Дарья Елкина Лифия

Последний рывок.

Альзахар был раной — глубокой, застарелой, врезанной в склон вулкана, который местные называли Огненным Сердцем, а чужаки — Чёрной горой, либо просто пепельным перевалом. Город, а точнее его главная часть, которую и называли Альзахаром рос не вширь, а вверх, цепляясь за базальтовые уступы, словно плющ за старую стену. Улицы здесь не прокладывали — их выдалбливали в застывшей лаве, расширяли, соединяли лестницами, мостами, переходами, пока не получился лабиринт, в котором чужаки терялись за считанные минуты.

Здания Альзахара были высокими и узкими, стиснутыми боками, как книги на полке безумного библиотекаря. Каждое строение венчал шпиль — острый, точно игла, увенчанный то каменным цветком, то фигурой зверя, то знаком древнего рода. Фасады украшала резьба — замысловатая, утомительно подробная: спирали, изображавшие дым, поднимающийся к небу; языки пламени, застывшие в камне; звёзды, которые в Альзахаре видели редко, но помнили всегда. Окна были узкими, забранными коваными решётками, и за каждым окном горел огонь — не для тепла, а для света. В Альзахаре никогда не было по-настоящему темно, но и по-настоящему светло. Город жил в вечных сумерках, в дрожащем мареве тысяч свечей и масляных ламп.

Пепел был везде. Он лежал на мостовых серым ковром, заглушавшим шаги; он оседал на плечах статуй, что стояли на перекрёстках — древних правителей и забытых божеств, чьи имена уже никто не помнил; он забивался в складки одежды прохожих, в лёгкие, в волосы. Местные давно привыкли. Они ходили в плотных плащах с капюшонами и дышали через ткань, и пепел стал частью их жизни — такой же неизбежной, как дыхание, как сердцебиение, как медленное угасание их мира. Говорили, что когда Огненное Сердце спит, пепел — это его сны. Тяжёлые, мрачные, бесконечные сны о давно ушедших временах.

Золок шагал по улице Молчаливых Башен — одной из главных артерий города, ведущей от главной резиденции к Храму Пепла. Она была пустынна в этот час. Лишь изредка попадались прохожие — закутанные в серое фигуры, скользящие вдоль стен, как тени. Никто не смотрел на него.

Он был один. Совершенно, оглушительно один — огромный человек в чужом городе, который когда-то должен был стать его домом.

Мысли его текли тяжело, вязко, как лава, остывающая на склоне. Он думал о том, что план провалился. Они с Ворианом всё рассчитали: звездочёт сегодня должен был устроить ему тайную встречу с тремя влиятельными семьями . В нейтральном месте, в катакомбах под Храмом Пепла. На этот раз Вориан поклялся, что звёзды благоприятствуют, ведь это предки дают знак, что все пройдет как надо.

Вместо них пришёл посыльный — мальчишка лет двенадцати, который дрожащим голосом сообщил, что «господа не заинтересованы в беседе с незаконнорожденным, чьё имя не внесено в книгу родов». И ушёл, не дожидаясь ответа. Золок простоял три часа, глядя на пламя свечи и слушая, как Вориан бормочет что-то о непредвиденных помехах в движении небесных тел. Потом развернулся и вышел, не сказав ни слова.

И теперь он шёл по улице, и каждый шаг отдавался в висках глухой, пульсирующей злобой.

— Проклятый советник, — пробормотал он себе под нос. — Старый хитрый лис. Ты же знал, что так будет. Знал, что они не примут меня. Зачем послал без плана?

Он остановился у фонтана — старого, давно пересохшего, украшенного статуей женщины с кувшином. Из кувшина когда-то текла вода, а теперь только пепел сыпался тонкой струйкой, словно сама земля смеялась над теми, кто искал здесь жизнь. Золок поднял голову и посмотрел на небо — серое, низкое, затянутое дымкой. Где-то там, за этой дымкой, сияли звёзды. Те самые, звезды которые Вориан читал каждую ночь и которые обещали ему победу.

Он опёрся о край фонтана и закрыл глаза. Пепел падал на его лицо, но он не смахивал его.

Но даже сквозь гнев он знал правду. Лу Кри не мог помочь. Не потому, что не хотел, а потому что это была не его битва. Никто не мог взять Пепельный трон за Золока, как и никто не мог заставить знатные семьи признать его. Это была его кровь, его имя, его право — и только он сам мог доказать, что достоин. Лу Кри дал ему то, что мог: время, поручение, карты, Вориана. Остальное должен был сделать сам Золок.

И он не сделал.

Каждая секунда здесь, напоминала ему об этом. Знатные семьи видели в нём не наследника, а бастарда. Незаконнорожденного. Ошибку, которая должна была умереть вместе с матерью.

Золок оттолкнулся от фонтана и пошёл дальше. Он не знал, куда идёт. Может быть, обратно к Вориану. Может быть, к Железным воротам, чтобы уйти из города навсегда — вернуться к армии, к Лу Кри, к войне, в которой он хоть что-то понимал. Может быть прямиком к Вэлле, чтобы бросить ей вызов один на один и покончить со всем этим разом. Глупо. Самоубийственно, ему нужен документ, иначе наемники не примут его.

Он свернул в переулок — настолько узкий, что его плечи почти касались стен с обеих сторон. Здесь было темнее, чем на главной улице. Пепел лежал толще, никто не убирал его здесь уже много дней. На стене переулка Золок заметил фреску — старую, полустёртую, но всё ещё различимую. Великая Богиня. Её лицо было кротким, руки раскинуты в благословляющем жесте, а над головой сиял круг — то ли солнце, то ли луна, то ли само мироздание. Кто-то из местных, тайно верующий, поставил перед фреской маленькую глиняную плошку с маслом, и в ней горел крошечный огонёк — робкий, дрожащий, но живой. Золок остановился.

— Если ты ещё слышишь нас, — прошептал он, обращаясь к фреске, — помоги мне. Я не знаю, что делать и кто я. Я не знаю, имею ли я право на этот трон, но я хочу спасти Лифию.

Огонёк в плошке дрогнул — то ли от ветра, то ли от чего-то иного. Но ничего не произошло. Небеса не разверзлись. Звёзды не заговорили. Великая Богиня, если она и слышала, хранила молчание.

Золок вздохнул и пошёл дальше. В конце переулка его ждала улица — и выбор. Обратно в резиденцию, к Вориану, к новым планам и новым разочарованиям. Или прочь из Альзахара, к войне, которая хотя бы была понятна.

Подумав Генерал все же направился в сторону резиденции придумывать новый план, заранее готовый к поражению.

Путники всё ещё были в пустыне. При таком медленном темпе до ближайшего оазиса оставалось не меньше дня пути, до ближайшего города — и того больше. Вокруг, насколько хватало глаз, простирались только соль. Ветер стих, и воздух был неподвижен, густ, пропитан запахом крови и раскалённого камня.

Арен лежал на песке, на свёрнутом в несколько раз плаще принца Брона. Сам принц сидел в двух шагах, привалившись спиной к шаткому остову старого караванного навеса, и молча смотрел на генерала. Он не спал почти двое суток. Под глазами залегли тёмные круги, губы пересохли, но он не отводил взгляда. Ему казалось, что если он отвернётся хоть на миг — Арен умрёт.

Рогар привёл лекаря на рассвете. Как он нашёл старика в этой проклятой пустыне — одни боги ведают. Короткий рассказ Корвина сводился к тому, что его караван разбили, людей перебили, а его самого бросили умирать, но он выжил и брёл по пескам, пока не наткнулся на наемника.

Самого наёмника уже успели подлатать. Его левая рука была перебинтована — повязка тугая, чистая, была наложена когда они только встретились. Плечо украшал грубый, но аккуратный шов. На лбу алела глубокая царапина, уже подсохшая и покрывшаяся корочкой. Рогар чувствовал боль — тупую, ноющую, привычную, — но не обращал на неё внимания. Он стоял на коленях рядом с Ареном и прижимал плечи генерала к земле.

Это было непросто. Арен был слаб — невероятно, чудовищно слаб. Его тело, ещё недавно полное силы, способное стоять в бою часами, теперь дрожало от малейшего прикосновения. Лицо генерала было белым, как соль на дне высохшего озера, и покрыто бисеринками холодного пота. Он дышал тяжело, с влажным хрипом, и каждый вдох давался ему с нечеловеческим усилием. Но даже в этом состоянии — полумёртвый, истерзанный — он ругался. Да так, что у бывалых солдат уши бы завяли.

— Ах ты, старый упырь! — хрипел Арен, пока Корвин склонялся над раной на бедре с иглой в руках. — Ты что там копаешься?! У тебя пальцы из задницы растут?!

— Генерал, — лекарь говорил ровно, не отрываясь от работы. Его тонкие, дрожащие пальцы двигались с удивительной точностью, проталкивая иглу сквозь разорванную плоть. — Я шью людей уже сорок лет. И за все эти годы ни один пациент не умер оттого, что его шов был недостаточно красив.

— А хочешь стать первым?! — Арен дёрнулся, но Рогар держал крепко, не давая телу выгнуться. — Я тебе сам такой шов наложу — поперёк глотки!

— Не сможете, — спокойно ответил Корвин. — У вас нога разорвана почти до кости. Мышцы висят лохмотьями. Если бы вы могли встать, вам не нужен был бы лекарь. Лежите и терпите. Осталось три стежка.

— Да лучше мясника позвать, — взвыл Арен, ни к кому конкретно не обращаясь, — ты их уже полчаса накладываешь! Рогар, дай мне меч! Дай мне хоть что-нибудь острое! Я этого старикана на лоскуты пущу!

Рогар молчал. Его руки, прижимавшие плечи генерала к пропитанному кровью плащу, были напряжены до предела. Наёмник смотрел на Арена и чувствовал странную смесь ужаса и восхищения. Как этот человек ещё жив? Как он вообще дышал с такой раной на груди и таким количеством потерянной крови? И как у него ещё оставались силы на ругань?

Корвин только хмыкнул и отложил иглу. Он бросил быстрый взгляд на грудь Арена — туда, где зияла вторая рана, самая страшная. Края её почернели и расползались по коже ядовитыми прожилками, тонкими, как паучьи лапки. Запах от раны шёл сладковатый, гнилостный — так пахнет смерть, когда она уже совсем близко.

— С бедром закончили, — объявил Корвин. — Теперь грудь. И вот тут, генерал, будет по-настоящему больно.

Арен скосил на него мутные, воспалённые глаза.

— А это что было? Лёгкая щекотка?— он издал звук, похожий на смех, который тут же перешёл в надрывный кашель.

— Можно сказать и так, — Корвин взял скальпель, маленький, изогнутый, сверкнувший в лучах восходящего солнца. — Яд расползается. Если я его не вырежу — он дойдёт до сердца, и вы умрёте. Я должен вырезать поражённую ткань.

Арен смотрел на скальпель, и в его глазах — тех самых, что недавно видели Маркуса на звёздах, — промелькнуло что-то похожее на страх. Не страх боли. Он уже пережил столько боли, что её бояться не приходилось. Страх смерти. Страх того, что всё закончится здесь, в этой проклятой пустыне, вдали от друзей.

А потом он перевёл взгляд на Рогара. Наёмник смотрел на него. Их глаза встретились, и Рогар вдруг понял, что Арен не просто смотрит — он спрашивает. Без слов. «Ты останешься? Ты будешь держать меня до конца?»

Рогар коротко кивнул. Больше не требовалось.

— Режь, — сказал Арен. Голос его был тихим, хриплым, но в нём звучала та самая сталь, к которой Рогар уже успел привыкнуть.

Рогар налёг сильнее. Брон, всё это время сидевший в стороне, вдруг поднялся и подошёл ближе. Принц ничего не сказал — просто опустился на колени с другой стороны и взял Арена за руку. Генерал скосил на него удивлённый, затуманенный болью взгляд.

— Принц… — прошептал он. — Ты всё ещё здесь…

— Да, — голос Брона дрогнул. — Я не уйду.

Арен хотел что-то ответить, но в этот момент скальпель коснулся его груди — и слова застряли у него в горле. Он закричал.

Это был вопль, вырванный из самой глубины души, — страшный, надрывный, полный такой муки, что Рогар стиснул зубы до скрежета. Наёмник держал плечи генерала, чувствуя, как тело под его руками бьётся в конвульсиях, как мышцы напрягаются до предела, пытаясь вырваться, убежать от боли. Но убежать было некуда. Боль была внутри.

— Спокойно, спокойно, — Корвин работал быстро, с пугающей точностью. — Яд выходит. Видите? Ещё немного. Потерпите, генерал.

Арен не мог терпеть. Его тело делало то, что тело делает в такие моменты, — пыталось спастись. Он дёргался, выгибался, бил пяткой по песку, оставляя глубокие борозды. Ругань, которая лилась из его рта, была уже не связной — это был поток, лавина из проклятий, угроз, молитв и имён. Имён тех, кого он звал. Маркуса. Золока. Марена. Ирена. И странно — Брона. Он звал принца по имени, хотя вряд ли осознавал это.

— Ты! — Арен вдруг уставился на Корвина, и в его мутных глазах вспыхнула ярость. — Ты, смерти моей хочешь?!

— Нет Арен, — пробормотал Корвин, продолжая вырезать яд. — Я собираюсь вас вылечить. Если вы перестанете орать и дадите мне работать.

— Я буду орать столько, сколько захочу! — Арен снова выгнулся, когда скальпель прошёл по самому краю живой плоти. — Умирающие имеют право! — пришипел он.

— Умирающие не ругаются так, что становится страшно.

Рогар слушал этот диалог, и в его груди росло чувство, которое он никак не мог себе объяснить. Он был наёмником и убивал за деньги. Он не верил в героев, в великие цели, в «Лифию» как в идею, за которую стоит умирать. Но сейчас, глядя на Арена — разорванного, отравленного, но всё ещё сражающегося, всё ещё цепляющегося за жизнь с такой яростью, что казалось, сама смерть отступила на шаг, — он чувствовал себя частью чего-то большего. Чего-то, ради чего стоило жить и умирать.

— Держись, — сказал он одними губами. Арен не мог его услышать. Но Рогар всё равно сказал.

Корвин отложил скальпель. Его руки были в крови по локоть. Лицо старика побледнело, на лбу выступили капли пота, но выражение глаз оставалось спокойным, почти удовлетворённым.

— Яд вырезан, — объявил он. — Теперь — прижигание.

Арен уже не кричал. Его голос сорвался, и теперь он мог только хрипеть. Но он нашёл в себе силы усмехнуться.

— Давай… — прошептал он. — Заканчивай…

Корвин взял раскалённый металлический прут. Прут зашипел, коснувшись раны. Запах горелой плоти ударил в ноздри. Арен дёрнулся в последний раз — и обмяк. Сознание покинуло его.

Тишина.

Рогар отпустил плечи генерала и медленно выпрямился. Его руки дрожали — не от слабости, от напряжения, которое наконец-то можно было отпустить. Он посмотрел на Арена. Тот лежал неподвижно, бледный, как песок, но его грудь вздымалась и опускалась. Дышал. Жил.

— Всё, — сказал Корвин, отбрасывая прут и вытирая руки о какую-то тряпку. — Я сделал всё, что мог. Теперь — ждать. Если переживёт эту ночь — будет жить. Если нет… я ничего не мог сделать.

— Он переживёт, — сказал Брон. Его голос прозвучал неожиданно твёрдо. — Он сильный.

— Сила тут ни при чём, — Корвин покачал головой. — Тут нужно чудо.

— Может быть, чудо уже случилось, — сказал принц тихо. — Может быть, он уже получил его.

Рогар опустился на песок рядом с Ареном. Принц Брон всё ещё держал генерала за руку, и Рогар, поколебавшись, положил свою ладонь поверх руки принца.

Так они и сидели — втроём. Генерал, принц и наёмник. В пустыне, на окровавленном плаще, под бесконечным небом.

Ночь опустилась на пустыню быстро — без сумерек. Небо вспыхнуло звёздами, яркими и холодными, и воздух сразу стал зябким, колючим, пробирающим до костей. Днём песок дышал жаром, ночью же он отдавал тепло, и от этого над барханами поднималась лёгкая дымка, похожая на дыхание спящего зверя.

Они поели. Рогар оказался на удивление сносным охотником — ему удалось подстрелить двух пустынных зайцев, тощих, но съедобных. Корвин развёл маленький костерок, почти бездымный, и приготовил похлёбку в походном котелке, добавив туда какие-то травы из своего мешочка. Ели молча. Арену еда не требовалась — он всё ещё был без сознания, но Корвин несколько раз влил ему в рот воду, смешанную с отваром, и генерал глотал её рефлекторно, не просыпаясь.

На следующий день старый лекарь не отходил от Арена весь день. Он менял повязки, промывал раны остатками воды, которые были у него, проверял пульс, что-то бормотал себе под нос. К вечеру он объявил, что генерал выглядит лучше: жар спал, ядовитые прожилки на коже побледнели и начали стягиваться к центру раны. Но в сознание Арен так и не пришёл. Он лежал неподвижно, дышал ровно, и лицо его — бледное, осунувшееся — казалось лицом человека, который ушёл куда-то далеко и пока не готов возвращаться.

— Это хорошо, — сказал Корвин, когда Рогар спросил, почему генерал не просыпается. — Сон — лучшее лекарство. Если он проснётся сейчас, боль будет слишком сильной. Пусть отдыхает.

Наемник кивнул и ничего не ответил. Он вообще мало говорил в тот день. Обычно веселый и смешливый наемник сейчас был человеком действия, а не слов, и когда все действия были уже совершены, он чувствовал себя неуютно. Ему нужно было что-то делать — стоять на страже, охотиться, следить за горизонтом в поисках врагов.

Поэтому, когда наступила ночь и Корвин с Броном улеглись спать, Рогар остался караулить. Он сидел на невысоком бархане, положив меч на колени, и смотрел в темноту. Его глаза, привыкшие к ночным вылазкам, различали каждую тень и силуэт. Вокруг было тихо. Только ветер шуршал солью да где-то далеко, на самой границе слышимости, кричала ночная птица.

Брон уснул почти мгновенно. Он лёг рядом с Ареном, завернувшись в остатки своего плаща — ту часть, что не была пропитана кровью, — и закрыл глаза. Усталость навалилась на него, как каменная плита: трое суток без сна, переход через пустыню, битва в туннеле, чудовище, кровь, боль, страх. Его тело требовало отдыха, и сознание подчинилось — провалилось в темноту, глубокую и вязкую, как вода в старом колодце.

Но темнота не была пустой. В ней что-то было. Или кто-то.

Брон открыл глаза — и понял, что он больше не в пустыне.

Вокруг был сад. Знаменитые сады Элейма. Когда-то они считались чудом света — лабиринт из цветущих деревьев, фонтанов, мраморных беседок и прудов, в которых плавали золотые рыбки. Говорили, что сами маги помогали создавать эти сады в незапамятные времена.

Вот только сейчас сады выглядели… неправильно. Они были прекрасны — но какой-то призрачной, нереальной красотой. Цветы светились мягким серебристым светом. Вода в фонтанах текла беззвучно, словно жидкое стекло. Воздух был неподвижен, и в нём висела странная, звенящая тишина — такая глубокая, что Брон слышал биение собственного сердца.

Он пошёл по дорожке, выложенной белым мрамором. Ноги ступали бесшумно. Вокруг не было ни души — только деревья, цветы, фонтаны и этот странный, серебристый свет, льющийся неизвестно откуда.

А потом он увидел беседку.

Она стояла в центре сада — круглая, увитая розами, с куполом, поддерживаемым тонкими колоннами. Внутри беседки сидели двое. Мужчина и женщина. Брон подошёл ближе, прячась за деревьями, хотя какая-то часть его сознания понимала: это сон. Здесь не нужно прятаться, его все равно никто не увидит.

Мужчину он узнал не сразу. Ему потребовалось несколько мгновений, чтобы сопоставить черты — и отшатнуться от неожиданности. Это был советник Лу Кри, Но здесь, во сне, он был молод — лет двадцати, не больше. Его волосы, которые Брон привык видеть почти седыми, были тёмными, коротко стрижеными. Кожа была гладкой, смуглой, без той паутины морщин, что в будущем избороздят его лицо. Но глаза — глаза оставались теми же. Серые, холодные, они смотрели на собеседницу с выражением, которое Брон не мог разгадать, — не то настороженность, не то печаль, не то что-то третье, чему у него не было названия.

Женщина сидела напротив. Её лица Брон не видел — она была в плаще с глубоким капюшоном, который скрывал черты, оставляя видимыми только тонкие, бледные руки, сложенные на коленях. Но голос — голос был молодым, мелодичным, и в нём звучала странная, нечеловеческая усталость. Так говорят те, кто прожил слишком долго и видел слишком много.

— Они ушли? — спросил Лу. Его голос был таким же, как во сне, — низким, сдержанным, но в нём слышалось напряжение. Так спрашивают о том, что уже знают, но боятся услышать подтверждение.

— Да, — ответила женщина. Её голос был тих, но каждое слово падало в тишину сада, как камень в воду.

Лу Кри откинулся на спинку скамьи. Его пальцы, сжимавшие край стола, побелели.

— Все? — спросил он.

— Да, — подтвердила женщина. — они ополчились на людей. Хоть и не стали мстить, но покинули этот мир и закрыли за собой врата.

Капюшон дрогнул, но лица по-прежнему не было видно — только тень, только намёк на черты, которые Брон почти мог разглядеть, но не мог всмотреться.

Лу Кри молчал. Его лицо, сейчас было открытой книгой — боль, гнев, непонимание, скорбь. Брон смотрел на него и не узнавал. Этот человек был не похож на того Лу Кри, которого он знал: старого, хитроумного советника, который всегда держал всё под контролем и никогда не показывал своих чувств.

— Куда? — тихо спросил Лу Кри.

— Не могу сказать, — сказала женщина. — Они не могли оставаться в мире, который убил их друзей, но войны не в их природе, так как они созидатели. Хранители. Те, кто помогает расти цветам и течь рекам.

— В ты? — спросил Лу.

Женщина промолчала. Но Брон вдруг почувствовал, что она улыбнулась — не лицом, а как-то иначе, всем своим существом.

— И я уйду, Лу, — сказала она. — Но ты должен кое-что знать: без фей Аэлория умрёт. Магия, вплетённая в её камни, будет таять. Сады зачахнут. Фонтаны иссякнут. Город, станет обычным. А потом… — она замолчала, подбирая слова. — А потом придёт тот, кто захочет его разрушить.

— Когда это будет и кто? — спросил Лу Кри.

— Этого я не могу тебе сказать, да и имена не важны. Важно то, что Лифия осталась без защиты. Маги мертвы, феи ушли, а Великая оплакивает своих детей, и никто не знает, вернётся ли она когда-нибудь. Люди, остались одни.

Лу Кри опустил голову. Его пальцы, всё ещё сжимавшие край стола, дрожали.

— Почему я должен здесь находиться? Что я должен делать? — спросил он глухо.

— Выживать, — ответила женщина. — Помнить. И ждать. Быть может, однажды феи вернутся, а люди сами станут достаточно сильными, чтобы не нуждаться в защите. Но пока — они одни. И это их наказание.

Она поднялась. Плащ колыхнулся, и на мгновение Брону показалось, что он видит под капюшоном свет — мягкий, серебристый, как тот, что лился на сады Элейма.

— Я расскажу тебе ещё кое-что, Лу, — сказала она. — Старые заброшенные прииски на востоке, там глубоко под землёй, все еще лежит последний не тронутый драгоценный камень. Его не нашли и не раздели, однажды — возможно, через сто лет, возможно, через тысячу, — он проснется. Запомни: когда наступит время и человек, способный пробудить детей Великой, придёт — ты должен быть рядом.

Она шагнула в темноту, и её фигура начала таять, растворяться в серебристом свете.

— Прощай, дорогой, — донеслось уже почти из ниоткуда. — И помни: даже когда всё потеряно, всегда остаётся надежда.

Свет погас. Сад исчез. Беседка, фонтаны, цветы — всё растворилось, как мираж. И Брон провалился в темноту.

Он проснулся от холода.

Звёзды всё ещё горели над головой. Костерок почти догорел, только угли тлели алым. Рогар сидел на бархане, закутавшись в плащ, и смотрел в темноту. Арен лежал рядом, всё ещё без сознания, но дышал ровно и спокойно. Корвин спал, завернувшись в одеяло, и тихо похрапывал.