписан руководителем, обоснован "повторяющимися случаями дестабилизирующих публикаций". Но Виктор знал Максима Руднева. Точнее, знал его статьи.

Шесть месяцев назад Руднев опубликовал серию материалов о застройке городского парка — о том, как строительная компания, связанная с вице-мэром, получила землю по цене в три раза ниже рыночной. Через месяц компания обанкротилась, земля продана другому застройщику, а на месте парка начали строить жилой комплекс. Руднев продолжал писать — о махинациях, о коррупции, о том, что "система оценки психического здоровья используется для подавления критически мыслящих граждан".

Последняя статья вышла две недели назад. ИПН Руднева до статьи был 64 — ниже среднего, но в норме. Через три дня после публикации ему назначили повторную оценку. Результат — 52. Направление на терапию. Теперь — запрос на понижение.

Виктор знал, что это значит. Он работал в Комиссии достаточно долго, чтобы научиться читать между строк. "Рекомендация" сверху означала, что кто-то на политическом уровне решил, что Руднев — угроза. И система послушно обрабатывала запрос, как хорошо отлаженный механизм: пресса — цитаты — запрос — оценка — понижение — терапия — тишина.

Человек, который не давал спать чиновникам, постепенно исчезал. Закона о цензуре не было — была забота о психическом здоровье нации.

Виктор потёр лицо руками. Он чувствовал знакомую тяжесть в груди — смесь раздражения и бессилия, которая накатывала каждый раз, когда он сталкивался с "управляемыми" случаями. Он мог завершить оценку, дать заключение, подписать документы — и через месяц Руднев оказался бы в Центре коррекции с ИПН 35, без права на обжалование.

Или он мог отказаться.

Отказ означал бы комиссию. Разбирательство. Возможно, понижение самого Виктора — с "золотого" до "серебряного" доступа, с соответствующими последствиями для зарплаты, статуса, положения семьи. Ольга бы не поняла. Кира... Кира бы, наверное, гордилась.

— Я следую протоколу, — сказал Виктор вслух.

Слова повисли в воздухе, как пар от дыхания на морозе. Они звучали неубедительно, даже для него самого.

Он открыл файл Руднева и начал писать заключение.

"Обследуемый демонстрирует признаки оппозиционно-вызывающего расстройства (F91.3 по МКБ). Рекомендовано: понижение ИПН до 40, амбулаторно-принудительная терапия сроком на 6 месяцев, ограничение профессиональной деятельности в сфере массовых коммуникаций."

Он нажал "Сохранить".

Палец завис над кнопкой "Отправить".

Виктор смотрел на красную иконку, и ему казалось, что она пульсирует в такт сердцу. Одно нажатие — и жизнь человека изменится навсегда. Или не изменится — если он не отправит.

— Чёрт, — сказал Виктор тихо.

Он отодвинул клавиатуру и встал. Подошёл к окну. Город под серым небом: машины ползли по проспекту, люди спешили к остановкам, дворники сметали листву с тротуаров. Нормальная жизнь. Мир, в котором всё было на своих местах.

Кроме того, что ничто не было на своих местах.

Виктор посмотрел на шпиль Центра коррекции на горизонте. Там, за стенами из серого бетона, находились люди с ИПН ниже 50. Их лечили, перевоспитывали, адаптировали. Формально — возвращали к норме. Фактически — вычищали из общества тех, кто не вписывался.

Он сам участвовал в разработке методики расчёта ИПН. Пятнадцать лет назад, после серии терактов и массовых расстройств, когда страна была на грани хаоса. Закон о психическом здоровье нации приняли в рекордные сроки — три чтения за месяц, подписи, печати, вступление в силу. Виктор был молодым аспирантом, специалистом по психодиагностике, когда его пригласили в рабочую группу.