Даниил Смиренберг Причастие капитала

Предисловие

Есть книги, которые учат зарабатывать деньги. Эта книга не из их числа. Она учит тому, что предшествует деньгам — тому строю мысли, тому устройству воли, той архитектуре характера, из которой богатство вырастает так же неизбежно, как урожай вырастает из вспаханной и удобренной земли. Автор, берущийся судить о деньгах, ничего не понимая в природе власти, подобен врачу, который лечит симптом, не видя болезни: он выпишет читателю дюжину рецептов — как экономить, как инвестировать, как открыть дело — и ни один из них не сработает для человека, чья внутренняя конституция не готова держать в руках власть, которую деньги неизбежно приносят. Ибо деньги — это не бумага и не цифры на счету. Деньги — это овеществлённая власть, сгусток чужой воли и чужого труда, обращённый в форму, которой можно распоряжаться. И тот, кто не понял этого с самого начала, будет всю жизнь гоняться за деньгами, как собака за собственным хвостом, — то настигая его на мгновение, то теряя вновь, и никогда не понимая, почему богатство утекает у него сквозь пальцы, точно вода.

Название этой книги — «Причастие Капитала» — выбрано ане случайно и не для красного словца. Причастие в изначальном смысле этого слова означает приобщение к тайне, доступной немногим; переход через порог, за которым человек уже не тот, кем был прежде. В древних культах посвящённый, пройдя обряд, получал не просто новое знание — он получал новую природу, новый взгляд на вещи, которые прежде казались ему обыденными. Так и здесь: эта книга не претендует быть учебником по экономике или сборником полезных советов для среднего класса. Она претендует быть порогом. Тем порогом, за которым читатель начинает видеть механизмы, управляющие богатством и нищетой, славой и забвением, восхождением и падением — механизмы, скрытые от большинства не потому, что они засекречены, а потому, что большинство не желает видеть их такими, какие они есть, предпочитая утешительные иллюзии о справедливости, равенстве возможностей и вознаграждении за добродетель.

Никколо Макиавелли писал своего «Государя» не для того, чтобы учить добродетели — он писал его для того, чтобы описать мир таким, каков он есть, а не таким, каким его хотелось бы видеть моралистам. Это различие — между тем, что есть, и тем, что должно быть, — он сам называл главным различием, отделяющим людей, желающих выжить в реальном мире, от людей, желающих лишь тешить себя красивыми словами о нём. Мы наследуем этот же принцип, перенося его из области государственного правления в область накопления и удержания капитала — ибо законы власти универсальны, и государь, правящий землями, подчиняется тем же законам человеческой природы, что и человек, строящий финансовую империю. Меняются декорации — трон сменяется советом директоров, армия сменяется капиталом, вассалы сменяются партнёрами и наёмными работниками, — но пружины, приводящие в движение всё это, остаются прежними: страх и надежда, зависть и восхищение, жадность и тщеславие, преданность и предательство.

Роберт Грин, столетия спустя, систематизировал похожую мудрость в иной форме — в форме законов, кратких и безжалостных, иллюстрированных историческими примерами от древнего Китая до европейских дворов Нового времени. Мы заимствуем у него не букву, но метод: искусство извлекать из истории повторяющиеся закономерности человеческого поведения и облекать их в форму, применимую здесь и сейчас, тем, кто желает не философствовать о власти, а обладать ею.

Аудитория этой книги — не праздный читатель, ищущий развлечения, и не студент, готовящийся к экзамену по истории экономических учений. Эта книга адресована человеку, который уже почувствовал в себе голод — тот самый голод к достижению, к росту, к тому, чтобы перестать быть управляемым обстоятельствами и начать управлять ими самому. Если этот голод в вас есть, читайте дальше. Если его нет — отложите эту книгу, ибо она бесполезна и даже опасна для того, кто ищет в жизни лишь покоя.

Книга первая. Оглашение

Прежде чем человек допускается к подлинному таинству, в древней традиции его надлежит огласить — наставить, испытать, подготовить к тому, что ему предстоит принять. Шесть Частей, составляющих эту первую Книгу, служат именно такому оглашению: они закладывают понимание природы власти, учат искусству государя собственного капитала, обращаются напрямую письмами, спорят с самими собой в диалогах, вглядываются внутрь в медитациях и, наконец, замыкают круг взглядом на судьбу целых династий сквозь поколения. Тот, кто пройдёт через все шесть Частей Оглашения, будет готов к Книге Второй — собственно Причащению.

Часть первая. Природа власти и капитала

Глава 1. О природе желания и происхождении неравенства

Прежде чем говорить о стратегиях накопления богатства, необходимо остановиться на вопросе куда более фундаментальном и куда более неприятном для слуха большинства: откуда вообще берётся неравенство между людьми, и почему оно неизбежно при любом устройстве общества, при любой политической системе, при любом распределении стартовых возможностей? Ответ на этот вопрос отвергается современной культурой с почти религиозным упорством, ибо культура эта построена на утешительном мифе о равенстве — мифе полезном для сохранения общественного спокойствия, но губительном для того, кто хочет понимать устройство мира, а не тешить себя иллюзиями о нём.

Люди не равны — не равны от рождения, не равны в желаниях, не равны в способности эти желания реализовывать. Один рождается с холодным умом, способным просчитывать последствия своих действий на годы вперёд; другой — с горячим сердцем, толкающим его к сиюминутным удовольствиям и порывам. Один воспитан в семье, где разговоры за ужином касались капиталовложений и рыночных возможностей; другой — в семье, где деньги обсуждались лишь как источник вечной тревоги и нехватки. Это неравенство закладывается прежде, чем ребёнок успевает произнести первое слово, и никакая социальная политика, никакое перераспределение ресурсов не в силах устранить его полностью, ибо оно коренится не только во внешних обстоятельствах, но и во внутренней архитектуре личности, в самой структуре желания.

Здесь стоит обратиться к истории семейства Медичи — истории, ставшей хрестоматийной именно потому, что она с пугающей ясностью иллюстрирует механизм, о котором идёт речь. Джованни ди Биччи де Медичи, основатель финансового могущества рода, не был аристократом по крови — он происходил из семьи среднего достатка во Флоренции конца четырнадцатого века, городе, полном банкиров и торговцев, где конкуренция за капитал была беспощадной. Что отличало Джованни от сотен других флорентийских дельцов, начинавших с похожих позиций? Не удача, как любят объяснять моралисты, желающие видеть в успехе счастливое стечение обстоятельств, а не результат воли. Джованни отличало ясное понимание того, что власть в республике, формально управляемой гильдиями и советами, реально принадлежит тому, кто держит в руках кредит — то есть возможность одолжить деньги нуждающемуся правителю, торговцу, даже самому папе римскому, и тем самым поставить его в положение должника, обязанного благодарностью и лояльностью.

Внук Джованни, Козимо де Медичи, довёл эту стратегию до совершенства, а его потомок Лоренцо, прозванный Великолепным, превратил банковское могущество в культурную и политическую гегемонию, которая на столетия определила облик не только Флоренции, но и всей Италии эпохи Возрождения. Что примечательно в этой истории — и что систематически замалчивается в популярных пересказах, предпочитающих сентиментальный нарратив о меценатах-покровителях искусств, — так это то, что подлинным фундаментом власти Медичи была не любовь к прекрасному, а беспощадное понимание механизмов зависимости. Медичи ссужали деньги не из щедрости, а из расчёта: должник, будь то король Англии Эдуард Четвёртый или сам понтифик, становился заложником собственного долга, и эта заложенность конвертировалась в политическое влияние куда более надёжное, чем армии или родственные союзы.

Здесь мы подходим к первой фундаментальной Заповеди Причастия, которая будет красной нитью проходить через всю эту книгу: власть проистекает не из обладания ресурсом, а из контроля над зависимостью других от этого ресурса. Человек, скопивший состояние и держащий его при себе, подобен скупцу, сидящему на сундуке золота в запертой комнате, — он богат на бумаге, но бессилен в реальности, ибо его богатство не порождает никакой зависимости, а значит, не порождает и никакой власти. Истинное накопление капитала начинается не с вопроса «как мне заработать больше денег», а с вопроса куда более острого и куда менее удобного: «как мне стать необходимым для тех, кто обладает ресурсами, властью или влиянием, так, чтобы моя незаменимость конвертировалась в постоянный поток выгоды в мою пользу?».

Разумеется, немедленно найдётся моралист, готовый возразить, что подобное понимание власти цинично, что оно сводит человеческие отношения к голому расчёту, лишённому благородства и искренности. На это можно ответить лишь то, что отвечал в подобных случаях Макиавелли своим критикам: мы описываем мир таким, каков он есть, а не таким, каким его хотелось бы видеть тем, кто предпочитает удобные иллюзии неудобной правде. И правда состоит в том, что каждый человек, достигший подлинного, устойчивого, передающегося по наследству богатства — от флорентийских банкиров пятнадцатого века до американских магнатов девятнадцатого и технологических предпринимателей века двадцать первого, — интуитивно или сознательно понимал и применял именно этот принцип: не просто накапливать ресурс, но конструировать зависимость окружающих от собственного положения.

Рассмотрим историю иного порядка, отделённую от флорентийских банкиров четырьмя столетиями и целым океаном, — историю Джона Дэвисона Рокфеллера, основателя Standard Oil и одного из богатейших людей в истории человечества. Рокфеллер начинал свой путь скромным бухгалтером в Кливленде, юношей без знатного происхождения, без унаследованного капитала, без связей в высших эшелонах американского бизнеса середины девятнадцатого века. Что позволило ему за считаные десятилетия построить нефтяную империю, контролировавшую свыше девяноста процентов переработки нефти в Соединённых Штатах? Популярный миф приписывает это исключительной деловой хватке и трудолюбию — качествам, безусловно необходимым, но недостаточным для объяснения масштаба достигнутого. Подлинная причина заключалась в ином: Рокфеллер понял раньше и глубже своих конкурентов, что контроль над логистикой — над железнодорожными тарифами, над бочкотарным производством, над трубопроводами — важнее контроля над самой добычей нефти. Он не просто продавал керосин; он выстраивал систему, в которой каждый нефтепереработчик Америки в конечном счёте зависел от его благосклонности при получении транспортных скидок, о которых конкуренты и не подозревали, — скидок, добытых благодаря тайным соглашениям с железнодорожными компаниями, ставившим Standard Oil в положение структурного превосходства, недосягаемого для честной ценовой конкуренции.

Здесь важно остановиться и осмыслить нравственную неоднозначность подобных методов — неоднозначность, которую эта книга не намерена ни оправдывать полностью, ни осуждать лицемерно. Рокфеллера при жизни называли безжалостным хищником, разрушителем честной конкуренции, и в глазах многих современников он таковым и являлся. Но задача этой книги — не судить исторических деятелей по меркам благочестия, а извлекать из их опыта работающие закономерности власти, предоставляя каждому читателю самому решать, где для него проходит граница дозволенного. Ибо история власти и капитала — это не история святых. Это история людей, понявших определённые механизмы человеческой природы раньше и глубже своих современников и не постеснявшихся применить это понимание на практике, невзирая на то, одобрит ли их потомство.

Возвращаясь к вопросу о неравенстве, с которого начиналась эта глава: неравенство существует не потому, что мир несправедлив в каком-то метафизическом смысле, а потому, что желание богатства и власти — при всей универсальности этого желания в человеческой природе — сочетается крайне неравномерно со способностью это желание методично, терпеливо и без иллюзий реализовывать. Большинство людей хочет денег. Меньшинство готово понять подлинные механизмы, которыми деньги обретаются и удерживаются, — механизмы, зачастую противоречащие тому, чему учат в школе, в церкви, в популярных телепередачах о финансовой грамотности. И совсем ничтожное меньшинство готово, поняв эти механизмы, действовать в соответствии с ними последовательно, без колебаний, без того чтобы позволить угрызениям совести или страху перед общественным осуждением остановить себя на полпути.

Эта книга написана для того самого ничтожного меньшинства — или, точнее, для тех, кто желает в него войти.

Глава 2. Деньги как форма власти, а не как цель

Существует распространённое и крайне вредное заблуждение, разделяемое подавляющим большинством людей, стремящихся к богатству: заблуждение, будто деньги суть конечная цель, к которой следует стремиться напрямую, будто накопление денежной суммы само по себе есть венец усилий и высшая награда за труды. Это заблуждение столь же наивно, как убеждение полководца, будто цель войны — захват как можно большего числа знамён противника, а не установление контроля над территорией, ресурсами и волей побеждённого народа. Знамя — лишь символ победы, но не сама победа; так и денежная сумма на счету — лишь символ власти, но не сама власть, если она не преобразована в нечто, порождающее дальнейшую власть.

Человек, воспринимающий деньги как цель, неизбежно останавливается, достигнув определённого уровня комфорта: он покупает дом, автомобиль, откладывает на старость — и на этом его стратегическое мышление иссякает, ибо цель как будто бы достигнута. Человек же, понимающий деньги как форму власти — как инструмент, посредством которого можно изменять поведение других людей, открывать себе доступ туда, куда закрыт доступ прочим, приобретать информацию раньше конкурентов, покупать время и внимание тех, чьё время и внимание наиболее ценно, — такой человек никогда не останавливается, ибо власть, в отличие от денежной суммы, не имеет верхнего предела насыщения. Богатство, направленное на приобретение статуса потребления — вилл, яхт, часов, — является богатством, съедающим само себя. Богатство же, направленное на приобретение рычагов влияния — контрольных пакетов акций, эксклюзивных прав, монопольного доступа к ресурсу, лояльности ключевых людей, — является богатством, порождающим само себя, ибо каждый рычаг влияния, будучи задействован, создаёт условия для приобретения следующего рычага.

Обратимся здесь к истории рода Строгановых — истории, малоизвестной западному читателю, но исключительно поучительной именно потому, что она демонстрирует те же самые закономерности власти на почве, весьма далёкой от флорентийских палаццо или кливлендских нефтеперерабатывающих заводов. Строгановы, начавшие как поморские солепромышленники в шестнадцатом веке, сумели превратить контроль над солеварнями Прикамья в нечто неизмеримо большее: они получили от царя Ивана Грозного право осваивать и облагать данью необъятные земли за Уралом, снарядили экспедицию Ермака, положившую начало присоединению Сибири к Московскому государству, и в итоге стали не просто богатейшими купцами, но фактическими соправителями целого региона, обладателями частной армии, собственного суда и права чеканки монеты. Что примечательно: соль, с которой начиналось состояние Строгановых, была лишь первой ступенью — истинное могущество рода родилось не из соли, а из того, что Строгановы сумели конвертировать локальный экономический ресурс в стратегическое партнёрство с государством, сделав себя незаменимыми поставщиками не просто товара, но геополитической экспансии. Именно эта конвертация — от товара к незаменимости, от незаменимости к власти — есть сущность того принципа, о котором говорилось выше.

Схожим образом стоит рассмотреть иную страницу русской экономической истории — эпоху, отстоящую от Строгановых на четыре столетия и представляющую собой едва ли не лабораторный эксперимент по изучению того, как рушится и заново складывается система собственности и власти в кратчайшие исторические сроки. Распад советской плановой экономики в начале девяностых годов создал беспрецедентную ситуацию: колоссальные промышленные и сырьевые активы, десятилетиями находившиеся в государственной собственности, в течение нескольких лет перешли в руки частных лиц. Это был момент истории, когда — как, пожалуй, ни в какой другой стране двадцатого столетия — можно было наблюдать в чистом, почти обнажённом виде принцип, согласно которому подлинное богатство добывается не производительным трудом как таковым, а способностью первым понять новые правила игры, первым выстроить связи с теми, кто распределяет права собственности, и первым занять позиции контроля над ресурсами, чья ценность станет очевидна лишь впоследствии.

Люди, наблюдавшие за приватизацией российских промышленных гигантов в девяностые годы, разделились на два типа сообразно тому, как каждый из них воспринимал ваучеры и акции приватизируемых предприятий: подавляющее большинство граждан видело в них клочки бумаги сомнительной ценности и торопилось обменять их на нечто немедленно осязаемое — бутылку водки, товары первой необходимости, скромную сумму наличных. Меньшинство же — те, кто впоследствии составил костяк новой российской деловой элиты, — увидело в этих бумагах именно то, чем они были на самом деле: юридическое право на долю в контроле над активами, чья реальная стоимость на порядки превышала сиюминутную рыночную цену, назначенную растерянным и обнищавшим населением. Это различие в восприятии — не различие в информированности, ибо информация была формально доступна всем в равной степени, а различие в способности видеть будущую ценность там, где большинство видит лишь настоящую бесполезность, — есть, возможно, самый чистый пример принципа, о котором пойдёт речь на протяжении всей этой книги: власть и богатство достаются не тому, кто просто работает усерднее прочих, а тому, кто раньше и яснее прочих понимает, во что вскоре превратится нынешний хаос, и успевает занять позицию контроля прежде, чем это понимание станет всеобщим.

Разумеется, эта эпоха российской истории породила и колоссальные социальные издержки, и глубочайшее чувство несправедливости у миллионов людей, оставшихся у разбитого корыта в то время, как горстка предприимчивых деятелей в считаные годы обрела состояния, сравнимые с состояниями средневековых монархов. Эта книга не намерена ни превозносить, ни оправдывать подобные издержки — она лишь настаивает на том, что закрывать на них глаза так же бессмысленно, как закрывать глаза на жестокость флорентийских банковских войн или беспощадность рокфеллеровских методов вытеснения конкурентов. История власти и капитала пишется не добродетельными руками, и тот, кто желает понять её законы, должен быть готов взглянуть на них без розовых очков морализаторства.

Из всего сказанного вытекает вторая фундаментальная Заповедь Причастия: деньги обретают подлинную силу лишь тогда, когда они конвертированы в контроль — контроль над активом, над информацией, над зависимостью других людей, — а не тогда, когда они просто накоплены и хранимы. Рубль, доллар или флорин, лежащий мёртвым грузом на счету, есть лишь потенциальная власть, ожидающая своего часа; та же самая сумма, вложенная в приобретение контрольного пакета, в эксклюзивный контракт, в лояльность ключевого человека, в информацию, недоступную конкурентам, — есть власть уже реализованная, действующая, порождающая новые возможности с каждым днём своего существования. Тот, кто желает войти в число избранных — тех, кто, говоря языком этой книги, приобщился к подлинному Причастию Капитала, — должен с самого начала своего пути отучить себя мыслить категориями накопленной суммы и приучить себя мыслить категориями приобретённого контроля.

Скептик может возразить, что примеры Строгановых, приватизации девяностых, Медичи и Рокфеллера — примеры ушедших эпох, эпох, когда правила игры были грубее, а государственные институты слабее, и что в отлаженном, зарегулированном мире двадцать первого века подобные механизмы более неприменимы. Это возражение было бы справедливо, если бы природа власти менялась в зависимости от технологического уклада эпохи. Но она не меняется — меняется лишь декорация, в которой разыгрывается всё та же пьеса, и всякий, кто наблюдал за становлением капиталов последних двух десятилетий внимательным, лишённым иллюзий взглядом, без труда обнаружит те же самые Заповеди Причастия, работающие с прежней неумолимостью, лишь облечённые в одежды стартапов, платформ и цифровых экосистем.

Возьмём историю превращения интернет-магазина книг в компанию, определяющую саму инфраструктуру мировой цифровой торговли, — путь, пройденный Amazon под руководством Джеффа Безоса. На протяжении почти двадцати лет своего существования Amazon сознательно и методично отказывался демонстрировать прибыль в привычном для инвесторов смысле слова, реинвестируя буквально каждый доллар выручки в расширение складской и логистической инфраструктуры, в облачные вычислительные мощности, в подписочные сервисы, привязывающие покупателя к экосистеме компании столь плотно, что уход к конкуренту становился психологически и практически неудобным. Наблюдатели, воспитанные на классических финансовых показателях, десятилетиями недоумевали, как компания без прибыли может стоить дороже целых национальных экономик; ответ заключался в том, что Безос строил не прибыльный магазин, а инфраструктуру зависимости — облачный сервис Amazon Web Services, изначально задуманный как побочный продукт для внутренних нужд компании, превратился в становой хребет, на котором ныне держится значительная часть мирового интернета, от стартапов до государственных ведомств, — и та компания, что предоставляет инфраструктуру, на которой строят свой бизнес тысячи других компаний, обладает властью несравненно большей, нежели любая прибыль, отражённая в квартальном отчёте.

Иной, во многом противоположный пример — история распространения биткойна и криптовалютных активов в первое десятилетие их существования. Здесь мы вновь встречаем в чистом виде принцип, уже показанный на примере российской приватизации: подавляющее большинство людей, впервые узнавших о существовании биткойна в начале десятых годов, видело в нём либо мошенническую схему, либо забаву технических энтузиастов, лишённую какой бы то ни было реальной ценности, — и лишь ничтожное меньшинство разглядело в новом цифровом активе будущую форму собственности и обмена стоимостью, свободную от контроля центральных банков и государственных границ. Те, кто в тот момент, когда монета стоила считаные центы или доллары, приобрёл значительные объёмы актива, руководствуясь не спекулятивным азартом, а трезвым расчётом на грядущее изменение самого понятия денег, десятилетие спустя обнаружили себя обладателями состояний, недостижимых никаким иным трудом за столь короткий срок. Существенно здесь не столько само техническое новшество, сколько неизменность человеческой психологии: большинство по-прежнему инстинктивно отвергает новое как подозрительное и бесполезное, и это коллективное отвержение раз за разом создаёт возможность для тех немногих, кто способен видеть сквозь пелену общего скептицизма.

Наконец, нельзя обойти вниманием и путь Илона Маска — фигуры, вызывающей у современников крайне противоречивые чувства, но безусловно демонстрирующей ещё одну грань той же самой Заповеди Причастия применительно к двадцать первому веку: власть в эпоху всеобщей связности и социальных сетей обретается не только через контроль над капиталом или инфраструктурой, но и через контроль над вниманием и общественным нарративом. Компании, которыми управлял Маск, зачастую убыточные по традиционным финансовым меркам на протяжении долгих лет своего существования, тем не менее получали доступ к капиталу, к талантливым инженерам, к государственным контрактам и к лояльности миллионов потребителей именно потому, что их основатель методично выстраивал вокруг себя и своих предприятий нарратив избранности, нарратив причастности к будущему, к которому обычному инвестору или потребителю хотелось прикоснуться. Внимание миллионов людей, направленное на одну персону и её начинания, само по себе стало формой капитала, конвертируемой в реальные ресурсы с той же эффективностью, что и золотые слитки Медичи или контрольные пакеты Рокфеллера.