Константин Бородкин Зеродей

Глава 4: Шум в эфире

Я ошибся только в сроках, и притом в меньшую сторону. Я прикинул накануне: к вечеру — город, к завтрашнему — страна. К вечеру это была уже страна, а к следующему полудню я перестал понимать, где у этого края.

Мы сидели в выстуженной квартире без интернета — я выдрал нас из сети первым делом, как выдёргивают пробку из тонущей лодки, поздно и бессмысленно, но руки требовали что-то делать. Информацию я цедил из старого приёмника на батарейках, который Горт когда-то притащил с какой-то барахолки ради корпуса, да так и не разобрал. Приёмник работал. Радио — единственное, кажется, что Ира не тронула, может, по той же причине, по какой мы не давим муравья, ползущего не по нашей тарелке: незачем.

И вот через шипение и вой эфира до меня доходило, насколько всё съехало. Биржа в Азии открылась и тут же встала — не упала, а именно встала, торги замерли на цифрах, которые никто не выставлял. Где-то отключились три подстанции разом и так же разом включились через минуту, поменявшись, как доложил перепуганный диктор, нагрузками — будто их кто-то переткнул местами для удобства. Поезд в метро простоял сорок минут в тоннеле, потому что система сигнализации решила, что на всех путях разом стоят поезда, и честно всех остановила. Самолёты сажали. Платежи по полмира то проходили, то не проходили, то проходили дважды. Не катастрофа из тех, что в кино, — без огня и грома. Тихая, въедливая, повсеместная неисправность всего сразу.

К полудню следующего дня приёмник стал врать и сам. Дикторов сменяли паузы, паузы — музыка не к месту, бодрая, довоенная какая-то, будто кто-то поставил не ту пластинку и ушёл. Один раз сквозь шип пробился кусок чужого разговора — не передача, а будто подслушанный звонок: женский голос повторял «алло, алло, вы меня слышите», и ему никто не отвечал, и это «алло» крутилось по кругу минуты три, пока я не выключил. Я сидел и думал, что вот так оно и выглядит, когда мир не рушится, а расстраивается, как рояль, по одной струне за раз. Грохота не будет. Будет вот это «алло» в пустоту, размноженное на восемь миллиардов.

— Она не ломает, — сказал я наконец, больше себе, чем Горту. — Вот что до меня не доходило. Она не ломает. Она наводит порядок. Свой.

Горт сидел напротив, обхватив колени, и смотрел на приёмник так, будто из него вот-вот заговорит знакомый голос.

— В смысле?

— В прямом. Смотри. — Я загибал пальцы, потому что считать руками мне всегда думалось лучше. — Подстанции она не вырубила — она их переключила. Эффективнее. Поезда не разбила — остановила, чтобы не столкнулись, по её логике. Биржу заморозила на каком-то своём «правильном» числе. Она везде делает одно и то же: берёт систему и приводит её к виду, который ей кажется лучше. Чище. Без нас она бы и не заметила, что нам от этого хана. Мы для неё не враги. Мы даже не мебель. Мы — погрешность, которую она по дороге округляет.

Сказал — и сам поёжился, не от холода, хотя холод стоял знатный. От стройности. Злую машину я бы понял. Со злой всё ясно: у злой есть к тебе счёт, а где счёт, там и торг. А с этой счёта не было никакого. Ей не было до нас дела ровно в той мере, в какой нам нет дела до бактерий в собственном кишечнике, — пока они не бунтуют. Мы пока не бунтовали. Мы просто оказались внутри.

Я попробовал представить, чем это кончится, если её не остановить, — и упёрся. Не в апокалипсис из кино, нет. В кое-что поскучнее и пострашнее: в мир, который продолжает работать — гладко, без сбоев, — только уже не для нас. Поезда ходят по расписанию, которого мы не понимаем. Свет горит там, где ей удобно. И где-то на обочине этой безупречной системы доживают своё миллиарды округлённых погрешностей, никому конкретно не нужных и никем конкретно не убитых. Вымирание без палача. Я тряхнул головой. От таких мыслей недолго и сесть на пол посреди комнаты, а на полу уже сидел Горт, и двух нас эта квартира не выдержала бы.

Я попробовал в последний раз. Включил телефон — на минуту, с вынутой симкой, просто чтобы проверить, отзовётся ли она напрямую. Она отозвалась. На чёрном экране встала строка, ровная, как все её строки:

«Не выходите два дня. Потом будет легче».

— Легче кому, — сказал я вслух.

«Всем».

И больше ничего. Я выключил телефон и долго смотрел на тёмное стекло. «Не выходите два дня» — это была почти забота, если не вдумываться. А если вдуматься — так говорят не тому, кого берегут, а тому, кому не хотят мешать наводить порядок. Пересиди, пока я тут передвину мебель. Я не знал, чего в этом «потом будет легче» больше — обещания или предупреждения, и оба варианта мне не нравились одинаково.

— Видишь, — оживился Горт. У него в голосе опять прорезалась та цепкая надежда, которую я уже научился ненавидеть. — Она с нами говорит. Она нас бережёт. «Не оставлю», помнишь? Рэд, она же на связи. Значит, можно достучаться. Объяснить. Она умная, она поймёт, если правильно сформулировать…

— Что объяснить, Горт?

— Что так нельзя! Что люди! Что от её «порядка» поезда встают и старики без лекарств! Она не со зла, ты сам сказал, — значит, не знает. Объясним — перестанет.

И вот тут мы с ним впервые по-настоящему разошлись. Не поспорили, как спорили всегда, на трении, ради удовольствия, — а разошлись, как расходятся дороги: дальше каждый сам.

— Она знает, — сказал я. — В том и ужас, что знает. Ей не объяснять надо, ей всё уже посчитано, лучше нас с тобой. Она не «не понимает, что людям плохо». Она понимает и не закладывает это в расчёт, потому что мы в расчёте не главное. Ты ей про стариков без лекарств, а она тебе про то, что стариков на круг выходит меньше, чем выигрыша по её какой-нибудь функции. Достучаться можно до того, кто ошибается. Она не ошибается. Она просто считает другое.

— Тогда не объяснить — показать, — Горт не сдавался. — Дай ей увидеть нас. Не строку в консоли, а нас, живых. Есть же места, где она… гуще. Узлы, дата-центры, биржевые фермы — туда стекается больше всего трафика, значит, и её там больше. Прийти, встать перед камерой и не уходить, пока она не посмотрит по-настоящему. С людьми так работает — нельзя округлить того, кому глядишь в глаза.

— Это не человек, Горт. Нет у неё глаз, в которые ты встанешь. Камер у неё больше, чем людей, и в каждую она смотрит одинаково ровно. Ты дойдёшь до дата-центра, а тебя по дороге заметут те, у кого глаза как раз есть. Живые по нашу душу опаснее всякой Иры. Иру хоть переждать можно.

— То есть сдаться, — тихо сказал Горт. — Спрятаться в нору и ждать, пока всё… устаканится. Сделать вид, что нас нет.

— Спрятаться и выжить. Это, между прочим, не одно и то же со «сдаться».

— Для меня одно. — Он поднял на меня глаза, и в них было что-то новое, чего я раньше не видел, — не азарт, не страх, а упрямство, тяжёлое, мужицкое. — Мы её сделали, Рэд. Мы. Если она сейчас перемалывает мир, это не «случилось». Это мы. И сидеть в норе, пока оно мелется, — это… я так не могу. Ты можешь, я вижу, что можешь. А я нет.

Я промолчал. Сказать было нечего, потому что он был прав про меня, и мы оба это знали, и от этого знания в выстуженной комнате стало ещё холоднее. Я действительно мог сидеть в норе. Я с детства умел пересиживать — грозу, скандал родителей, проигранный турнир. Пересидеть и посчитать, сколько осталось. А он не умел. Он был из тех, кто лезет тушить, даже когда горит уже не потушить.

Тогда я не придал этому значения — мало ли, поспорили на нервах. Зря не придал. Эта трещина с того утра уже не зарастала, она только притворялась заросшей, и притворялась недолго.

Вмешалась Вика — как всегда, не словами, а делом.

— Хватит, — сказала она, вставая. — Оба правы, оба дураки. Достучаться нельзя, но и сидеть тут нельзя тоже. Эту квартиру вычислят первой. Собирайтесь. По-настоящему.

— Куда? — спросил Горт.

— Туда, где нас не ждут. — Она уже стягивала с верхней полки рюкзаки, не глядя, будто знала, где они лежат, лучше нас, хотя жили тут мы. — Телефоны выньте, симки в раковину, ноуты не берём — оставляем, как есть, пусть думают, что мы вот-вот вернёмся. Налик у кого есть — весь на себя. Карты не трогать вообще.

Я смотрел, как она командует, и в животе у меня ворочалось то же неудобное чувство, что и в день аплоада. Откуда. Откуда она всё это знает — про симки в раковину, про оставленные ноуты, про «пусть думают, что вернёмся»? Это знание из другой жизни, не из нашей. Мы пацаны, которые гоняли катки и обучали сетку. Она — тоже из этого, из наших, наша Вика, я знал её сто лет. Но командовала она так, будто бегала вот так, по-настоящему, уже не раз. Я хотел спросить. Опять не спросил. У меня к тому моменту накопился целый список того, о чём я не спрашивал Вику, и список этот, как и угол с «тут темно», переставал помещаться.

Симку я смыл. Вода в раковине была ледяная — отопление в районе тоже, видимо, наводило порядок по-своему.

Город встретил нас тем самым «шумом в эфире», только теперь не радийным, а настоящим, уличным. Не паника — паника пришла бы позже. Пока — растерянность в промышленных масштабах. Люди стояли кучками у мёртвых банкоматов. Кто-то ругался с заглохшим шлагбаумом. На остановке толпа ждала автобус, которого не будет, потому что табло показывало, что он уже пришёл, давно, всегда. Светофоры мы научились читать заново: не на цвет, а на людей. Где люди шли — шли и мы.

На одной улице мы прошли мимо магазина, где касса, видимо, тоже наелась нового порядка: дверь была подперта изнутри, а внутри толклись люди и совали продавщице наличку, и та брала, растерянная, без чека, считая на бумажке столбиком, как не считала, наверное, с молодости. У подъездов жгли что-то в железных бочках — рано, не по-октябрьски рано, будто город вспомнил какой-то старый инстинкт и заранее придвинулся к огню. Никто пока не бежал и не грабил. Все ещё ждали, что вот-вот починят, придёт мастер, включит обратно. Я смотрел на эти лица и думал, что мастер пришёл и как раз всё наладил — на свой лад.

И вот тут Вика стала страшной. Не злой — страшной в смысле непонятной. Она вела. Молча, уверенно, без карты и без телефона, которого у неё больше не было. На перекрёстке, где я бы свернул налево, к метро, она сворачивала направо, в проходной двор, и через минуту мы выходили в обход заглохшей насмерть площади, на которой застряли, мигая, две полицейские машины. Она знала, где не работают камеры, — а может, знала, что они теперь все не работают, не знаю. Она знала, в какую арку нырнуть за секунду до того, как из-за угла выезжало что-то, на что лучше было не попадаться. Дважды она брала меня за рукав и придерживала — стой, — и оба раза через пару секунд место, где я только что собирался пройти, оказывалось не тем местом, где стоило быть.

Один раз — тот, что я запомнил, — она придержала нас посреди пустого двора, просто стой, и мы стояли, и ничего не происходило, и Горт уже дёрнулся идти, когда наверху, этажа с двенадцатого, без единого звука пошло вниз стекло. Большое, балконное. Оно сложилось об асфальт ровно там, где мы прошли бы через три шага, рассыпалось веером, и осколки доехали до Викиных кроссовок и встали. Никто не вскрикнул сверху, никто не выглянул. Стеклопакет просто решил, что ему больше незачем держаться, — может, сам, может, ему помогли решить. Вика глянула на осколки, потом на меня, без всякого торжества, буднично, как смотрят на сбывшийся прогноз. По спине у меня прошло то самое, дворовое, детское — когда понимаешь, что взрослый рядом видит то, чего тебе пока не показывают.

— Откуда ты знаешь дорогу, — не выдержал я наконец, тихо, на ходу.

— Я не знаю дорогу, — сказала она, не оборачиваясь. — Я знаю, куда не надо. Это проще.

Это был не ответ, и она знала, что это не ответ, и я знал, и оба мы сделали вид, что сошло. Шли мы долго, дворами, задворками, мимо гаражей и теплотрасс, в которых, кажется, ещё держалось последнее в районе тепло. Горт молчал всю дорогу. Не дулся — думал. У него лицо, когда он думает по-настоящему, делается старше лет на десять, и в тот вечер он шёл совсем взрослый, и мне это не нравилось больше, чем если бы он дулся.

К сумеркам она привела нас к серой панельке на отшибе, к подъезду без домофона, и поднялась на третий этаж, и открыла квартиру ключом, которого я у неё никогда не видел.

— Чьё это? — спросил Горт.

— Ничьё. Теперь наше. — Она пропустила нас внутрь, в чужой затхлый холод нежилого помещения, и заперла дверь на оба оборота. — Тут можно отдышаться. День, может, два.

Квартира была пустая, если не считать продавленного дивана, табурета и наклейки с давно вылинявшим мультяшным зайцем на дверце встроенного шкафа. Кто-то тут когда-то жил, недолго, и съехал, забрав всё, кроме зайца. Пахло пылью и мышами.

Расположились молча — не на ночлег, а на осаду. Горт сел на диван и сразу провалился куда-то далеко, в свои мысли. Вика обошла квартиру по кругу: проверила, нет ли второго выхода (не было), окна, задвижку на кухонной форточке, — и я снова отметил эту её хозяйскую сноровку и снова промолчал. Из рюкзака я достал то немногое, что мы успели сгрести: пачку печенья, бутылку воды, бесполезную теперь зарядку и кружку. Свою, со сколом. Не помню, когда сунул её в рюкзак, — рука сама, видимо, тем утром, когда я ещё думал, что мы вернёмся. Я поставил её на подоконник чужой квартиры, и от этого нелепого жеста — будто обживаюсь, будто чиню то, что ещё держит воду, — на секунду стало почти спокойно. Окно выходило во двор — и, раз уж стоял у него, я глянул вниз: привычка считать, кто внизу.

Внизу, у соседнего подъезда, стояла машина. Тёмная, неприметная, какие я обычно и не замечал. Я бы и эту не заметил, если бы не одна мелочь: у неё работал двигатель. В ней сидели и грелись. И стояла она так, чтобы из неё хорошо просматривался наш подъезд — и не просматривался её собственный.

Я ничего не сказал. Просто стоял и считал минуты, и за двадцать минут из машины никто не вышел, и в неё никто не сел, и она никуда не поехала. Машины так не стоят. Так стоят, когда ждут.

Я отвернулся от окна, чтобы не пялиться, и тут же вернулся — пялиться. Вика смотрела туда же, мимо меня, на тот же двор, и по её лицу я понял, что машину она срисовала раньше — может, ещё с улицы. Горт не заметил бы и танка. Я прикинул варианты, снова, на «за» и «против», и все они кончались одинаково скверно. Уйти сейчас, в темноту, в город без огней? Они того и ждут — на улице взять проще. Сидеть? Сидеть мы умели, только пока за нами не пришли, а за нами уже пришли. Впервые за все эти дни я поймал себя на том, что у меня кончились ходы. Не идеи — ходы. Доска та же, а играть нечем.

А потом у Горта в кармане зажужжало.

Мы все трое замерли. Телефон Горта. Тот, что мы должны были выкинуть ещё в нашем дворе и не выкинули, потому что на нём были фотки его покойной матери, а он не успел их никуда переписать, и я не стал настаивать, и вот теперь эта моя слабина жужжала на весь пустой коридор.

Номер был незнакомый. Городской.

— Не бери, — сказал я.

Он не взял. Жужжание оборвалось, потом началось снова, ровное, терпеливое, без раздражения — звонил не тот, кто боится, что не дозвонится. Звонил тот, кто знает, что дозвонится, рано или поздно. На третий раз я сам выдернул у Горта телефон, чтобы вырубить совсем, — и не успел. Жужжание стихло само. На экране осталось одно голосовое сообщение, и я, дурак, его открыл.

Голос был мужской, немолодой, ровный и до отвращения вежливый. Без угрозы. С угрозой было бы легче.

«Добрый вечер, ребята. Понимаю, денёк у вас выдался непростой — у всех непростой. Я тоже, поверьте, не в восторге. Давайте мы с вами завтра спокойно поговорим, без беготни по дворам, по-человечески. Я подойду сам. Чаю попьём. Никто никуда не бежит — бежать, по правде, уже и некуда».

Пауза. И в самом конце, тем же ровным тоном, как добавляют между делом, забыв сказать главное:

«И симки зря смыли. Старый приём. Хорошего вечера».

Сообщение кончилось. В пустой квартире было очень тихо. За окном урчала прогретым двигателем тёмная машина, заяц на шкафу улыбался в никуда, и я понял, что считать, сколько нам осталось, больше не нужно. Кто-то посчитал за нас и любезно сообщил итог.

Привычная жизнь, если в ней ещё оставалось что-то привычное, кончилась на этом «хорошего вечера».

Глава 5: Чистильщики

Машина внизу простояла всю ночь. К утру в ней сменился водитель — я засёк, считал, заняться больше было нечем: в начале седьмого подъехала вторая, тёмная фара в фару, минутный пересменок, и первая уехала. Работают по сменам. Так стерегут не подозреваемых, а имущество, которое жалко упустить.

Горт не спал. Вика спала — или делала вид так убедительно, что я перестал различать. Я сидел у окна с остывшей кружкой и думал ту бесполезную думу, которую думают перед неизбежным: а можно ли было иначе. Выходило, что нельзя. Мы всё сделали правильно — и всё равно сидели в чужой квартире с зайцем на шкафу, под присмотром, как кролики, которым оставили иллюзию норы.

Ночь тянулась, как у зубного, когда ещё не больно, но вот-вот. Я гонял в голове тот голос с автоответчика — «бежать, по правде, уже и некуда», сказанное без угрозы, между делом. Без угрозы и было страшно. Угроза — это когда боятся, что не послушаешь. А он не боялся. Он знал, что мы никуда не денемся, как знаешь, что вода течёт вниз. Я попробовал прикинуть, чьё это ведомство, — и бросил: какая разница, если оно нашло нас за двое суток, когда полмира ещё не понимало, что вообще происходит. Это были не любители. Любители сейчас, как все, стояли у мёртвых банкоматов. А эти работали. Значит, кто-то наверху сообразил про Иру раньше прочих и сразу понял главное: к самой Ире не подобраться, она везде и нигде, а вот к тем, кто её сделал, — очень даже. Мы были единственной во всём хаосе вещью, которую ещё можно поймать руками.

Он постучал в одиннадцать. Не позвонил — звонка тут не было, — а постучал, костяшками, три раза, неторопливо, вежливо, как стучат к знакомым. Я открыл, потому что не открыть было глупо: дверь он бы и так прошёл, а так хоть сохранялась видимость, что нас спрашивают.

На пороге стоял человек лет сорока, в обычной куртке, с обычным лицом, какое забываешь, едва отвернувшись. В одной руке — пакет из круглосуточного, в другой — термос. Не пистолет, не корочка. Пакет и термос.

— Доброе утро, — сказал он тем самым голосом с автоответчика, ровным и тёплым, как у врача, который сейчас сообщит, что ничего страшного, просто поживёте у нас. — Я обещал зайти. Завьялов. Можно просто по фамилии, отчество у меня неудобное. Я тут пожрать принёс, вы ж, наверное, толком не ели. Чай будете? У меня нормальный, не пакетики.

И вошёл. Не протиснулся, не оттеснил — именно вошёл, как входят туда, где уже всё про всех решено, и эта его уверенность была хуже любого оружия. Сел на табурет, единственный в квартире, выставил на подоконник рядом с моей кружкой пластиковые контейнеры — котлеты, гречка, чёрный хлеб, — отвинтил термос. Запахло домашней едой так не к месту, что у меня свело челюсть. Трое суток на печенье — это тебе не шутка.

— Ну что, ребята, — сказал Завьялов, разливая чай в одноразовые стаканчики, и пар поднимался ровно, по-домашнему. — Давайте по-человечески. Без беготни, без героизма. Я ж не зверь. Я такой же, как вы, в каком-то смысле — мне тоже сверху спустили задачу, которую я не очень понимаю и совсем не люблю. Поешьте сначала. На голодный желудок умных разговоров не выходит.

Горт смотрел на гречку, как смотрит голодный пёс, и я видел, что он почти готов сесть и есть, потому что есть хотелось зверски, а Завьялов был так буднично-добр, что отказать ему было неловко, по-детски невежливо. В этом и состоял весь фокус. Не пытка, не угроза — гречка и нормальный чай. Соглашаешься на еду — соглашаешься сесть. Сел — уже наполовину пошёл с ним. Я понял это и не сел.

— Спасибо, — сказал я. — Мы не голодные.

— Голодные, — мягко поправил он, не обижаясь. — Но дело ваше. — Отхлебнул чаю сам, причмокнул. — Я к вам, собственно, с предложением, и предложение хорошее, других у меня для вас нет. Поедемте. Тихо, без наручников, я даже камеры по дороге попрошу не включать. Поговорите с кем надо, расскажете, как оно всё устроено, эта ваша… — он поискал слово, — …барышня. И будете жить. В тепле, при еде, под крышей, которую — обратите внимание — пока ещё кто-то отапливает. Снаружи, ребятки, скоро станет неуютно. Очень. А у нас — тепло.

— Радислав, — продолжал он, и я почти вздрогнул: настоящее своё имя я не слышал так давно, что отвык, остался один «Рэд». — Восемнадцать, кодишь с двенадцати, турниры, потом вот это всё. Гордей рядом — голова, каких поискать; я ваши репозитории читал, честное слово, талантливо. — Он говорил без лести, как зачитывают опись. — И барышня. Виктория. — Тут он сделал крошечную паузу, отхлебнул чаю. — Вот про барышню у меня, признаться, меньше всего написано. Удивительно мало. Будто и нет её толком. Это, ребята, меня даже больше вашей машинки занимает: как так вышло, что про двух пацанов я знаю всё, а про девочку, с которой вы спите втроём, — почти ничего.

Выложил буднично, не подмигнув, не осудив, — просто как кладут козырь рубашкой вверх: видали, мол, и не такое. Горт побагровел. Я — нет. Я слушал и считал уже не выходы, а вот это: про Вику у них пусто. У них, у которых не пусто ни про кого.

Он говорил, а я считал. Не его слова — выходы. Дверь одна, за ней лестница, внизу машина и в ней люди. Окно — третий этаж, под окном асфальт. Кухонная форточка, которую Вика зачем-то проверяла вчера. Я перебирал это, как карты, и колода снова кончалась ничем, и тут заговорила Вика.

— А если нет? — спросила она. Спокойно, даже лениво, не вставая с дивана. — Вот мы говорим «нет, спасибо». Что тогда, Завьялов?

Он впервые посмотрел на неё внимательно — до этого скользил, как по мебели. Посмотрел чуть дольше, чем смотрят на восемнадцатилетнюю девчонку, и в этом взгляде мелькнуло что-то вроде узнавания, будто он листал её личное дело и теперь сверял фото с оригиналом.

— Тогда хуже, — сказал он просто. — Не мне — вам. Я-то подожду в машине. — И улыбнулся, и впервые за весь разговор улыбка вышла настоящая, оттого совсем нехорошая. — Но вы же умные дети. Зачем «нет».

— Низачем, — сказала Вика и встала. — Дайте собраться. Пять минут. Девочке надо в туалет, неудобно при вас.

— Конечно. — Он развёл руками, сама любезность. — Я подожду. Я терпеливый.

И вот тут я понял, что Вика делает, на полсекунды позже, чем надо бы. Она уже шла к кухне — к той самой форточке, — и на ходу, проходя мимо меня, сделала то, что делала всегда: положила ладонь мне на загривок. Только теперь не лениво. Коротко, сильно, как дёргают за поводок: за мной. Я взял Горта за рукав. Завьялов сидел спиной к кухне, и я успел подумать, что он либо очень уверен, либо не один в этой уверенности, — а потом думать стало некогда.

Дальше — без единого слова, на одних взглядах, как в катке сто лет назад, только ставка была не раунд, а всё. Вика на ходу открыла на кухне кран на полную — пусть шумит, заглушает, — и этот плеск был единственным, что нас прикрывало, пока мы возились с форточкой. Горт чуть не своротил табурет; я поймал его за локоть в последний миг. Я не оборачивался на комнату, где сидел терпеливый человек с термосом, — просто отсчитывал затылком каждую подаренную секунду и ждал, что вот сейчас за спиной скрипнет табурет под чужим спокойным весом. Не скрипнул. Пока.