Дарья Лукешина Воскрешенная

Глава 2. Драган

Югославия, 1950 год

Поглядывая на часы, стремительно толкавшие стрелки по циферблату, я глубоко вздохнул. На горизонте никого, кроме дворника, уныло расчищающего проспект от сухой листвы.

Война позади. О партизанском ополчении напоминают, разве что, только шрамы да разрывающиеся во снах снаряды. Кошмар, через который прошел мир, медленно рассеивается, и я, как и весь мой народ, пытаюсь научиться жить заново.

Сегодняшнее утро должно было стать началом той самой новой жизни. Я наивно полагал, что сегодня одиночество перестанет так громко молчать над моей головой. Я ждал, что мой сморщенный до одной каморки мир наполнится голосами живых. Смехом. Запахами.

Но тишина, прерываемая тиканьем старых часов, продолжала сжимать меня в тисках отчаяния. И как всегда не к месту вспомнились слова матери:

— Дражечко, чувствую, что скоро плохо будет жить нам, — мама прикрыла морщинистые глаза, словно старалась уловить за хвост юркое провидение. — Вы с Николой держитесь вместе. Смотри за ним, он совсем еще малый.

Мама кривила лицо, будто действительно могла видеть нечто, что заставляло ее страдать и переживать за мою жизнь и жизнь моего младшего брата.

Помню, как обнял ее, обещая, что ничего страшного не случится. Но сдержать обещание я не смог. Когда наши земли сдались оккупационному режиму Германии, я, не сомневаясь ни секунды, примкнул к партизанскому движению. Никола, не послушав матери, последовал за мной. Мы уходили на рассвете под весенние трели птиц и рыдания матери за нашими спинами.

Мы поступили правильно, я знаю. Не было иного выхода. Но сердце от того не болело меньше.

Первой ушла мама. Не выдержала всего, что происходило. Меня и Николу раскидало по разным отрядам, и я не мог продолжать прятать семнадцатилетнего брата за спиной.

Он этого и не хотел. Никола был смелым и стремился во всем меня опередить. Опередил. Первым погиб во время фашистского налета.

Я остался один.

Страшные времена отступили, и мир неспешно приходил в себя, только тьма боли и ненависти, успевшая заполнить сердце, не уходила, как сильно я ни старался выжечь ее солнцем.

Этим утром я надеялся, что смогу открыться для кого-то. Что смогу вылезти из своей каморки наружу, если хоть для кого-то это станет надеждой. Но никто не пришел. Как и я, люди не могли покинуть глубины своего одиночества.

Еще раз глянув на часы, я махнул рукой и, подволакивая больную ногу, скрылся в темном помещении, которое арендовал для занятий боксом.

Война забрала у меня очень многое: мать и брата, спортивные возможности, здоровье, беззаботную молодость. Я состарился раньше времени и с трудом мог спускаться по лестнице из-за ноги, искалеченной во время пыток.

Но у меня осталась жизнь, а я так и замер во тьме, не зная, как отыскать дорогу к свету.

Я нашел маленький зал в подвале дома, чтобы давать уроки бокса. Чтобы помочь мальчишкам справиться с болью утраты, со злобой на весь мир и страхом неизвестности. Глубоко внутри я и сам в тридцать три года был таким мальчишкой. И эти занятия были нужны для спасения меня самого.

На первое занятие никто не пришел. На второе – тоже. В третий день я два долгих часа в гордом одиночестве колотил грушу, не думая о тупой боли, пронзающей голень каждый раз, когда я опирался на правую ногу.

Сегодня я уже приготовился заняться упражнениями на самодельных брусьях, как в приоткрытую дверь заглянуло загорелое лицо, покрытое россыпью веснушек.

— Тут боксу учат? — с некоторой грубостью кинул мой внезапный гость.

Я выглянул из-за груши и осмотрел парня, вошедшего в зал. Невысокий, коренастый. Плечи крепкие, в руках видна сила. Значит, поставить хороший удар труда не составит.

На вид парнишке было около пятнадцати-семнадцати, едва ли ему уже стукнуло двадцать. Неуверенность во взгляде и наигранная дерзость чем-то делали его похожим на Николу. От внезапного наплыва воспоминаний в глазах предательски защипало.

Я отер лицо ладонью, делая вид, будто стираю пот, а не слезы, и снова посмотрел на парнишку.

— Входи, — я обвел зал рукой и дружелюбно улыбнулся, — меня зовут Драган.

— Йован, — нарочито низким голосом представился парень, не вынимая рук из карманов потрепанных брюк. Мальчишка недоверчиво осмотрел небольшое помещение, словно прикидывая, в какую стоимость ему обойдутся уроки.

— Возьмусь тебя учить, если поможешь с уборкой, — заявил я. Внешний вид гостя выдавал тяжелое финансовое положение.

Где-то внутри заскребся червячок, напомнивший о том, что за аренду зала нужно платить. Да и кормить меня бесплатно никто не станет.

Все верно, деньги нужны и мне тоже, но взгляд этого мальчишки Клянусь, на мгновение мне показалось, что мой брат снова жив. Деньги подождут.

— Так можно? — неуверенно уточнил Йован, пнув камушек потертым ботинком. — Вообще-то, уборка тут правда нужна.

Я усмехнулся и кивнул, приглашая гостя пройти.

— Ну, Йован, начнем занятие?

В тот день парнишка провел со мной часа три и после занятия помог прибраться. Не в качестве оплаты. Я видел, что он не желал покидать зал. В следующий раз он привел с собой других ребят, и мой зал, наконец, стал оживать, напитываясь запахом пота и мальчишескими голосами.

Однажды вечером после очередного занятия Йован вызвался проводить меня до дома, помогая тащить потрескавшиеся лапы для отработки ударов. Я решил показать их соседке, чтобы та помогла с заплатками.

Елена открыла дверь после пятого стука. Она старательно спрятала лицо, но я заметил, как на бледной щеке проглядывало желтоватое пятно. После войны ее муж потерял контроль над вспышками агрессии, и я после нескольких стычек с ним, уже пробовал говорить с Еленой, но ни она, ни их пятнадцатилетняя дочь Милица не хотели ничего слышать. Отец вернулся, и они любили его, несмотря ни на что. А я, молча кивая, уходил ни с чем. Я не мог понять их – ведь меня никто не ждал.

И от этого становилось больнее.

— Опять? — спросил я, кивая на щеку женщины на пару лет старше меня.

— Драган, перестань, — Елена отмахнулась и впустила нас с Йованом в квартиру.

Мирко не было, и я стиснул зубы, сдерживая свою злость на соседа. Йован лишь пожал плечами и, когда Елена отошла на кухню, где хранились ее швейные принадлежности, сказал:

— Отец всегда поколачивал матушку. Чтобы лучше понимала. Женщины глупые.

Я раскрыл рот, чтобы возразить, но в этот момент в комнату нежным цветком впорхнула Милица. На ходу стаскивая пальто, она приветственно улыбнулась мне и с интересом глянула на моего подопечного.

— Добрый день, господин Драган, — кивнула она и рассмеялась, заметив, каким влюбленным взглядом на нее смотрит Йован.

— Боже, Йован, прикрой рот, — усмехнулся я, когда девчонка убежала к матери.

— Она ангел? — пробубнил он.

— Да. Все женщины – ангелы. Запомни это, дружок, — я потрепал его темные вихры, даже немного завидуя первой влюбленности, внезапно накрывшей парня с головой.

Мне так и не довелось вкусить этого чувства. Мальчишкой я был целиком и полностью поглощен спортом. Отношения с девушками завязывались и тут же развязывались от того, что все свое свободное время я оставлял в зале. Пока отец был жив, он говорил, что мое время просто не пришло. Однажды мне встретится та самая, от которой воздух в легких закончится. И вот тогда я забуду о спорте, о еде, о сне.

Отец умер от болезни, остались только мы с братом да мама. И я взял на себя роль защитника семьи. Роль отца. Я больше не хотел даже думать о любви, ведь она могла бы украсть меня у семьи, а им больше не на кого было надеяться.

Да и той самой, что вырывает сердце из груди, так и не появилось. Разное было, но не то, о чем однажды рассказал отец.

А потом все в стране стало таким шатким. Пришли немцы со своими законами, земля разделилась на два лагеря, и меня поглотила партизанская жизнь.

Помню, как в лагере после очередной стычки с врагом, ребята рассказывали о своих семьях. Кто-то доставал из-за пазухи помятую фотографию, кто-то читал стихи, восхваляющие красоту любимой. А я молчал. Я был солдатом, напрочь лишенным желания любить.

— Драган, брате, нельзя так, — смеялся один из однополчан. — Когда еще думать о любви, если не сейчас?

— Сейчас-сейчас, — хмуро вторил другой. — Смерть по пятам ходит. А после смерти любви не сыщешь.

— Кому суждено, тот и после смерти найдет свое, — шутил кто-то за моей спиной.

— Кто знает, что там после смерти, — философски отмахивался я, даже не понимая, что я чувствую: страх, неприязнь, сожаление?

Время для любви не пришло. Как и для смерти.

После первого визита в дом Елены и Мирко Йован стал регулярно наведываться в мой дом, смущая Милицу, которая, похоже, до мальчишеских ухаживаний еще не доросла. Несколько раз я просил парня немного умерить пыл, но тот и слушать не хотел. Из его легких вырывало воздух, когда эта милая девочка оказывалась рядом.

На одном из занятий, когда мы проводили внутренние соревнования, я заметил в зале юное личико соседки, пришедшей поболеть за своего кавалера. Она поздоровалась кивком, заметив мое внимание, и осталась в тени зала, стараясь не привлекать взгляды разгоряченных мальчишек. Она все-таки сдалась и доверила сердце этому мальчугану.

Йован распушил хвост и дрался, как в последний раз. Под общие овации и одобрительный свист я поднял вверх руку Йована, объявляя его чемпионом.

В тот вечер веснушчатый мальчишка, сильно возмужавший за полгода, вел хрупкую Милицу под руку, демонстрируя всем свои притязания на юное девичье сердце. И я никак не мог отделаться от назойливой тревоги, бьющей по вискам. Как оказалось, не зря

Поздней весной, когда буйное цветение охватило маленький, но густой сквер во дворе моего дома, я сидел ночью на балконе и любовался звездами. Тишину нарушил едва слышный девчачий смех, и, свесившись через перила, я увидел, как Йован помогает Милице спуститься с окна на втором этаже. Я свистнул, привлекая внимание парочки, но те, хихикая, скрылись в кустах. Если отец Милицы узнает, что дочь сбегает из дома под покровом ночи в сопровождении Йована, парнишке не сдобровать.

Я накинул легкую куртку и, с трудом преодолев лестницу, похромал в ту сторону, куда убежали дети. Внутри меня билось такое напряжение, будто, даже не подозревая ничего плохого, я уже знал, что эта ночь никогда не закончится. Мама всегда говорила, что я должен доверять чутью, но в этот раз я ковылял вперед и молился, чтобы чутье меня обмануло.

Споткнувшись о что-то в темноте, я присел и обнаружил под ботинком розовую кофточку девочки, которую Елена вязала всю зиму. Тревога уже не просто зудела — она бушевала ураганом в моей голове.

— Милица! — позвал я и тут же умолк, вслушиваясь в звуки.

Сначала все было тихо: ни хруста веток под ногами, ни стрекота сверчков. Я набрал в грудь воздуха, чтобы крикнуть снова, как неподалеку раздался жалобный крик девочки. Тревога замерла внутри. Замолчала, словно сорвалась с обрыва.

Не разбирая дороги, спотыкаясь и проклиная ногу, я устремился на ее голос и, обогнув широкий куст, увидел Йована, как ни в чем не бывало застегивающего штаны, и Милицу, лежащую на земле с задранной юбкой и окровавленными ногами. Девочка всхлипывала, не смея шелохнуться, будто ее парализовало.

Он сделал это. Надругался над девочкой, которую я знал с самого рождения. Последние хлипкие оковы, сдерживающие мой гнев, слетели. Я больше не мог прятать ненависть и боль, накопившиеся за долгие годы страданий. Я рванул мальчишку на себя. Ухватив одной рукой его короткую шею, я пригвоздил поганца к стволу дерева и сдавил его глотку, желая видеть, как глаза ползут прочь из его черепа. Тот пытался отбиваться, но, сильно уступая мне в габаритах, опыте и озлобленности, Йован быстро сдался и только пытался прохрипеть что-то.

Только я уже ничего не слышал. Огонь, застлавший разум, выжег сострадание, и я, повалив Йована на землю, накинулся сверху и бил, что было сил. Мне мерещилось лицо Николы и его мольбы о помощи, но я не мог остановиться. Ярость за то, что натворил этот ублюдок, превратила меня в монстра.

Я опустил кулаки, лишь когда осознал, что сделал. Тело Йована безжизненно обмякло подо мной, и я, отерев кровь с лица, отполз в сторону. Я не видел мертвых с тех пор, как закончилась война. Я не убивал с тех пор, как закончилась война. И вот война снова царит в моем сердце. Взрывается, горит и застилает разум.

— Я хочу домой, — прошептала Милица, робко касаясь моего плеча.

Обернувшись и заглянув в ее потускневшие серые глаза, полные боли, я вернулся в сознание. Потому что был нужен этой маленькой обесчещенной девочке.

Я подхватил ее на руки и, молча прихрамывая, понес к дому, стараясь не думать ни о том, какая жизнь теперь ждет Милицу, ни о том, как холодное тело Йована лежит в ворохе прошлогодних листьев.

Мы вышли из сквера под тусклый фонарь, одиноко охраняющий наш дом. Скрипнула дверь, и к нам навстречу выскочил отец Милицы. Следующие события я помню смутно, будто все это происходило не со мной.

Отчетливо врезались в мою память глаза Мирко, горящие той же яростью, что горели мои собственные, когда я впечатывал в землю тело мальчишки, в котором видел своего младшего брата.

— Ах ты мразь! Убью! — прокричал он, вскидывая ружье и направляя ствол на мою голову.

Что видел несчастный отец? Меня, покрытого алыми пятнами, и свою дочь - в слезах и крови по ногам.

Я молчал. И Милица молчала, глядя на отца стеклянным взглядом. А дальше выстрел разорвал неестественную тишину и унес меня в кромешную тьму.

И все же интересно, что там после смерти

Глава 3. Ника

За свою жизнь я не раз думала о смерти в разных ее ипостасях. Она приходила ко мне как спаситель, как средство избавления от проблем, кажущихся нерешаемыми. В другой раз являлась страхом, укрывающим тело дрожью посреди холодной ночи в пустой квартире. Нет, смерть не многолика, как многим может показаться. Так казалось и мне, пока я не осознала ее суть. У смерти одно лицо – твое собственное.

В нашей природе противопоставлять друг другу жизнь и смерть, не давая себе шанса взглянуть на эти процессы иначе. Жизнь и смерть исходят одна из другой, как рассвет нового дня приходит после долгой ночи.

Где—то глубоко внутри я ждала этой встречи, надеясь, что смогу, наконец, получить ответы на вопросы. Вспышка – и ты по ту сторону мира, о котором мог только размышлять, пытаясь уснуть очередной бессонной ночью.

Как бы я ни старалась почувствовать хоть что—то – тщетно. Может, так оно и происходит? После смерти живет только душа, и мое тело так и останется холодным трупом лежать на столе морга, пока кто—то не опознает в нем меня, Веронику Волошину, двадцати пяти лет? Надеюсь, лицо не сильно пострадало. Не хочу, чтобы меня хоронили с носом на месте уха.

Кажется, чувство юмора не умирает. Слава тебе, боже. Есть ты или нет.

— Я же вижу, что ты уже перешла, — незнакомый мужской голос раздался над самой моей головой.

И тут я поняла, что все еще нахожусь в телесной оболочке. По конечностям побежал импульс, пробуждая тело. Я не ощущала боли после удара. Напротив, меня окутала легкость.

— Ника, — снова позвал голос.

Разрядом по моему телу пролетела энергия и, будто по щелчку, я широко раскрыла глаза.

Надо мной раскинулось бескрайнее ночное небо, пестрящее несметным богатством звезд. Не шевелясь, я смотрела вверх, жадно впитывая памятью этот момент. Когда меня спросят, каково это – быть по ту сторону жизни, я закрою глаза, вспомню это чудесное небо и, может быть, не премину возможностью блеснуть развитой фантазией и приукрашу. Расскажу, что бог звал меня по имени, а я ответила, что должна жить. Хотя бы ради того, чтобы встретить мужчину своей мечты и выложить с ним счастливое фото в социальные сети. Вот Артем подавится. Нет—нет, что за мысли. Я спокойна, я хочу жить ради себя.

Неожиданно обзор перекрыло довольное лицо, обрамленное длинными волнами русых волос.

— Привет! — парень обнажил в улыбке белые зубы, — меня Леша зовут.

Новый знакомый протянул мне руку, помогая встать. Увиденное вокруг заставило меня громко рассмеяться, потом расплакаться и только после этого перейти к более или менее адекватному анализу происходящего.

Я стояла на огромной мраморной плите, расходящейся в разные стороны на расстояние, которое неподвластно моему сознанию. С выверенной точностью на одинаковой дистанции друг от друга вверх уносились белоснежные колоны, мерцающие перламутром в лунном свете.

Луна была так близко, будто я Гагарин, и мы, как старые друзья, договорились встретиться в этом самом месте. Если бы так, то это самое прекрасное место, в котором я когда—либо была.

У многих перехватывает дух на море от осознания своем никчемности в сравнении с масштабом бесконечного морского простора. Должна признаться, стоя на плите посреди звездного неба и практически имея возможность закинуть лассо на луну и притянуть ее к себе, я вдруг поняла, что море – лишь капля, а то, что я чувствовала когда—то на палубе корабля, рассекающего Средиземные волны – было чем—то детским и переоцененным.

— Это все придумал мой мозг? — ошарашенно пробормотала я, постепенно начиная ощущать отпавшую нижнюю челюсть.

Мой новоявленный спутник все это время находился немного поодаль, давая мне пространство. Хотя о чем я, тут пространства хватит настолько, что в Китае могут смело рожать еще детей.

Услышав мой голос, Леша оживился и в один прыжок подскочил ко мне.

— Это не выдумка, — гордо произнес он. — Все, что ты видишь, так же реально, как татуировка, которую ты сделала на ребрах в 16 лет и о которой до сих пор не знает твоя мама.

— Эй! — я возмущенно ткнула его в плечо. — Это же интимно, откуда ты знаешь?

— Я о тебе все знаю, — на губах парня почему—то погасла его лучезарная улыбка, и мне показалось, что по полу повеяло холодком.

— Я умерла? — я выпалила это до того, как сознание успело додумать саму мысль. Мне захотелось усмехнуться собственной глупости и самой же опровергнуть сказанное, но сожалеющий взгляд Леши остановил меня.

Он знал, что я все поняла, и только что—то внутри меня самой боролось с мыслью о том, что все кончилось.

— Все только начинается, — на губах парня мелькнула подбадривающая улыбка.

Я скрестила руки на груди и недоверчиво огляделась.

— Это чистилище? Рай? Может быть, ад? Если это ад, то где мой котел? — дамбу сарказма прорвало. Вот ведь поистине неубиваемое качество.

— Почему ты думаешь, что достойна лишь ада? — напряжение между нами спало. Леша снова широко улыбался.

— Разве девочки с татуировками попадают в рай?

— Пожалуй, только особенные, — загадочный голос проник в мою голову, и тут меня осенило – именно Леша был тем человеком, шагнувшим на дорогу под автомобиль. Именно его я пыталась спасти.

— Но как ты — в растерянности я не могла подобрать слов.

Леша присел, скрестив по—турецки ноги. Я опустилась вниз рядом с ним.

— Я умер там семь лет назад, — тихо произнес он, — но я не знал, что ты видишь меня.

— Так почему же я тебя все-таки видела?

— Потому что ты особенная. Покопайся в памяти, ты видела много странного на своем пути.

Я согласно кивнула, хоть мне и казалось, что встречать странности – это не привилегия, а некий антидар.

— Все эти люди были мертвы? Я медиум? – осторожно предположила я.

Из памяти выплыло очень далекое воспоминание моей первой и последней встречи с гадалкой, один только вид которой нашептывал о тесной связи с потусторонними мирами. За что я отдала ей пять сотен, если она не смогла предсказать мне мою особенную участь и смерть в толстовке бывшего? Шарлатанка.

— Нет, ты не медиум, — Леша подавил смешок и тут же торжественно добавил: Ты Ангел.

Я поджала губы и, склонив голову набок, с сомнением посмотрела на кудрявого товарища.

— Крылья прилагаются? – я попыталась пошутить, что, кажется, немного задело Лешу.

Он закатил глаза.

— Я серьезно! Я слышал, как о твоей душе говорили. Тебя ждет Ангельский орден. Кому-то для этого приходится учиться, — судя по тону, он имел в виду себя. — А ты, видимо, родилась с этим даром, раз мои наставники так ждали тебя. Это твое предназначение. Разве ты никогда не обращала внимания, как к тебе притягиваются люди, как часто ты слышишь «спасибо», как даришь кому-то свет?

Я задумалась. Меня еще не до конца пробрала мысль о том, что я умерла. Представить себя Ангелом после всего этого не так просто, как кажется.

Да и я не то что бы дарила людям свет. Скорее могла указать на их косяки и дать волшебного пинка, который впоследствии приводил их к более светлой полосе в жизни. Но со своей собственной жизнью я не справилась.

— Что это значит? – с покорностью в голосе я обратилась к новому другу.

Он кивнул на поверхность плиты, на которой мы сидели. То, что до этого казалось мне просто орнаментом, вдруг ожило и превратилось в миллионы картинок, разбитых на равные квадраты. Каждый квадрат таил в себе не понятный мне набор символов и переплетающихся нитей. Символы двигались, будто это нечто живое и творящееся прямо сейчас.

— Место, где мы находимся – Зал Судеб. Эти рисунки – судьбы людей, – пояснил Леша.

— Значит все заранее предрешено? — как и многие, я часто задавалась вопросом, есть ли судьба или жизнь строится так, как мы ей прикажем.

— Если бы все было продумано заранее, пропал бы смысл самой жизни. – Леша ткнул пальцем в квадрат, рисунок в котором пульсировал, толкая золотистые нити от одного угла к другому. — Вот тут сейчас происходит что-то очень напряженное, видишь?

На коленях я подползла ближе к этому квадрату.

— Но как понять, что именно?

Леша немного смутился и, не глядя на меня, пробормотал:

— Этому не учат на курсе Ангелов.

— Курс Ангелов? — я не сдержала сдавленный смешок. — Серьезно? И тут без высшего образования никак?

— К сожалению, не все рождаются такими, как ты, — без тени обиды ответил парень.

Я еще раз осмотрела квадрат, стараясь разглядеть в нем хоть какой-то смысл.

— Я ничего не понимаю, — сдалась я.

— Наверное, нужно время. Земная жизнь немного притупила твои способности, — он снова широко улыбнулся.

— Что дальше? Я отправлюсь на войну спасать жертв чьих-то политических амбиций?

— Мне нравится твоя готовность, только ты еще не все закончила.

Где-то внутри я ощутила тяжесть, будто боль от удара только сейчас настигла меня. Лучше бы это был тот удар.

— Ты должна попрощаться со своей земной жизнью, — голос Леши раздался в моей голове, хотя парень не раскрывал рта.

— Мы общаемся мыслями, — скептически подытожила я.

Настроение стремительно портилось. Наверное, виной всему то, что я начала терять ощущение того, что это все – лишь сон, а я, поцарапанная и, может быть, даже с переломами, лежу на больничной койке. По правую руку сидит мама, как всегда бледная и встревоженная. В коридоре мельтешат врачи и медсестры, на стуле сидит Артем, сожалеющий об измене и ожидающий моего возвращения из страны Наркозии, чтобы покаяться и вернуть все на свои места.

— Пойдем со мной, — Леша поднялся и протянул мне руку.

Держась за руки, мы направились к краю платформы.

— Мы прыгнем вниз? – я с недоверием осмотрелась.

Не успела я получить ответ от сопровождающего, как перед нами выросла стена с массивной деревянной дверью. Мы остановились. Камень с моих плеч свалился – прыгать, к счастью, не придется. Никаких ангельских крыльев я пока не ощущаю.

— Там впереди Зал Пороков. Подумай о своих, — посоветовал Леша.

С интересом изучая резную поверхность двери, я поймала себя на мысли, что все здесь устроено по-детски логично. На двери то ли скалился, то ли улыбался удивительной работы лис.