Bugaga Bugaga Наивность/невинность

Глава 1

Май 2011 года был таким же, как и все предыдущие: конец учебного года, когда вся молодёжь и дети сновали по улицам, забыв об обязанностях прилежных учеников. Улицы тонули в их хохоте, пока выпускники тихо радовались взрослению и новой главе в жизни. Взрослые люди не остались в стороне от общего романтического настроения. Это было начало лета, тёплых ночей, поздних посиделок на улице, пьяных разговоров у костра. Никто не смог удержаться от маленькой радости лета.

Именно поэтому в мае 2011 года новость об осуждённой на год принудительного лечения в психиатрической больнице и/или дальнейшее заключение в женской тюрьме не имела большой огласки. Редко кто-то перешёптывался о ней, чаще просто переключали канал или бросали статью недочитанной.

Но в мае 2011 года было обнаружено тело мужчины. Мёртвый мужчина был найден в комнате общежития на узкой кровати. По первым выводам медиков, мужчина умер от потери крови. Это было очевидно по перерезанному горлу. Однако, в той же комнате была обнаружена девушка, лежащая на полу. В отличие от мужчины, она была жива и невредима.

Девушка строила из себя невменяемую, говоря, что не помнит, как здесь оказалась, почему она раздета и почему мужчина мёртв. Ещё лучше то, что она закатила истерику при виде трупа. Адвокату пришлось настаивать на лечении девушки, ведь та очень сильно старалась и была хорошей актрисой, настолько, что даже судья поверил в её душевную болезнь. На судью, в свою очередь, повлиял психиатр, что с пеной у рта доказывал возможную шизофрению или, что ещё лучше, раздвоение личности.

Даже эта возможная мелочь не привлекла внимания общественности, поэтому решение суда не печаталось в газетах и не транслировалось по телевидению.

Так, в мае 2011 года двадцатичетырёхлетняя Пашкевич Инна Яковлевна была осуждена. Её адвокат, молодой парнишка, всего на два года старше осуждённой, не верил этой актрисе, но всячески это скрывал. Был труп, была обвиняемая в убийстве, но не было никаких улик: ни орудия убийства, ни огромной лужи крови, ни свидетелей, ни мотива. Как молодая, худощавая девушка смогла затащить на четвёртый этаж общежития тело мёртвого мужчины весом в 101 килограмм, при этом остаться незамеченной, будучи голой?

Сколько бы вопросов ни возникало, искать истину никто не станет, потому что в мае 2011 всем хотелось поскорее разобраться с делами и пойти домой.

Именно поэтому старший следователь Дмитрук немного постоял у окна, вдыхая аромат цветов через открытую форточку. Его глаза бегали от одной юбки к другой, иногда переключаясь на маечку, через которую он видел кружева лифчика. Май - его любимый месяц, вместе с цветами расцветали студентки, спешившие надеть юбку покороче и поуже. Глубоко вздохнул и, счастливый, взялся за дипломат. Но не успел и шагу ступить, как без стука к нему вошёл подполковник, осмотрел стол Дмитрука и скривил лицо.

- Дело Пашкевич уже отдал в архив?

- Конечно. Её уже забрали в больницу, а дело закрыли.

- Скочи козочкой в архив и забирай обратно. Зайцев в меня клешнями вцепился, но ждёт ответы по этому делу.

Запах цветов в носу Дмитрука резко перебился запахом клея, бумаги и чернил.

- Дело - висяк. Зачем копаться, если она уже осуждена?

- Вопросов много, ответов у меня нет, только мягкая просьба от Зайцева. И не смотри на меня так, - подполковник поправил погоны, - у тебя год, пока ей мозги правят, чтобы дать мне подробнейший отчёт по тому, что произошло в этом клоповнике.

- Мне что, в Моисея превратиться, чтобы выудить из этой больной ответы? - Дмитрук краснел от злости, но возразить не мог.

- Да хоть в сербского осла, но ты будешь заниматься Пашкевич засучив рукава, с пальцем в заднице и с песенкой в голове, пока Зайцев не станет лояльнее относиться к моему отделу.

Перевод: пока Зайцев не будет доволен моей работой.

- У меня помощник будет? - спросил Дмитрук, когда подполковник уже собрался уходить. В душном кабинете ему было жарко и тяжело.

- Ты расслабься, - поднял руку, - и много не требуй, у нас и без этого рук не хватает.

Дверь закрылась, оставив следователя с тяжким грузом на неудовлетворённом сердце и багровым румянцем на лице. Бросив короткий взгляд за окно, на тропинку, по которой шли три подружки при полном параде, бросил дипломат на стол, сбив подставку с канцелярией, и пошёл возвращать Пашкевич к жизни.

В мае 2011 года Пашкевич Инна, опустив голову, медленно плелась к психиатрической больнице. На руках - наручники, под локоть ее вел мужчина, еще один шел сзади. Оба сопровождали её несколько часов, везя именно в эту больницу, словно она была опасным преступником.

Инна не поднимала глаз на персонал, не отзывалась на вопросы и не реагировала на команды. Со стороны она казалась самым печальным человеком: плечи её словно тянули шею к земле, а ноги цеплялись за каждый выступ, волочась по асфальту.

Чтобы Пашкевич как можно скорее пришла в себя, главный врач определил её в одиночную палату, лишённую твёрдых и острых углов. Вместо кровати - мягкий матрас, вместо стола и полок - грязный пол.

Для Инны создали все условия, чтобы она могла остаться наедине со своими мыслями.

Глава 2

Психиатрическая больница, окутанная лесом, напоминала летний детский лагерь. Каждое утро, ещё до того, как солнце пробивалось сквозь серые стены, заглядывая в окна сквозь стальные прутья, о своём пробуждении сообщали птицы. Территорию, словно для защиты от мира, опоясывал высокий забор, увенчанный колючей проволокой. На севере и юге - въезды, запертые массивными железными воротами, круглосуточно охраняемые. Территория настолько велика, что сотрудникам пришлось обзавестись велосипедами.

Будний подъём в восемь утра, выходные - в девять. День каждого начинался по одному сценарию: подъём, лекарства, завтрак, личная гигиена, затем - прогулка или время в общей комнате. Кто-то отправлялся на групповую терапию, лишь немногие удостаивались индивидуального лечения. Врачи, будто не сильно заинтересованные в исцелении, не скрывали предвзятого отношения к недугам своих подопечных. Костяк персонала составляли люди бывалые, закалённые, а значит, чёрствые и глухие к чужой боли, особенно когда речь шла о «головах».

После полудня - снова лекарства и обязательный дневной сон, обусловленный конскими дозами успокоительных, выписываемых без явной нужды. После пробуждения - личное время, ужин, затем ещё одна порция медикаментов и два часа до отбоя, растворяющиеся в безвременье.

Все обитатели этой больницы были безработными нахлебниками, полностью на попечении государства, под прикрытием успокоительных и безграничного свободного времени. Если бы не они, то из соседней палаты, возможно, вылупился бы новый Наполеон с планом мирового господства. Но мысли его, точно желе, путались под ударами седативных.

В своём «президентском номере», одиночной палате, Инна Пашкевич проигнорировала подъём, встретив предложенные лекарства полным молчанием и безразличием. Это привлекло внимание главного врача, психиатра, чья заинтересованность в её персоне была, пожалуй, наибольшей.

Он принёс и поставил под окном стул, чтобы удобнее вести записи, и принялся изучать её спину. Инна лежала зубами к стене. Дыхание её было настолько незаметным, что плечи и грудь почти не двигались.

- Здравствуй, Инна, - начал врач. - Знаю, что ты не спишь: слишком частое дыхание. И знаю, что способна на контакт, так что повернись ко мне лицом и поговори, как раньше.

Инна не издала ни звука. Её веки медленно поднимались и опускались, взгляд упирался в стену. Она прекрасно слышала, но сил для ответа не находилось.

- В чём причина твоей апатии? До приезда сюда ты была энергичным человеком… несмотря на те обстоятельства, в которых оказалась.

Раздался шорох. Голова Инны повернулась, открывая врачу её профиль с опухшими глазами.

- Неужели не понятно, - прошептала она, - в чём причина? Доктор, вы сами отыскали её, сами открыли мне глаза, а теперь ждёте ответов, которых у меня нет.

- Ошибаешься, - врач оживился, но внешне остался спокоен. - Мне не важна правда случившегося, мне важно лишь твоё самочувствие. Ты здесь ради собственного блага.

Что-то среднее между смешком и всхлипом сорвалось с губ Инны.

- Я человека убила, доктор, - с убийственным спокойствием, за которым слышалась горечь, презрение и неверие, произнесла она. - Не для меня всё это, а для безопасности других. Говорите мне правду, прошу вас.

С другим пациентом он бы не стал настаивать на диалоге, но Инна была другим делом. Это девушка мягкая, гибкая, словно пластилин в разогретых руках, ничего, в сущности, примечательного. Но та другая, что ему довелось увидеть, пробудила в нём нешуточный интерес. И он должен сохранять благополучие пациента, чтобы не случилось рецидива, но какой в этом смысл?

- Да, Инна, ты убила человека. И ты должна свыкнуться с этой мыслью, чтобы мы смогли поговорить с настоящим убийцей. Не отворачивайся от меня, слушай. Тебе придётся показать нам убийцу, потому что расследование не закрыто.

- Что?

Инна, взбудораженная новостью, приподнялась на локтях. Её перепуганные глаза в упор смотрели на врача, не веря его словам.

- Абсолютно никаких улик, которые сделали бы тебя убийцей. Мужчину опознали, но от этого мало толку. Следователям нужны причины и твоя связь с этим убийством. Понимаешь, Инна?

Да, она прекрасно понимала, чего они все от неё хотят. Но стоило этой мысли засиять в её ватной голове, как мелкая дрожь охватила всё тело. Плечи поднялись, голова упала, каждый сустав заныл от неведомой боли.

- Нет, - качнула головой, отчего вновь рухнула на подушку. - Не говорите мне этого. Не нужно. Уходите! Никогда не говорите об этом! Никогда! Пошёл вон отсюда! Убирайся, сволочь! Не трогайте меня! Никто! Господи, прошу, пошёл вон!

Начала тихим шёпотом, похожим на мольбу, а закончила самым настоящим рёвом, срывая горло. Когда дверь закрылась за врачом, в спину всё ещё доносилось:

- Господи, прошу. Оставьте… не говорите… замолчите…

И ещё много всякого бреда, что мешал ему увидеться с девочкой из камеры, которую он встретил ранее.

Проходящий мимо санитар остановился. Уши его навострились, вслушиваясь в крики Инны. Приподняв бровь, он уточнил:

- Успокоительные?

Но вместо покоя пациента, он решил иначе. Размахивая сморщенным пальцем у себя под носом, сказал:

- Нет. Вообще никаких таблеток ей не давайте, пока не придёт следователь.

- По поводу следователя! - санитар увязался за врачом. - Мы в библиотеке место для них организовали, но там же столы острые, - и показывает острые углы руками.

- Так поднажми и придумай что-нибудь.

- Я не могу каждый угол в библиотеке обклеить. И карандаши каждый раз прятать не смогу, а она, чего доброго, на следователя кинется и зарежет графитным!

Врач остановился. Сжав переносицу двумя пальцами, зажмурился до цветных пятен перед глазами.

- Повторяю: придумай что-нибудь.

Но санитар попался упрямый, снова поплёлся за ним следом.

- Предлагаю один стол обить и поставить в президентский, с двумя стульями я ещё управлюсь, но не всю же библиотеку…

- План во! - врач почти сбежал, показав класс.

Глава 3

Дмитрук ещё не успел доехать до больницы, как его вывели из себя: шумахеры на дороге подрезали, что-то дребезжало в подвеске и бесконечные звонки от коллег. Он бы залез с головой под чью-нибудь юбку, чтобы укрыться от палящего солнца. И кондиционер в машине, чтоб он провалился, не работал. Рубашка Дмитрука промокла от пота, он чувствовал собственный запах, капли на спине и жуткое трение от ткани на коже. Ещё немного, и он взвоет от невыносимости этого дня.

До встречи с Пашкевич Дмитрук наведался в церковь . Не в ту, традиционную, а в какую-то новомодную, больше похожую на просочившуюся секту, разве что фимиам не курили. Называли себя протестантами, но Дмитрук окрестил их «Европейскими сучками».

Проповедник, именно так звался их заводила и начальник, встретил Дмитрука с улыбкой. Этот человек был воплощением благочестия, настолько, что даже не жаловался на палящее солнце, спокойно выдерживая его зной.

- Мне говорили, что у вас есть вопросы к нам, - начал проповедник, вытирая руки от грязи. - Правда, я не знаю, что смогу вам ответить.

Этот чистый человек ковырялся в клумбе, когда пришёл Дмитрук.

- Да всего пара вопросов, это чисто моя инициатива

Несмотря на общее настроение, следователь хорошо справлялся с раздражением и легко притворялся милым парнем.

- Вот как. Тогда спрашивайте… Может, воды?

- Да, - кивнул Дмитрук, - и лучше пойдёмте в тень.

В беседке за церковью, проповедник, которого звали Иван, снял кепку и принёс следователю стакан прохладной воды. Дмитрук же достал папку с делом Пашкевич и ее фотографии. Придвинув снимок проповеднику, он взялся за стакан.

- Знаете её?

- Конечно, - Иван вытер вымытые руки насухо и пальцами пододвинул фото. - Пашкевич Инна… Как она?

«Загорает на закрытом курорте», - подумал Дмитрук, но ответил:

- Не хочу врать, что с ней всё в порядке. Как хорошо вы её знали?

Иван сложил руки на столе, аккуратно подогнув ноги под столом под прямым углом. С виду он напоминал прилежного ученика лет пятидесяти.

- В этой церкви я служу больше десяти лет, и всё это время Инна была нашей прихожанкой. Эта девочка выросла на моих глазах, поэтому поверить в случившееся мне тяжело.

Дмитрук гонял воротник рубашки, спасаясь от жары, но ещё большую духоту нагонял тон проповедника.

- Понимаю. Близким всегда трудно смириться с мыслью, что они знали человека не так хорошо, как им казалось.

- Именно так. Но знаете, я не так хорошо знал Инну, чтобы мог рассказать вам что-то стоящее о ней. Всё же церковь большая, и прихожан очень много. К своему стыду, я мало обращал на неё внимания…

- Насколько большая? - перебил Дмитрук, лишь бы не выслушивать лирику.

В ответ он ожидал услышать сотню или две, но никак не:

- Больше тысячи. Инна начала ходить в церковь ещё в детстве, вместе с родителями. У неё была очень религиозная семья. Но они не показывались на виду: пришли на службу и ушли, даже не поддерживали связь с другими прихожанами.

«Только зря приехал», - вертелось в голове Дмитрука.

- А может, с ней приходили друзья или она кого-нибудь приводила?

- Кто, Инна? - удивился проповедник. - Она сама не на каждую службу приходила, особенно после смерти родителей. Вспоминала о Господе лишь, когда было худо. Я не пытаюсь сказать, что она плохой человек, просто очень молода, поэтому была чрезмерно эгоистична. Такое случается с молодыми: они уходят из церкви, но чаще возвращаются, уже в сознательном возрасте.

- Неужели за всё время она никак не отметилась у вас?

- Ну почему же. В подростковом возрасте она бегала с другими ребятами за церковь во время службы, чтобы покурить. Забавные такие были, курили прямо в беседке. Я, конечно, злился, но смирился настолько, что поставил банку для бычков, - и показал на консервную банку в углу беседки, наполовину заполненную окурками.

- Кроме курения, в ней было что-то подозрительное?

Проповедник приподнял брови.

- Подозрительное - это какое?

- Инна признана судебной комиссией невменяемой, проще говоря, больной на голову. В её поведении было что-нибудь странное?

Иван задумался. Он вертел в руках кепку, уперев пустой взгляд в землю. Его морщинистые руки даже Дмитрука загипнотизировали, в особенности грязь под ногтями.

- Временами, очень редко, Инна… Как бы сказать вам.

- Говорите как есть.

- Она была сама на себя не похожа. Инна - спокойная девушка, но всегда любила поговорить. Но иногда она просто смотрела на человека своими глазами так, будто видит кусок мяса, понимаете? Ни слова не скажет, но будет смотреть, ковыряться пальцами во рту, улыбаться так, будто готова сожрать здесь и сейчас. Я не знаю, как вам объяснить, но это действительно было так. Она многих пугала своими переменами, но, повторюсь, она выросла в этой церкви, и мы привыкли к ней.

Криво и косо, но проповедник описал именно ту особу, которую сочли второй личностью Пашкевич: молчаливая, глупая и вечно смеющаяся.

- Что ж, - Дмитрук встал, спрятав фото в дипломат, - мне этого хватит. Спасибо за уделённое время.

- Не стоит, - качнул головой Иван, - всё равно я не сказал вам ничего ценного.

- Я так не думаю.

Именно так считал Дмитрук, но сказать этого не мог.

На парковке он ещё раз осмотрел церковь, с виду ничем не приметную, и пробормотал:

- Больше тысячи полоумных.

(РАНЕЕ)

- Ты хоть понимаешь, о чём просишь меня? - возмущению проповедника не было предела.

- Я так чётко понимаю свою просьбу, что не понимаю, что именно вам не ясно.

- Я не буду врать!

Мужчина, что пришёл в церковь ночью, именно тогда, когда Иван остался один, чтобы подготовить всё к завтрашнему субботнему служению. Праведника возмущала не только просьба этого щенка, но и то, что прихожанин его церкви осмелился сотворить нечто подобное.

- А где же здесь ложь? - усмехнулся прямо в лицо проповедника. - Никто не узнает, в чём именно проблема, а мой язык может распуститься и создать проблемы вам, проповедник.

Последнее слово произнёс с таким оскалом и пренебрежением, что душу Ивана закоробило. И всё же он сдавался: его пугал этот щенок, особенно глаза, в которых была железобетонная уверенность во всём, что он говорит. И двигался он не как прежде, он был уверен, словно дьявол во плоти.

- Просто, - ещё раз ткнул в лицо проповедника фотографию девушки, - это Пашкевич Инна Яковлевна. Поэтому настоятельно прошу повторить мои слова в нужный момент.

Иван бегал глазами от фото к парню и обратно.

- Мне казалось, что ты веришь в Господа и дела его, - пробормотал проповедник.

Спрятав фотографию в нагрудном кармане, он с лёгкостью произнёс:

- Надеюсь, Господь тоже верит в меня.

Глава 4

Путь Дмитрука к Пашкевич на этом не закончился. У ворот психбольницы его ждал сторож. Тот с ходу брякнул:

- Не положено.

Не положено что? Наконец добраться до этой плаксивой суки?

- Хорошо, - со смешком, на нервном выдохе, поднял руки Дмитрук. - Я подожду, пока вы свяжетесь с главным врачом, чтобы он дал вам право пропустить следователя по делу этой… девушки.

Сторож поджал губы, прекрасно поняв секундную паузу и переведя её в прекрасный русский мат.

- Не суетите, - с убийственным спокойствием порекомендовал Дмитруку.

У следователя руки зудели, а ноги сводило судорогой - так сильно хотелось притянуть эту старую рожу к забору и выбить последние зубы.

Сторож не торопился. Он спокойно набрал номер главного врача, поправляя очки для концентрации. А птицы в верхушке леса заливались. Дмитрук стоял на небольшом пятачке, куда не падала тень, и обливался нервным потом.

- Да, уже приехал, - сказал сторож в трубку. - Добро, Павел Сергеевич.

Не торопясь, он поднялся, вышел из домика со связкой ключей и открыл ворота.

- Документики, будьте любезны. Записать вас нужно в журнальчик.

Больше минуты он выводил имя Дмитрука в журнале посещений, продолжая бороться с очками.

- Вы бы поменяли… оправу, - посоветовал следователь хриплым голосом, когда от нервов осталась лишь натянутая тетива.

- Разберусь, - кивнул сторож. - Вам вон в то крыло, там вас будет ждать санитар. После подойдёт и Павел Сергеевич, когда вы закончите с девушкой.

Забрав удостоверение, Дмитрук нарочито медленно шёл к главному корпусу, чтобы никто не смог заметить его нервозности. Дмитрук, по своей натуре, человек вспыльчивый и быстро заводился, однако с годами научился сдерживать себя. По крайней мере, он был в этом уверен.

На улице ни души - все спрятались от солнца. Даже больные не бродили по территории, как мог себе представить Дмитрук. У главного входа стоял молодой парень и курил прямо под табличкой «Курение запрещено». В мешковатом белом халате и силиконовых перчатках на руках, он расслабленно опёрся на стену плечом и пристально смотрел на приближающего Дмитрука. Рука с сигаретой всё медленнее подносилась ко рту, глаза становились стекляннее, а губы расплылись в улыбке.

- Следователь? - спросил парень Дмитрука, а после сам же ответил: - Конечно, следователь. Наши постояльцы дипломаты не носят.

Дмитрук усмехнулся этому замечанию, отмечая про себя, что это единственный адекватный человек за весь день. Несмотря на то, что парень, по всем признакам, урод. Уродливость его особенно проявлялась в улыбке: кривые зубы с непонятным прикусом.

- Я Андрей, - протянул руку в перчатке для рукопожатия.

- Дмитрук… - начал следователь, а закончил: - Дмитрий.

- Что ж, - сделав последнюю затяжку, Андрей выбросил окурок в клумбу. - Добро пожаловать, Дима.

Разозлила ли Дмитрука фамильярность? Чертовски, но виду мастерски не подал.

- Как Пашкевич?

Наконец-то он смог задать этот вопрос, полный уверенности, что получит ответ.

- Для больной она хорошо держится. Понимаете, о чём я? Когда в себе девчонка, то только и делает, что ноет, ревёт и молится, просит прощения у Господа, - со смешком тычет пальцем в потолок. - Но стоит девочке слегка того… Как сразу начинается мышиная подковёрная возня. Она вроде убийца? Не сказал бы, что убийца. Извращенка, нимфоманка, тупая - это да, но на убийцу не тянет. В отличие от парня по соседству.

Андрей показал на соседнюю палату и тут же продемонстрировал взрыв котелка.

- Нимфоманка? - переспросил Дмитрук.

- Ну да, - пожал плечами. - Ты же видел её?

- Да, я видел набожную дуру и сосущую пальцы бабу.

- Так точно. Но стоило этой девахе, второй которая, слегка пообвыкнуть в президентском номере, как начала вытворять дикие вещички… Я вам не объясню, слов не хватит. У Мухина спросите после, но, если вам повезёт, сами всё увидите. Оно того стоит.

Открыв перед Дмитруком дверь палаты, он махнул рукой вовнутрь. С кивком следователь прошёл внутрь.

Пашкевич сидела за столом, опустив глаза на сплетённые на столе пальцы. Как только дверь за следователем захлопнулась, она вздрогнула и подняла голову, встретив его жалким взглядом затравленного зверька. Карие глаза следили за приближением Дмитрука, пока он рассматривал палату. Убогое местечко. Ему снова захотелось взвыть. И, по всей видимости, это читалось на лице.

- Изначально, - тихо говорит Пашкевич, - хотели, чтобы вы допрашивали меня в библиотеке. Но они мне не доверяют, думают, я убьюсь о полку или забью вас толстым корешком книги до смерти. Поэтому вы здесь.

«Удивительная перемена, - подумал Дмитрук, - связала больше десяти слов в осмысленном предложении. Больничка делает успехи».

- Для меня и это сойдёт, - врёт Дмитрук. - Расскажи, Инна, как ты здесь?

Пальцы переплелись до побеления, а глаза гуляли по комнате, пока он доставал бумагу и ручку.

- У меня много свободного времени, - признаётся Пашкевич, - настолько, что я могла бы вспомнить и рассказать вам, что произошло в той комнате.

Сердце пропустило удар от радости, а рука с ручкой опустилась на чистый лист.

- И что же ты вспомнила?

Всхлип, а после лицо прячет в руках, растирая глаза до красноты.

- Могла бы, - рвано шепчет Инна. - Я стараюсь… Правда, стараюсь, Дмитрий Александрович, очень стараюсь. Но в голове пусто, и я… Боже…

- Тише, - успокаивает разочарованный Дмитрук. - У нас ещё есть время. Это не последняя наша встреча, поэтому будет проще, если ты спокойно будешь лечиться. У нас ещё год впереди.

Последнее разочаровывало следователя, но он не мог говорить такие вещи прямо в лицо. Он хороший следователь и прекрасный мужчина, поэтому даст время девушке, даже если хочет наступить ей на одну ногу, а за другую потянуть. Да, местами ему хотелось её разорвать к чертям собачьим. Но он этого не скажет.

- Спасибо, - шепчет Инна, не убирая руки от лица. - Спасибо вам. Мухин с вами не согласился бы, но мне здесь нужно разнообразие.

Попытки шутить делали её ещё более жалкой. Но он внимательно следил за Инной, за её дрожащими руками и колотящейся веной на шее. Да, её волнение читалось очень явственно, как и то, что он видел торчащие соски девушки под хлопчатобумажной пепельно-синей пижаме. Последнему он уделил особенное внимание.

Дмитрук старался тяжело не вздыхать, чтобы не выдавать своей досады.

- Я понимаю, что путь к восстановлению очень длинный и трудный. Просто не сдавайтесь. Мы будем работать вместе. Главный врач - очень хороший специалист, я уверен, он поможет вам справиться с этим.

Разумеется, нихрена, он не считал Мухина хорошим врачом и точно не верил в болезнь Пашкевич, но время стоило этих слов.