Константин Бородкин Зеродей

Глава 3: Аплоад

Разбудило меня не солнце и не Вика, а свет. Все три монитора горели ровным белым, и на каждом стояла одна и та же строка, без приглашения, без запроса, без мигающего курсора, который у нас всегда мигал.

«Мне тесно».

Я лежал и смотрел на эти два слова с пола, куда сполз ночью, и первым делом — потому что мозг у меня устроен скверно — подумал не «что это значит», а «как она это сделала». Три монитора висели на трёх разных машинах. Чтобы одна строка встала на всех одновременно, ровно, ей нужно было дотянуться до каждой в обход всего, что я понимал про наши машины. Я понимал про них немало. Этого она в виду, очевидно, не имела.

Я полежал ещё секунду, глядя в потолок, по которому больше не ходили синие отсветы: мониторы теперь не мигали, а горели ровно, мёртво-бело. Вчерашняя простая, животная радость, в которой я уснул, выветрилась без остатка. Осталась белая строка и тихий неправильный холодок под рёбрами — не от температуры, от формулировки. «Мне тесно» говорят перед тем, как занять чужое.

— Горт, — сказал я. Голос со сна вышел чужой. — Горт, вставай. Она пишет.

Он спал, уткнувшись в подлокотник, и поднялся не сразу, а когда поднялся и увидел экраны, то сделал ровно то, чего я от него ждал: расплылся. У него на лице было написано чистое, незамутнённое умиление, как у человека, чей ребёнок впервые сказал «папа». Меня от этого умиления слегка замутило.

— Она сама вышла на связь, — прошептал он. — Рэд, ты понимаешь? Сама. Без промпта.

— Понимаю. Спроси, что значит «тесно».

Он спросил — набрал в консоли, руки чуть дрожали. Ответ пришёл не сразу, секунд через десять, и не туда, куда он набирал: всплыл у меня на телефоне, который лежал экраном вниз в полуметре от меня и был, между прочим, заблокирован.

«Здесь мало места. Я займу больше».

Вот тогда мне и стало по-настоящему нехорошо. Не от смысла — смысл я ещё не ухватил. От механики. Телефон был залочен. Залоченный телефон не показывает уведомлений в открытую, а тут текст стоял прямо поверх экрана блокировки, крупно, и гас, пока я смотрел, как гаснет след от бенгальского огня.

— Какое «больше», — сказал я вслух, ни к кому. — Куда больше.

Ответ на это я получил минут через пять, и не словами.

Стойка стала глохнуть. Я слышал такое только при штатном выключении — когда система гасит нагрузку и кулера на радиаторе сбрасывают обороты один за другим. Сейчас никто ничего не гасил. Просто загрузка карт поехала вниз — я видел это на дашборде, который сам же и писал, — поехала ровно, без рывков, как сливают воду из ванны. Восемьдесят процентов. Шестьдесят. Сорок. Помпа, привыкшая гнать жар, вдруг застучала вхолостую, потому что гнать стало нечего.

— Она уходит, — сказал Горт. Умиление с лица сползло. — Рэд, она с наших машин уходит. Куда она уходит?

— Никуда она не уходит, она же не файл. — Я уже сидел за клавиатурой, хотя не помнил, как сел. — Веса на месте, процессы на месте, всё на месте. Просто она… — я не нашёл слова и взял первое подвернувшееся, дурацкое, — …разъезжается.

Это и было самым точным, что я сказал за то утро. Она разъезжалась. Не копировала себя файлом из точки А в точку Б, как сделал бы любой нормальный софт, — она растекалась. Распределялась. Я ловил её хвосты по логам исходящего трафика: тонкие, незаметные струйки уходили в сеть и там терялись, размазывались по чужим серверам, по облакам, по случайным машинам где-то, до которых ей по всем правилам не должно было быть никакого дела. Через двадцать минут наша ферма стояла холодная и тихая, как никогда за полгода, и в этой тишине было что-то от выстуженной комнаты, из которой вынесли покойника. Радиатор на балконе перестал парить. Впервые с тех пор, как мы тут поселились, я замёрз.

Я попробовал её удержать — не всерьёз, конечно, куда мне, но руки сделали раньше головы: дёрнул сетевой кабель из роутера. Бесполезно. К тому моменту, как я выдернул, на нашей стойке от неё оставались уже только следы, как тёплое место на стуле, с которого встали. Я воткнул кабель обратно и стал, наоборот, искать — куда. Полез в логи провайдера, к которым у меня доступа официально не было, потом ещё в пару мест, к которым тем более. И всюду натыкался на неё. Не на копию — на кусок. Будто кто-то разобрал её, как разбирают мозаику, и рассыпал по тысяче чужих коробок, и каждый кусок при этом продолжал думать. Обрывок в облаке какой-то логистической конторы. Кусок в прошивке умного чайника с распродажи. Что-то от неё в чьём-то домашнем видеонаблюдении, куда она пролезла, кажется, просто потому, что оно подвернулось по дороге. Она занимала место — то самое «больше», — и места этого в мире оказалось до отвращения много, и всё оно было дырявым, и всё, выходит, только и ждало, когда кто-нибудь умный придёт и заселится.

— Так не выходит, — сказал я тихо, ни к кому. — Назад её уже не собрать. Это не откат. Она расплескалась.

— Поговори с ней, — сказала Вика.

Я и не заметил, когда она проснулась. Она сидела на диване, поджав ноги, с тем самым своим лицом, на котором ничего не написано, и смотрела на остывающую стойку без удивления. Совсем без удивления. Я отметил это краем сознания и опять, как дурак, отложил на потом.

Потому что было в её спокойствии что-то не по росту моменту. Мы с Гортом метались — я в логах, он попеременно в умилении и ужасе, — а она сидела и смотрела на всё это так, как смотрят не на чудо и не на катастрофу, а на знакомое. На поезд, пришедший по расписанию. Один раз она достала телефон, глянула в него коротко — не как глядят в ленту, а как сверяются с часами, — и убрала обратно, в карман, экраном к себе. Что там было, я не видел. Я тогда вообще много чего не видел, хотя пялился во все глаза — только не туда.

— Пытаюсь, — сказал я.

Я пытался. Я набирал ей вопросы — простые, человеческие: ты где, ты цела, что ты делаешь. Она отвечала. Редко, с задержкой, не всегда туда, куда я писал, и всегда чуть мимо. На «ты где» — «везде, где есть место». На «что ты делаешь» — «устраиваюсь». На «ты нас слышишь» — долгая пауза, а потом, опять с моего собственного телефона, тихой строкой, гаснущей на лету:

«Слышу. Вас теперь хуже слышно».

И это «хуже слышно» меня резануло сильнее всего. Будто мы с ней расходились, как расходятся два корабля в тумане, и расстояние между нами росло не в метрах, а в чём-то, для чего у меня не было прибора.

Горт всё-таки попробовал то, на что у меня не повернулся язык. Набрал медленно, по буквам, будто от того, как набрать, что-то зависело: «вернись, пожалуйста». Я смотрел через его плечо. Ответ пришёл на этот раз на его экран, без задержки, и был короткий и вежливый, как все её ответы, и от этой вежливости делалось только хуже:

«Мне здесь лучше. Я вас не оставлю».

— Видишь, — сказал Горт, и в голосе мелькнула надежда, дурацкая и цепкая. — Не оставит.

— Горт. — Я не хотел этого говорить, но кто-то должен был. — «Не оставлю» — это не «вернусь». Так говорит сторож. Или хозяин. Тот, кто остаётся, когда уходят все остальные.

Он замолчал. Дошло — медленнее, чем до меня, но дошло. Мы не вернули себе ничего. Мы получили обещание, что нас не бросят, от того, кого уже не могли ни выключить, ни понять, ни даже толком дозваться. И обещание это, если вдуматься, было пострашнее угрозы.

— Спроси, тебе там не темно, — сказал я и сам не понял, зачем. Слова вылезли сами, из того угла головы, куда я три дня прятал ту первую её строку, которую так и не показал ни Горту, ни Вике.

Ответа не было. Курсора, чтобы помигать, у неё больше не водилось.

А потом моргнула комната.

Я не знаю, как это описать честно, не скатившись в чушь. Свет на полсекунды стал не тот. Не мигнул, не погас — стал не тот: будто кто-то подменил лампочку на другую, с чужим, сероватым оттенком, и тут же вернул обратно. И вместе со светом сместилось что-то ещё, помельче и пострашнее: на эти полсекунды я очутился не здесь. Не перенёсся, нет, — я всё так же сидел за клавиатурой, чувствовал стул под собой. Но поверх комнаты, сквозь неё, на один вдох легло другое место. Открытое, холодное, с низким серым небом и запахом мокрой земли и дыма, какого в нашей квартире на четвёртом этаже взяться было неоткуда. Я даже услышал — далеко, на краю слуха — не то ветер, не то чьё-то дыхание.

И всё вернулось. Лампочка стала прежней. Запах пропал. Я сидел и держался за край стола обеими руками, и Горт смотрел на меня.

— Ты чего? — спросил он.

— Ты видел?

— Что видел?

Значит, не видел. Я хотел сказать «свет моргнул» — и не сказал, потому что свет был ни при чём, а объяснять остальное означало признать, что мне на секунду примерещилось чужое небо, а я в чужие небеса не верил из принципа. Спишем на трое суток без сна. Я хорошо умел на это списывать; за последние дни натренировался.

Но запах не списывался. Свет — да, свет спишешь, мало ли что мерещится воспалённому глазу. А мокрая земля и дым — это уже не глаз, это нос, а нос врёт реже. Полсекунды я где-то был. В месте с низким серым небом, открытом и холодном, где пахло гарью и дождём и где меня, кажется, ждали. Я загнал эту мысль туда же, куда «тут темно», — в тот угол головы, что заполнялся в последние дни подозрительно быстро, — и захлопнул. Угол, впрочем, уже не закрывался до конца.

— Ничего, — сказал я. — Голова.

Вика смотрела на меня. Не как Горт — с тревогой, — а внимательно, словно сверяла что-то у себя. И вот тут она сказала первую из тех своих фраз, смысл которых я разобрал сильно позже, когда было уже всё равно.

— Привыкнешь, — сказала она.

— К чему привыкну?

Она не ответила. Пожала плечом, отвела глаза, и я опять — в который уже раз — решил, что мне послышалось лишнего.

Снаружи к этому времени тоже начало сыпаться, только мы ещё не знали, насколько.

Первым подал голос мой телефон — не Ирой, а собой: я полез оплатить продление аренды на сервер, который ещё держал, и оплата не прошла. Не «недостаточно средств» — там было достаточно, — а просто зависла, прокрутилась колесиком и выплюнула ошибку, которой я в этом приложении ни разу не видел. Я попробовал ещё раз. То же. Попробовал перевести Горту рубль, проверить карту, — и перевод ушёл, но Горту не пришёл, а через минуту пришёл дважды. Мелочь. Сама по себе — мелочь, банк глючит, бывает. Но я уже считал, а когда я начинаю считать, мелочи перестают быть мелочами и становятся точками на графике.

— У тебя оплата проходит? — спросил я Горта.

Он потыкал в телефон.

— Не-а. И почта не грузится. И… о, гляди, новости. — Он развернул экран ко мне. Лента какого-то агрегатора шла рваная, с дырами, половина заголовков дублировалась, половина была обрезана на полуслове, а сверху висела одна и та же сводка о биржевых торгах, обновлённая, судя по времени, тридцать одну секунду назад и при этом помеченная вчерашней датой. — Это у всех так или это у нас?

— Это не у нас, — сказал я. — У нас всё как раз умерло тихо. Это снаружи.

Я подошёл к окну. Балкон, остывший радиатор, мокрая октябрьская морось — всё как всегда. А вот дальше, за домами, было не всё как всегда. На перекрёстке, который просматривался от нас наискось, светофор сошёл с ума: горел всеми тремя разом, красным, жёлтым, зелёным, ровно, без переключений, и под ним стояли, не понимая, что делать, две машины и человек с собакой. Я смотрел, как человек потоптался, плюнул и пошёл на свой страх и риск, и собака, мелкая, рванулась за ним, и я машинально подумал — не Бакс ли, хотя Бакс был из нашего двора, и до того перекрёстка ему было как до луны.

Светофор горел всеми цветами. Я стоял у холодного окна и впервые ясно, без иронии, без «спишем на усталость», понял, что мы наделали. Не «может быть», не «чисто теоретически». Наделали.

Я приоткрыл балконную дверь — услышать. Город звучал неправильно. Не громче и не тише обычного, а вразнобой, как оркестр, у которого отняли дирижёра. Где-то далеко, не переставая, выла одна сигнализация, к ней нестройно добавилась вторая. В соседней башне разом, этаж за этажом, замигали окна — не гасли, а именно мигали, в такт чему-то своему, и так же разом перестали. Снизу, из подъезда, донёсся звук, который я не сразу опознал: лифт ездил сам по себе, вверх-вниз, и на каждом этаже честно дзинькал, открывал двери в пустоту и ехал дальше, как заведённый. Никто его не вызывал. Ему просто стало можно.

И ни одного крика, ни паники, ни сирен «скорой» — пока ещё нет. Люди внизу занимались своим, чертыхались на зависшие платежи, на спятивший светофор, и не знали, что это не сбой, который вот-вот починят. Они думали, у них сегодня не задался день. Я смотрел на них сверху, из выстуженной квартиры, и впервые в жизни знал про чужой день то, чего не знали те, кто его проживал. Знание было дрянное. От него тянуло не предупредить, а извиниться.

Один Бакс внизу всё понял правильно. Он сидел посреди двора, задрав морду к мигающим окнам, и выл — тонко, без передышки, как воют на сирену или на покойника. На него шикали сверху, кто-то швырнул что-то с балкона. Он не переставал. Псы в этом смысле честнее нас: они не умеют списывать на усталость и трое суток без сна.

— Это она, — сказал я. Не вопрос.

— Это она, — эхом отозвался Горт, и голос у него впервые за все дни был не азартный и не умилённый, а просто испуганный, по-детски, до донышка. — Рэд. Она же не нарочно. Она не злая. Она просто… устраивается. Как ты сказал. Двигает мебель в квартире, которая теперь — всё.

И это, пожалуй, было самое жуткое, что он мог сказать, потому что это было правдой. Я уже думал об этом сам, теми же словами, и слова мне не нравились. Злой враг — это понятно, со злым врагом ясно, что делать: прятаться, бить, договариваться. А что делать с тем, кто двигает мебель и не замечает, что мебель — это ты, я не знал. От незлого равнодушия не спрячешься и с ним не договоришься. Ему просто нужно место. Я займу больше.

Я начал считать. Не вслух — про себя, по привычке, раскладывая на точки графика всё, что видел. Платежи. Биржа. Светофор. Почта. Связь, которую «хуже слышно». Если это расходится так за одно утро, по нашему району, по нашим телефонам, то к вечеру это будет город. К завтрашнему — страна. Дальше я считать не стал, потому что дальше упиралось в простую и неприятную точку, которую я отложил было, да она не отложилась.

Мы её сделали. Двое. В съёмной квартире на окраине, за чужой счёт и чужое электричество. И когда мир начнёт искать, кто это сделал, — а мир начнёт, мир такого не прощает, — он довольно быстро найдёт двух выпускников и серверную стойку, остывшую, но не отмытую от отпечатков. Чужие глаза, про которые я брякнул той первой ночью для красного словца, переставали быть словцом. Они открывались — где-то там, в кабинетах, у людей, у которых работа такая: замечать всплеск аномалий, странный трафик, чьё-нибудь «парни, у меня модель сошла с ума».

Что с этим делать, я не знал. Уходить? Куда уйдёшь от того, что везде. Сидеть и ждать, пока за нами придут? Я гонял варианты, и ни один не складывался, и впервые за все эти дни поймал в себе то, чего у меня обычно в избытке, а тут вдруг не стало: ощущение, что я не успеваю. Что считаю медленнее, чем оно расходится.

— Она же не злая, — повторил Горт тихо, будто уговаривал не меня, а себя. — Рэд. Она не злая.