Дарья Елкина Лифия

Воссоединение.

Арен открыл глаза.

Первое, что он почувствовал, был голод. Зверский, нестерпимый, выворачивающий внутренности голод, какого он не испытывал, кажется, никогда в жизни. В горле пересохло, губы потрескались, но желудок требовал еды с такой настойчивостью, что генерал едва не рассмеялся.

Он попытался приподняться на локтях, и тело тут же отозвалось вспышкой боли. Раны — и на ноге, и на груди — напомнили о себе разом, острые, пульсирующие, но уже не такие, как вчера. Вчера была агония. Сегодня просто боль.

— Слава Великой, — прохрипел он, падая обратно на плащ. — Я жив.

Рогар, сидевший рядом и полировавший меч, вздрогнул от неожиданности. Его лицо, вдруг осветилось такой неприкрытой, мальчишеской радостью, что Корвин, возившийся с котелком, замер с ложкой в руке.

— Арен! — наёмник отбросил меч в сторону, даже не заметив этого. — Ты очнулся! Ты действительно жив!

— Тише, тише, — Арен поморщился, но глаза его смеялись. — Не кричи так. Я только что проснулся, а ты уже хочешь, чтобы я оглох?

Рогар опустился на колени рядом с ним, схватил его за руку, сжал — и вдруг, совершенно неожиданно для самого себя, рассмеялся. Смех у него был хрипловатый, лающий.

— Ты живой, — повторил он, словно всё ещё не веря. — Я думал… я боялся… Арен, ты даже не представляешь…

— Представляю, — Арен слабо сжал его ладонь в ответ.

Рогар смутился. Наёмник с сомнительным прошлым, завсегдатай игорных домов, человек, который не раз и не два брался за грязную работу, если за неё хорошо платили. Он должен был быть циничным, жёстким, лишённым сантиментов. Но сейчас, глядя на ожившего Арена, он не мог — да и не хотел — скрывать, что счастлив. Просто счастлив, как ребёнок, нашедший потерянного друга. Или как воин, который думал, что потерял командира, и вдруг понял, что он жив.

— Есть хочешь? — спросил он, внезапно становясь деловитым. — У нас осталась похлёбка. И лепёшки. Корвин, он есть хочет! Дай ему похлёбки!

— Я слышу, — Лекарь подошёл с миской в руках. — Не кричи. Генералу нужен покой, а не твои вопли.

— Я не воплю, — Рогар взял миску и осторожно, почти благоговейно поднёс её к губам Арена. — Пей. Осторожно.

Арен сделал глоток, другой, третий. Похлёбка была жиденькая, почти пустая, но ему она показалась вкуснее всего, что он когда-либо ел. Он пил и чувствовал, как тепло разливается по телу, как оживают замёрзшие конечности, как возвращается жизнь.

— Ты кормишь меня с ложечки, — заметил он, усмехнувшись. — Как младенца.

— Сейчас ты и есть младенец, — буркнул Рогар, но улыбка на его лице не гасла. — Лежи и пей.

— Слушаюсь.

Принц Брон сидел в стороне, обхватив колени руками, и смотрел на эту сцену с непонятным, щемящим чувством. Он должен был радоваться — Арен жив, это же чудо, все так этого ждали. Но радость не приходила. Вместо неё внутри ворочалось что-то тёмное, липкое, похожее на зависть и тоску одновременно. Эти люди были связаны чем-то, чего он не понимал. Они заботились друг о друге. Они были готовы умереть друг за друга, улыбались и смеялись, хотя вокруг была пустыня, смерть и война. А он сидел в стороне и не мог разделить их тепла.

Сон не выходил у него из головы. Вернее, сны. Ему вообще часто снились странные сны — он привык к ним, как привыкают к хронической болезни. Но чаще всего ему снился Жерар из Элейма. Сны были яркими, живыми, почти осязаемыми — и после них реальность казалась блёклой, пустой, бессмысленной.

Сегодня ему снился не Жерар. Ему снился Лу Кри. Но ощущение было тем же — словно кто-то или что-то пыталось ему что-то сказать, а он не мог разобрать слов.

Он потёр виски, прогоняя остатки сна. Бесполезно. Картинка стояла перед глазами: молодая женщина в плаще, серебристый свет, слова о феях и мёртвых магах. И советник Лу — молодой, тёмноволосый.

«Почему мне снятся чужие воспоминания?» — подумал Брон, но вслух ничего не сказал.

А потом на горизонте появилась фигура.

Сначала это была просто точка — тёмная, едва различимая в мареве нагретого воздуха. Рогар заметил её первым и тут же напрягся, потянулся к мечу. Но уже через несколько мгновений его лицо разгладилось, и он издал короткий смешок.

— Только гляньте, — сказал он. — Это не ваш великан?

Точка росла, обретала очертания, и вот уже можно было разглядеть огромную, почти двухметровую фигуру, широкие плечи, тяжёлую поступь. Золок шагал по пескам так, словно это была не пустыня, а дворцовая мостовая, — уверенно, мощно, размашисто. Его лицо сияло. Он улыбался — широко, открыто, так, как улыбаются люди, у которых всё получилось.

Он почти бегом преодолел последние метры и уже собирался заключить генерала в свои медвежьи объятия, но осёкся, увидев, в каком состоянии тот находится. Улыбка сползла с его лица мгновенно, как краска под дождём. Он замер, разглядывая зашитую, перевязанную ногу, чёрные нити швов на груди, бледное, осунувшееся лицо друга.

— Что случилось? — голос его упал до шёпота. — Арен… кто это сделал?

— Чудовище, — ответил Рогар, опередив генерала. — В подземелье. Там была тварь, которая видимо охраняла сокровища, и напала на нас.

— Чудовище? — Золок перевёл взгляд на Брона.

— Я ничего о нем не знал.

— Потом, — прервал его Арен. Голос генерала был слабым, но твёрдым. — Потом разберёмся. Золок, не стой столбом. Сядь. Расскажи, что у тебя.

Генерал медленно опустился на песок. Вся его радость куда-то испарилась, сменившись глубокой тревогой. Он смотрел на Арена и не мог отвести взгляда от ран — от этих грубых, неуклюжих швов, от почерневших краёв, от бледности, которая всё ещё не сошла с лица генерала.

— Я должен был быть здесь, — сказал он глухо.

— Ты должен был быть там, где ты был, — Арен поморщился, поправляя повязку на груди. Рассказывай.

Золок вздохнул. Он долго молчал, собираясь с мыслями, и наконец заговорил — тихо, медленно, словно каждое слово давалось ему с трудом.

— Я был на Пепельной границе по поручение советника, этот старый плут солгал мне и отправил завоевывать трон Альзахара. Наверное сейчас не время, но моя настоящая фамилия Альтаир.

— Альтаир? — Арен приподнял бровь. — Ты? Князь Пепельной границы? Великая, у меня в друзьях целый князь, а я и не знал.

— Я сам был уверен, что потерял свой шанс на правление после того, как меня забрали в Аэлорию, — Золок криво усмехнулся. — А теперь, — он развёл руками, — теперь мне говорят, что я должен править.

— Должен, — кивнул Арен. — Но, судя по твоему лицу, что-то пошло не так.

— Всё пошло не так! — Золок ударил кулаком по песку. — Я приехал в Альзахар. Красивый и жестокий город, если не считать пепла, который сыплется с неба круглые сутки. Знатные семьи ненавидят Вэллу и ее наемников, которые терроризируют народ, но терпят. Я думал — они примут меня. Я законный наследник. И что? Две недели я обивал пороги, рассылал приглашения. И тогда я решил: если они не хотят видеть во мне законного правителя, они увидят во мне тирана. Я сделаю то же, что сделала Вэлла. Я стану таким же узурпатором, как она. Я уверен, что смогу помочь этим людям и защитить их от Ферии. Я смогу дать им то, чего они не имеют сейчас: порядок, безопасность, закон. Вэлле плевать на жителей, мне же нет.

Он замолчал. Молчание затянулось.

Арен смотрел на него долгим, изучающим взглядом. Потом медленно, морщась от боли, протянул руку и положил ладонь на плечо друга.

— Ты дурак, Золок, — сказал он.

— Почему?

— Дурак, — повторил Арен, и на его губах мелькнула слабая, но тёплая улыбка. — Но дурак благородный.

Золок открыл рот, чтобы возразить, но Арен уже продолжал:

— Ты говоришь, что станешь тираном и захватишь власть силой. Но посмотри на себя. Тиран не хочет помогать людям, жертвуя при этом своей репутацией. Тиран не переживает из-за того, что знатные семьи его не приняли.

— Я переживаю не из-за себя, — буркнул Золок. — Я переживаю из-за Лифии. У нас война, а Лу Кри ждёт меня, а я…

— Лу подождёт, — Арен махнул рукой и тут же поморщился от боли. — Этот старый лис умеет ждать.

— Все планы Вориана провалились. Остался только один путь — сила.

— Вориан? — Арен оживился. — Ты говорил со слепым звездочетом?

— Ты его знаешь?

— Маркус рассказывал. Давно, когда я ещё был мальчишкой. Вэриан — не просто звездочёт, он один из последних, кто помнит старые обычаи Пепельных земель. Если он что-то тебе советовал, к этому стоит прислушаться.

Золок нахмурился.

— Его советы ни к чему не привели. Четыре плана — и все провалились. Теперь он предлагает мне идти в жерло вулкана. Говорит, что есть какой-то Закон Испытания Огнём. И если я войду в Огненное Сердце и вернусь живым, никто не посмеет отрицать моё право на трон. Но, Арен, это безумие. Вулкан активен. Он извергает пепел уже двести лет. Как я войду в жерло и выйду живым?

— Видимо слепец все же безумен.

Рогар, наблюдавший за ними с улыбкой, протянул миску с похлёбкой. Корвин добавил лепёшку. Золоку представили лекаря и перечислили все его заслуги, поговорив, друзья убедили Корвина идти с ними.

Брон сидел в стороне и молча смотрел, как эти странные люди — генерал, наёмник, лекарь, князь — смеются, подкалывают друг друга, перебрасываются шутками и всерьёз обсуждают, сколько именно бочек вина они выпьют, когда всё это закончится.

Ему было неуютно и тепло одновременно. Он не понимал, как эти два чувства уживаются в нем.

Они шли уже второй день без воды.

Пустыня не знала пощады. Солнце висело над головой, как раскалённый медный щит, и воздух дрожал, плавился, струился над песком призрачными волнами. Губы потрескались и кровоточили. Языки распухли и стали шершавыми, как наждак. Глотать было нечего — слюна давно исчезла, оставив во рту горький, металлический привкус. Даже говорить стало трудно: каждое слово царапало горло, как сухой песок.

Лошади страдали больше всех. Та, что везла золото, начала хрипеть ещё на рассвете. Её бока тяжело вздымались, с губ свисала густая желтоватая пена, а глаза закатились, обнажив кроваво-красные прожилки. Рогар шёл рядом, держа её под уздцы, и тихо разговаривал с ней — не словами даже, а каким-то низким, успокаивающим ворчанием, какое обычно используют конюхи. Наёмник не мог спокойно смотреть на страдания животного.

— Потерпи, девочка, — бормотал он. — Ещё немного.

Лошадь косила на него налитым кровью глазом и продолжала идти. Она верила ему, или просто не умела сдаваться.

Арен ехал впереди. Он держался в седле из последних сил — бледный, с заострившимися скулами и тёмными кругами под глазами. Его раны, наспех зашитые Корвином в пустыне, ныли и пульсировали при каждом шаге лошади. Левая нога, разорванная когтями чудовища, онемела и не слушалась. Грудь горела огнём — там, где скальпель Корвина вырезал ядовитую плоть, теперь натягивались грубые швы. Но генерал не жаловался. Он смотрел вперёд, на горизонт, где уже проступали очертания предгорий, и думал о том, что должен доехать. Должен. Потому что если он не доедет — всё будет зря.

Принц Брон ехал на второй лошади. Он тоже молчал, но его молчание было другим — тяжёлым, угрюмым, полным невысказанных мыслей. Сон не отпускал его, он не понимал, зачем ему приснилось это. Все свободное время он думал о своих снах и не понимал, почему Лу Кри, стал вдруг частью его сновидений. Но где-то глубоко внутри зрело странное, тревожное предчувствие: шахты — это начало. Начало чего-то огромного. Чего-то, что изменит всё.

Золок шёл пешком во главе отряда. Его огромная фигура, возвышавшаяся над всеми, была видна издалека. На его плече висел мешок с золотом — он настоял на том, чтобы нести часть груза самому, облегчая ношу лошади. Великан шагал размеренно, упрямо, и его лицо, обветренное и обожжённое солнцем, выражало мрачную решимость. Он думал о Вэлле, и о черной сотне. Ведь если он не победит, то наемники будут подчиняться не ему.

Корвин плёлся в хвосте отряда, опираясь на посох. Старый лекарь был худ и жилист, как высушенный пустыней корень, но держался на удивление бодро. Его сумка болталась на плече, и он то и дело поправлял её, проверяя, не развязались ли ремни. В сумке лежали остатки бинтов, несколько склянок с отварами, иглы, нитки и скальпель — тот самый, которым он вырезал яд из груди Арена. Сейчас эти инструменты казались бесполезными: от жажды не спасёт скальпель, от солнечного удара не поможет игла. Но Корвин знал — они понадобятся позже. Когда доберутся до шахт и начнётся настоящая война.

Старый колодец, на который рассчитывали путники, оказался пересохшим — только сухая, потрескавшаяся глина на дне да горсть мёртвых насекомых. С тех пор они не встретили ни одного источника. Ни ручья. Ни даже намёка на влагу.

И тогда они запели.

Первым начал Золок. Его низкий, грудной голос, похожий на гул далёкого горна, разорвал тишину пустыни неожиданно и властно. Он пел старую лифийскую балладу — ту, что знал с детства. О воине, который шёл через пустыню, чтобы спасти свой народ, и не сдался, даже когда всё было потеряно.

— Вставай, о воин, заря занялась, — выводил Золок, и его голос плыл над песками, как дым над костром. — Вставай, о воин, труба протрубила…

Рогар подхватил вторым. Его голос был тише, хрипловатый, с надтреснутыми нотками — голос человека, который много курил и говорил, — но он звучал удивительно чисто. Наёмник знал эту балладу. Когда-то, в другой жизни, до игорных домов, кровавых контрактов и рабства её пела ему мать. Он почти забыл слова, но сейчас они вернулись — сами, неожиданно, как возвращаются старые друзья.

— Щит его крепок, и меч его остр, — пел Рогар, и его рука, державшая поводья, чуть дрожала. — В сердце его — справедливость всех звезд…

Корвин присоединился третьим. Его старческий, дребезжащий тенор звучал неуверенно, но искренне. Он не помнил всех слов и там, где забывал, просто мычал мелодию, покачивая головой в такт.

Арен слушал. Его голос ещё не восстановился после ранения, он не мог петь, но его губы беззвучно шевелились, повторяя знакомые с детства слова. Он помнил эту балладу. Её пел Маркус. Старый генерал часто напевал её по вечерам, когда они сидели у костра после долгого перехода. «В сердце его — справедливость всех звезд», — повторял Маркус, и его глаза, выцветшие от времени, на мгновение становились молодыми. Теперь Маркус был мёртв. Но его песня жила.

Брон не знал слов. Он вообще не знал лифийских песен — при дворе отца их не пели. Но мелодия была простой, тягучей, почти гипнотической, и он вдруг поймал себя на том, что начинает подпевать — тихо, неуверенно, боясь сфальшивить. Он не понимал, о чём поёт. Но это было не важно. Важно было то, что песня объединяла их — таких разных и непохожих, но идущих к одной цели.

— И когда ночь опустилась на дол, — гремел Золок, и его голос разносился далеко над пустыней, — он не склонил головы пред бедою!

— И когда смерть подошла на порог, — вторил Рогар, и в его голосе слышалась странная, горькая радость, — он улыбнулся и принял их бой!

Песня закончилась. Тишина вернулась — но теперь она была другой. Не гнетущей, не страшной, а какой-то… наполненной. Словно сама пустыня прислушалась к ним и решила дать им шанс.

Они продолжали идти.

К вечеру пустыня начала меняться. Пески уступали место каменистым равнинам, поросшим редким, колючим кустарником. На горизонте поднимались холмы — сначала низкие, сглаженные временем, потом всё выше и круче. Где-то там, за этими холмами, лежали шахты. Лу Кри ждал их.

— Смотрите, — Рогар вдруг остановился и указал вперёд. — Дым.

Действительно: над одним из холмов поднималась тонкая струйка дыма — почти прозрачная, едва заметная в сумеречном свете, но настоящая. Не мираж. Костёр. А значит — люди. А значит — вода.

— Дошли, — выдохнул Корвин. — Хвала Великой, дошли.

Лошади, почуявшие близость жилья, пошли быстрее. Даже та, что везла золото, подняла голову и зашагала бодрее, словно забыв о жажде. Люди тоже оживились. Золок, не сбавляя шага, запел снова — на этот раз короткую победную строфу из той же баллады. Рогар подхватил.

Арен улыбнулся.

— Вот видишь, — сказал он, обращаясь к Брону. — Мы дошли.

— Я и не сомневался, — ответил принц. И это была почти правда. Почти.

Лагерь открылся перед ними внезапно — как всегда бывает в горах, когда за очередным поворотом вдруг обнаруживается то, что было скрыто скалами. Палатки, костры, повозки. Солдаты в лифийской форме. Коновязь с лошадьми.

И навстречу им, от главной палатки, уже шёл Лу Кри.

Советник был невысок, сухощав, седые волосы отросли. Но двигался он с той спокойной, уверенной грацией, которая выдавала человека, привыкшего командовать. Его серые глаза оглядели прибывших — уставших, измученных жаждой.

— Вы добрались, — сказал он вместо приветствия. Его голос был тих и ровен, но в нём слышалось облегчение. — Я уже начал думать, что пустыня вас не отпустит.

— Она пыталась, — ответил Золок. — Но мы спели балладу и она передумала.

Лу Кри чуть приподнял бровь — единственное проявление удивления, которое он себе позволил.

— Какую?

— О воине и звездах.

— Хорошая песня, — кивнул советник. — Её пели ещё при первых королях Лифии. Говорят, она обладает силой. Но это, конечно, легенда.

— Сегодня легенда сработала, — сказал Рогар.

Советник ничего не ответил. Он перевёл взгляд на Арена, и в его серых глазах мелькнула тревога.

— Генерал, вы выглядите… честно говоря, вы выглядите ужасно. Как он? — обратился советник к путникам.

— Плох, — честно ответил лекарь. — Но жив и это главное. Ему нужен покой, вода и нормальная еда. И ещё раз покой. Месяца два покоя. Если вы не против, я займусь лечением. Меня зовут Корвин и я лекарь.

Советник долго и оценивающе всматривался в лица лекаря.

— Воды! Еды! Лекаря к генералу! — он отдавал распоряжения быстро, чётко, не повышая голоса, и солдаты бросались исполнять. — Золок, золото — в мою палатку. Будем считать и готовить. Солдаты хотят набить желудки досыта и идти в бой, с прочными клинками.

После этого путники разошлись, но лишь для того, что бы через какое-то время снова увидеться. А Арена принесли на совет вопреки всем протестам Корвина.

— Вы с ума сошли, генерал, — кипятился старый лекарь, пока двое молодых помощников усаживали Арена в кресло, предусмотрительно принесённое в штабную палатку. — У вас швы разойдутся, либо начнется воспаление! Вам лежать надо, а не в советах сидеть!

— Я полежу после совета, — спокойно ответил Арен, морщась от боли при каждом движении. — Дайте мне хотя бы подушку под спину.

— Подушку! — Корвин всплеснул руками. — Вы слышите? Подушку ему! А то, что через час вы будете лежать с разошедшимися швами и температурой — это вас не волнует?

— Волнует, — Арен на мгновение прикрыл глаза, переводя дыхание, пока молодой лекарь поправлял подушку у него за спиной. — Но если я не узнаю, что происходит, меня будет волновать ещё больше. А волнение, Корвин, для ран тоже вредно. Так что выбирай.

Корвин плюнул, махнул рукой и отошёл к стене, всем своим видом выражая крайнее неодобрение. Советник же приказал лекарю выйти.

Штабная палатка была тесной, но уютной. Факелы на столбах отбрасывали дрожащий свет на стены, на грубый деревянный стол, на карту Лифии, расстеленную во всю длину. Карта была исчеркана пометками: красные крестики обозначали позиции ферийских войск, синие кружки — лифийские отряды, рассыпанные по стране, как зёрна. Зелёными стрелками Лу Кри отметил маршруты подкреплений, которые ещё шли к шахтам.

За столом собрались все. Лу Кри сидел во главе, собранный, с неизменным выражением лица, которое ничего не выдавало. Его серые глаза перебегали с карты на лица генералов и обратно. Золок стоял напротив, огромный и мрачный, как скала. Братья Несс сидели рядом — Ирен, взволнованно постукивавший пальцами по столу, и Марен, молчаливый и бесстрастный, как всегда. Рогар, по рекомендации Арена присутствовал на совете и занял место у входа, скрестив руки на груди.

И теперь Арен сидел среди них — бледный, закутанный в одеяло до пояса, но с прямой спиной и ясным взглядом. И никто не осмеливался сказать ему, чтобы он ушёл, даже советник.

— Начнем, — сказал Лу, убедившись, что все расселись. — Арен, ты уверен, что хочешь здесь быть? Выглядишь дох…

— Как человек, которого переехала телега, — закончил за него Арен. — Я знаю. Продолжайте.

— Хорошо, — Лу Кри не стал спорить. — У нас есть новости. Хорошие и плохие. С хороших. За последнюю неделю к шахтам прибыли ещё три сотни солдат. Маленькими отрядами, как мы и планировали. Если всё пойдёт хорошо, через месяц у нас будет двадцать тысяч с половиной регулярных войск.

— Вэлла здесь? — спросил Золок.

— Здесь, — Лу Кри кивнул. — Разместилась в восточном тоннеле. И ждёт встречи с тобой.

— Я встречусь с ней завтра утром, — Золок сжал кулаки. — Обсудим условия.

— Обсудите, — согласился советник. — Но будьте осторожны. Вэлла — не глупая женщина. Она удерживает власть годы, и это не случайно.

— Я знаю, — Золок помолчал, потом добавил: — Знатные семьи Пепельной границы подписали документ. Признаюсь, не без угроз, я не политик Лу, я воин и вот он. — Он выложил на стол сложенный пергамент с тремя печатями: домов Вэйн, Мор и Каэлен. — Я — законный наследник Пепельного трона. По крайней мере, на бумаге.

Братья Несс переглянулись. Ирен присвистнул.

— Ты — князь? — спросил он, и в его голосе смешались удивление, гордость и мальчишеское веселье. — Золок, ты — князь?! Я знаю тебя десять лет, и всё это время ты молчал?

— Я не хотел никому об этом говорить, — признался Золок.

— А теперь?

— А теперь пришлось. — Золок усмехнулся.

Марен, как всегда, ничего не сказал. Но его серые глаза потеплели, а уголки губ едва заметно дрогнули вверх. Этого было достаточно.

— Вэлла так просто не отдаст тебе главенствование, — заметил Лу Кри.

— Не отдаст. Поэтому я готовлюсь к битве.

— Ты уверен, что победишь?

— Я генерал Лифии, — повторил Золок фразу, которую привык говорить, в плохие времена. — Если я не справлюсь с одной узурпаторшей, грош мне цена.

— Хорошо, — Лу Кри кивнул. — Теперь о плохих новостях.

Он обвёл взглядом собравшихся.

— Ферия укрепилась в Аэлории. По последним данным разведки, в городе размещено не меньше десяти тысяч солдат. Пехота, конница, артиллерия. Северные стены полностью восстановлены. Южные — частично. Кроме того, за городскими воротами расположились лагерем варварские племена. Северяне. Их около трёх тысяч. Дикие, недисциплинированные, но свирепые. Они грабят окрестные деревни и жгут поля. Аэлория теперь служит логовом для мародёров.

В штабе повисла тишина. Ирен сжал кулаки так, что костяшки побелели. Марен нахмурился — а это, для него, было равносильно вспышке ярости.

— Сколько у нас времени? — спросил Арен.

— Два месяца, — ответил Лу. — Может быть, чуть больше. Ферийцы знают, где мы находимся, но бояться из-за черной сотни. По всюду ходят их шпионы. Через два месяца мы выступаем на Аэлорию.

— Два месяца, — Арен задумчиво кивнул. — Я буду готов и я буду осторожен, — добавил Арен. — Я не собираюсь бросаться в самое пекло. Но я должен быть там.