Константин Бородкин Крапивный чин

Крапивный чин

Константин Бородкин

Глава 1: Рекрутский камень

К утру двор полка раскис так, что сапог вытаскивали из земли с чавканьем, будто из горла. Снег ушел третьего дня, оставив по углам серые ледяные ребра, а между коновязью, шатрами и канцелярским столом стояла вода, затянутая рябой пленкой золы. У караульной избы топили сырыми дровами; дым не поднимался, цеплялся за крыши, за воротные столбы, за плечи рекрутов, которых пригнали еще затемно и теперь держали в очереди, чтобы они не разбежались по слободским переулкам.

Иван Векшин сидел рядом с отцом за длинным столом из плохо оструганных досок и сушил песком третью ведомость. Чернила густели от холода, перо цеплялось за волокна бумаги, а Филимон Векшин, не поднимая глаз, стучал ногтем по краю списка всякий раз, когда сын слишком долго задерживал руку.

— Не украшай, — сказал Филимон. — Это не челобитная вдове воеводы. Имя, возраст, двор, примета. Четко.

Иван зачеркнул лишний завиток в букве и переписал строку заново на полях черновой тетради. Перед ним стоял очередной рекрут, широкий в плечах, с красными глазами и мокрой веревкой вместо пояса. На левой щеке у парня был длинный след от старого ожога. Иван записал: "Ермолай Березень, двадцати лет, слобода Верхняя Сиверка, плечист, ожог на щеке". Парень посмотрел на строчку, будто мог прочесть ее сквозь перевернутую страницу.

— Ожог не от воровства, — сказал он. — Печь завалилась.

Филимон поднял глаза.

— Здесь не судят печи, — сказал он. — Руку приложишь, когда велят.

Ермолай приложил большой палец к чернильной подушечке так осторожно, словно боялся испортить казенную вещь. Отпечаток вышел смазанный, с черным хвостом у основания. Филимон поморщился, но не велел повторять: очередь за шатром уже шумела, унтеры ругались, а у коновязи двое дворянских подростков в синих кафтанах смеялись над тем, как рекруты пытаются стоять прямо под дождевой капелью с крыши.

Дворяне ждали отдельно. Их не держали за воротом, не толкали прикладами и не заставляли раздеваться до рубахи перед лекарем. Для них поставили узкую скамью у сухой стены и прикрыли ее пологом. На сапогах у них была свежая вакса; один носил на груди серебряный родовой знак, похожий на сжатую ладонь, второй все время касался пальцами медного обруча на запястье. Обруч отвечал бледной искрой, когда ветер доносил от шатров крик или запах крови.

Иван старался туда не смотреть. Дворянские знаки не имели отношения к его будущему. Его будущее лежало на столе: ведомости, песочница, нож для очинки перьев, запасная склянка чернил, пачка пустых листов под тяжелой свинцовой линейкой. Если день пройдет без порчи, Филимон вечером даст ему переписать чистовой список для полкового архива. Через год, может быть, Иван получит младшую писарскую ставку не у отца, а при соседнем батальоне. Через три года научится ставить цифры снабжения так, чтобы ротмистр не кричал с порога, а интендант не возвращал книги с плевком на угол.

Это была узкая дорога, но дорога с крышей над головой.

На краю стола лежала особая ведомость с красным полем. Ее Филимон не доверял никому: ни Ивану, ни младшему писарю из обозной избы, ни тем более полковым унтерам, которые любили ставить кресты вместо цифр и потом клялись, что так было велено. В красное поле заносили тех, у кого в семье когда-либо находили родовой или служилый Дар, хотя бы слабый: мальчика, который грел воду без огня; пушкарского сына, у которого запальные шнуры не гасли под дождем; дворянского недоросля с печатью на запястье. Против каждого такого имени оставляли место для отметки по Табели о Даре.

Иван знал эту таблицу по виду, не по надежде. Вверху шли классы, названия чинов и пустые клетки для печатей; ниже, у самого края листа, теснились примечания о негодности, откате, недостатке меры и направлении в обычные полки. Филимон однажды дал ему переписать испорченный лист для упражнения, и Иван запомнил, как легко рука выводила чужие возможности. Красное поле всегда выглядело как дверь, поставленная прямо на бумаге. Для таких, как Иван, дверь была нарисована, но ручки на ней не было.

У полкового капитана, стоявшего у лекарского шатра, от этой таблицы портилось лицо. Он принимал рекрутов по росту, зубам и годности плеча к ружью, а красное поле забирало у него людей в другие руки: в Магическую стражу, в коллегии, к пушкарским мастерам, иногда сразу под дворянский надзор, если кровь оказывалась старше кафтана. Каждый такой уход значил дыру в ротном счете. Дворяне злились иначе. Они не спорили с Табелью вслух, но смотрели на красные строки так, будто государь велел мерить серебро одной гирей с крапивным волокном.

Ближе к полудню из дальнего шатра вынесли мерный камень.

Сначала вышли двое солдат с железными стойками, потом подьячий Магической стражи с кожаным футляром, а за ним четверо нижних чинов потащили на ремнях темную плиту, закрытую серым войлоком. Двор притих не сразу. Рекруты продолжали переговариваться, лекарь ругнул кого-то за скрытую грыжу, у ворот заржала лошадь. Потом войлок сняли, и шум опал, словно кто-то положил мокрую ладонь на рот всему двору.

Камень был меньше, чем Иван представлял по рассказам: не жертвенник, не престол, а неровная плита по пояс высотой, черная с зеленоватыми жилами. По краям ее опоясывала медная решетка с насечками. Часть насечек была тонкой, как письмо, часть — грубой, солдатской, с выбитыми цифрами чинов. В центре лежала круглая впадина, отполированная множеством ладоней.

Инспектор при камне был сухой человек с острым носом и выбритым подбородком. На нем сидел темно-зеленый кафтан Магической стражи; у ворота поблескивала казенная печать в виде двуглавого орла, обвитого цепью. Он прошел вдоль стола, не глядя на рекрутов, взял у Филимона отдельную ведомость и скользнул взглядом по строкам.

— Родовые и служилые кандидаты отдельно? — спросил он.

— Отмечены красным полем, ваше благородие, — ответил Филимон. — Простые рекруты черным. Грамотные с зарубкой.

Инспектор постучал ногтем по полю.

— Кто ставил зарубки?

Филимон кивнул на Ивана.

— Сын мой. Рука твердая. Под моим надзором.

Инспектор впервые посмотрел на Ивана. Взгляд был быстрый, как у человека, который проверяет не лицо, а пригодность предмета.

— Возраст?

— Семнадцатый идет, — сказал Филимон.

— Дар?

Филимон даже не обиделся. Вопрос был такой же казенный, как "рост" или "рубаха своя".

— Нет.

Иван молчал. Если бы он ответил сам, вышло бы глупо: будто он оправдывается в отсутствии вещи, которой у таких, как он, не бывает. Мать, когда была жива, иногда говорила, что у него пальцы чуют бумагу лучше чужих. Но бумага — не Дар. Чернила, цифры и память на лица не заставляют мерные камни светиться.

Проверка началась с дворян.

Первый юноша подошел лениво, но перед камнем все же выпрямился. Снял перчатку, приложил ладонь к впадине. Медная решетка вздрогнула, по тонким насечкам прошел голубоватый свет. Не сильный, но чистый. Инспектор назвал род, чин, отметил что-то в своей книге. Юноша отошел, старательно не улыбаясь.

Второй держал ладонь дольше. У него на виске выступил пот, хотя ветер был холодный. Свет получился желтым, неровным, с рывком у края. Один из дворян под пологом тихо хмыкнул. Инспектор поднял бровь, но записал и его.

Потом пошли служилые кандидаты — дети урядников, пушкарей, приказных людей с давними справками о малых проявлениях. У одного нагрелась медная цифра восьмого класса, другой только заставил камень покрыться инеем. Третьего отдернули, когда он начал синеть губами: поток пошел в него обратно, и лекарь, ворча, растирал ему пальцы спиртом.

Иван записывал результаты во вспомогательную ведомость. Ему нравилась ясность этого занятия. Чужая сила превращалась в строки: имя, происхождение, цвет, насечка, откат. Пока рука шла по бумаге, мир оставался разложенным по графам.

— Песку, — сказал Филимон.

Иван подал песочницу. Та оказалась почти пустой: мокрый ветер сдувал песок с листов, и за утро они извели больше половины.

— У подьячего спроси, — сказал отец. — У них сухой есть. Быстро.

Иван поднялся, придерживая полы старого кафтана. Ноги затекли от сиденья, сапоги сразу ушли в грязь по щиколотку. Он обошел стол, пропустил лекаря с мальчишкой, которого вели под руки, и направился к шатру Магической стражи.

У камня как раз меняли ремень на боковой стойке. Один из нижних чинов, ругаясь сквозь зубы, пытался подтянуть мокрую кожу, другой держал медную скобу, чтобы плита не качнулась. Подьячий с футляром стоял рядом и пересчитывал пробирки с мерным пеплом.

— Сухого песку для полкового стола, — сказал Иван, останавливаясь у края настила.

Подьячий не повернулся.

— После замера.

— Бумаги мокнут.

— У всех мокнут.

Скоба у нижнего чина вывернулась из пальцев. Плита качнулась на ремнях, не сильно, но достаточно, чтобы подьячий отшатнулся с пробирками. Иван шагнул вперед и подхватил медную стойку обеими руками. Он сделал это так же, как подхватил бы падающую чернильницу: без мысли о праве, только чтобы не дать тяжелой вещи ударить по ноге человеку.

Ладонь легла на холодную медь рядом с черной жилой камня.

Сначала ничего не случилось.

Потом под кожей у Ивана дернулась тонкая, болезненная нитка. Не в пальцах — глубже, где не бывает обычной боли. Он вдохнул, чтобы сказать нижнему чину держать крепче, и не смог выдохнуть. Черная плита под рукой стала не гладкой и холодной, а глубокой, как колодец. Внутри нее что-то поворачивалось медленно, с каменным скрежетом, но Иван слышал не скрежет.

Он слышал имена.

Не голоса. Не слова, произнесенные людьми. Скорее, чернильные следы, поднятые из бумаги и протянутые через мокрый воздух двора. Ермолай Березень, ожог на щеке. Микифор Трубин, зуб передний выбит. Федотка с Вознесенского яма, двенадцати вершков недомер. Имена, возраст, двор, примета. Строки шли одна за другой, сбивались, цеплялись за цифры, за кресты неграмотных, за отпечатки пальцев.

Иван попытался убрать руку.

Медь удержала его.

Решетка на камне вспыхнула не голубым и не желтым, как у дворянских юношей. Свет пошел белесый, почти бесцветный, но такой яркий, что насечки по краям стали черными. Удар пришел снизу вверх. Настил треснул. Один нижний чин упал на спину. Подьячий выронил футляр, пробирки разбились в грязи, и мерный пепел лег серыми пятнами между сапогами.

— Руку! — крикнул кто-то.

Иван дернул плечом. Боль вошла в ладонь, как раскаленный гвоздь, и пошла к локтю. Камень ответил новым толчком. Медная решетка выгнулась, одна скоба лопнула и отлетела в сторону инспектора. Она ударила его под ключицу. Инспектор развернулся, будто его дернули за кафтан сзади, и упал на мокрый настил, прижимая руку к груди.

Двор взорвался криками.

Рекруты рванули назад, но у ворот их встретили приклады. Дворянские юноши под пологом вскочили; у одного на обруче заплясал желтый огонь. Лекарь бросил своего полусинего кандидата прямо на лавку и побежал к инспектору. Филимон опрокинул чернильницу, пытаясь выбраться из-за стола.

Полковой капитан первым схватился за саблю, но вытащил ее только на ладонь и остановился: против кого рубить, он не понимал. Нижний чин, державший скобу, сидел в грязи и смотрел на свои пустые руки, будто ремень еще мог быть между пальцев. Подьячий Магической стражи ползал среди осколков пробирок, собирая не стекло, а мокрый пепел, и шептал номера насечек, чтобы не забыть до записи. Один из рекрутов за воротами начал молиться вслух, сбился на середине и получил прикладом по ребрам не за молитву, а за то, что толкнул соседей.

Филимон добирался к сыну через стол, через упавшую скамью и чужие сапоги. Его лицо стало серым, старше сразу на десяток лет. Он не смотрел на камень, не смотрел на дворян, даже на инспектора с кровью у воротника посмотрел только краем глаза. Для него весь двор сжался до Ивановой руки, поднятой перед грудью, и до темного пятна под кожей. Филимон был писарем слишком давно, чтобы верить в исчезновение случившегося, но отцовская рука все равно потянулась к рукаву, будто ожог можно закрыть сукном и тем вернуть мир к утреннему порядку.

Иван все еще стоял у камня.

Рука оторвалась сама, когда вторая скоба лопнула внутри решетки. Вспышка оборвалась. Воздух стал тяжелым, кислым от горячей меди и паленой кожи. Иван посмотрел на ладонь и увидел темный знак в середине, там, где кожа касалась стойки. Знак не был ожогом от скобы. Он лежал под кожей, неровный, будто кто-то поставил казенную печать через мокрую бумагу и чернила расползлись по живому мясу.

Филимон добрался до него и схватил за запястье. Пальцы у отца были холодные, жесткие.

— Не трогай больше ничего, — сказал он.

Иван хотел ответить, но рот не слушался. Он слышал, как инспектор хрипит на настиле. Хрип был влажный. Лекарь разрезал на нем кафтан, и под зеленым сукном показалась кровь. Не много, но достаточно, чтобы все смотрели уже не на камень, а на человека, которого камень ранил через Иванову руку.

— Кто его подвел? — крикнул дворянин с серебряным знаком. — Кто допустил безродного к мере?

— Он сам кинулся! — сказал нижний чин, тот, что держал стойку. — Плита пошла, он...

— Молчать! — крикнул подьячий, стоя на коленях среди разбитых пробирок. — Никто не говорит без записи.

Эти слова на миг вернули Филимона в себя. Он выпрямился, еще держа Ивана за запястье, и посмотрел на подьячего так, как смотрел на пьяных солдат, пытавшихся вырвать из книги свою фамилию.

— Запись будет, — сказал Филимон. — Сначала лекарь.

— Сначала двор закрыть, — сказал другой голос.

Голос был не громче остальных, но вокруг него сразу стало тише.

У ворот стоял офицер, хотя Иван не видел, когда он туда подошел. На нем был дорожный плащ без украшений, заляпанный грязью почти до пояса. Лицо узкое, обветренное; на левой щеке старый рубец тянул кожу к уху. Он снял перчатку и поднял ладонь. На запястье под рукавом вспыхнула казенная печать Магической стражи, ровная, тусклая, с железным оттенком.

— Ворота закрыть, — сказал офицер. — Рекрутов по десяткам. Дворянских кандидатов под полог, без родовых выбросов. Кто поднимет знак без приказа, пойдет в кандалы до комиссии.

Подьячий среди разбитых пробирок вытянулся, забыв о мокром пепле на рукавах.

— Господин капитан Нарбут, книга меры...

— Потом.

Дворянский юноша с обручем дернул подбородком.

— Вы кому грозите?

Нарбут посмотрел на него без злости.

— Тому, кто первым забудет, что ранен государев инспектор.

Обруч на руке юноши погас. Не сразу, но погас.

Нарбут прошел к камню. Он не подошел к Ивану сразу; сперва наклонился над инспектором, спросил лекаря коротко:

— Жив?

— Пока да. Скоба вошла мелко, но ключица...

— Увезете после описи.

— Ему лежать надо.

— Значит, опись здесь.

Лекарь выругался в бороду и снова прижал тряпку к ране.

Нарбут повернулся к камню. Провел пальцами над лопнувшей решеткой, не касаясь. Белесый свет, оставшийся в насечках, дернулся к его руке и погас. На лице Нарбута ничего не изменилось, но он задержал дыхание на короткую долю, которую Иван заметил только потому, что сам все еще не мог дышать ровно.

— Имя? — спросил Нарбут.

Филимон ответил прежде, чем Иван успел открыть рот.

— Иван Векшин. Сын мой. При полковой канцелярии.

— Род?

— Без рода.

— Справки о Даре?

— Нет. И не было.

— Возраст?

— Семнадцатый идет.

Нарбут взял Иванову руку. Не за ожог, не грубо, но так, что выдернуться было нельзя. Осмотрел темный знак в середине ладони. Под большим пальцем Нарбута знак дрогнул, и Иван едва не согнулся: боль отозвалась не в коже, а в груди, где на миг снова зашуршали имена.

— Не родовой, — сказал Нарбут.

Дворяне у стены заговорили сразу, перебивая друг друга. "Порча". "Обман". "Прикоснулся не к камню, а к решетке". "Безродные не дают такого хода". Кто-то сказал про бесовское заражение, и несколько рекрутов перекрестились так быстро, будто боялись опоздать.

Филимон сжал Иваново запястье сильнее.

— Он при мне вырос, — сказал он. — Ни припадков, ни огней, ни...

— Я не спрашивал, болел ли он в детстве, — перебил Нарбут. — Подьячий, книгу сюда. Полковую ведомость тоже.

Филимон не двинулся.

— Ведомость под моей ответственностью.

— Теперь под общей, — сказал Нарбут. — И под печатью Магической стражи.

Иван видел, как отец выбирает между спором и сохранением бумаги. Спорить с человеком, который только что остановил двор, было глупо. Отдать ведомость — все равно что выпустить из рук часть собственной кожи. Филимон разжал пальцы и кивнул Ивану. Тот пошел к столу сам, потому что отец все еще держал его взглядом, но не запястье.

Стол выглядел так, будто по нему прошел бой. Чернильница лежала на боку, черная лужа впиталась в край второй ведомости. Песок намок и стал комками. На чистом листе, где Иван утром начал ровную шапку списка, расползлась клякса. Он взял краснопольную ведомость обеими руками, стараясь не касаться ладонью кожи переплета. Темный знак пульсировал под пальцами.

Ермолай Березень стоял в своем десятке у коновязи. Ожог на щеке у него побелел от холода. Когда Иван проходил мимо, Ермолай посмотрел не на его лицо, а на руку. Взгляд был испуганный, но не злой. Иван почему-то запомнил это яснее, чем крики дворян.

Нарбут положил ведомость рядом с книгой Магической стражи. Сверил первую страницу, потом вторую. Остановился на строках с отпечатками пальцев.

— Во время вспышки что слышал? — спросил он у Ивана.

Филимон дернулся.

— Он удар получил.

— Я спросил его.

Иван посмотрел на мокрую бумагу. Если сказать "имена", все станет хуже. Если промолчать, Нарбут все равно найдет способ спросить снова, при людях, при камне, при раненом инспекторе.

— Строки, — сказал Иван.

— Какие строки?

— Из списков.

— Читал?

— Нет.

— Вспоминал?

Иван сглотнул. Горло саднило, будто он наглотался дыма.

— Они сами шли.

У подьячего дрогнуло перо. Нарбут посмотрел на него, и тот быстро опустил голову к книге.

— Всем оставаться во дворе, — сказал Нарбут. — До отдельного приказа никто не выходит. Полковой писарь Векшин и его сын — при канцелярии, под караулом. Камень накрыть, решетку не трогать. Раненого инспектора перенести в лекарский шатер после описи скобы.

— На каком основании? — спросил дворянин с серебряным знаком. Он уже овладел собой и теперь говорил холодно. — Если мальчишка заразил меру, его надо передать духовной комиссии.

Нарбут повернулся к нему.

— Если заразил, передадим. Если проявил служилый Дар, запишем. Если кто-то помог ему подойти к камню, повесим за саботаж государевой меры. Пока не установлено, что случилось, основание одно: у меня на дворе ранен инспектор и сломана решетка.

— У вас?

— С этой минуты.

Филимон медленно выдохнул. Иван стоял рядом и чувствовал, как грязь холодит сапоги, как ладонь горит под темным знаком, как за спиной рекруты шепчут его имя уже иначе. Не как имя писарского сына, который быстро пишет и редко поднимает глаза. Как слово, которое лучше произносить тихо, пока не понятно, принесет оно беду или чин.

Камень накрыли войлоком. Под серой тканью еще долго проступал слабый свет, не цветной, не родовой, похожий на зимнее небо перед снегом. Иван смотрел на него, пока Филимон не взял его за плечо и не повел к канцелярии.

У самой двери отец остановился.

— Внутри молчи, пока не спросят, — сказал он.

Иван кивнул.

— И руку не показывай без приказа.

Иван снова кивнул, хотя рукав уже прилип к ожогу, и спрятать его было невозможно. За спиной закрывали ворота. Железная полоса вошла в скобу с глухим ударом, от которого по двору пробежала новая тишина. В этой тишине инспектор застонал в лекарском шатре, подьячий Магической стражи заскреб пером по книге, а Иван впервые за весь день подумал не о списках, не о чернилах и не о будущей ставке.

Он подумал, что домой его сегодня не отпустят.

Глава 2: Печать без рода

Канцелярия после закрытия ворот стала теснее, чем была утром. Те же стены из сырого бревна, те же лавки, шкаф с полковыми книгами, крючья для мокрых плащей у двери, но теперь у порога стоял караульный с ружьем, а на окне, где обычно сушили черновики, лежала сабля Нарбутова десятского. Сталь не была обнажена. Ее хватало и в ножнах.

Ивана посадили на низкую скамью у печи, которая дымила в щель и не грела. Рука под рукавом горела так, будто ладонь все еще держала медную стойку. Когда он шевелил пальцами, темный знак под кожей стягивался к середине, потом медленно расползался обратно. Не кровь, не синяк. Живая печать без лица.

Филимон сидел напротив за столом. Перед ним лежали книги, но он не писал. Перо осталось в пальцах, кончик высох и раздвоился. Иногда отец поднимал глаза на дверь, за которой подьячий Магической стражи ходил туда-сюда по настилу, а потом снова смотрел на чистый лист. Чистый лист за день стал самой опасной вещью в комнате: на нем еще можно было написать что угодно.

Снаружи, со стороны лекарского шатра, стонал раненый инспектор. Его перенесли туда не сразу, как и сказал Нарбут: сначала описали скобу, место удара, трещину в решетке, след от Ивановой ладони на стойке. Потом лекарь велел двум солдатам держать инспектора за плечи, потому что при вытаскивании суконного обрывка из раны тот пытался встать и требовал книгу. У него был тихий, злой голос, и сквозь бревна канцелярии он казался голосом человека, которого обидела не боль, а беспорядок.

— Воды ему можно? — спросил Иван.

Филимон не сразу понял, о ком речь.

— Инспектору?

Иван кивнул.

— Лекарь знает.

— Он стонет.

— Живой стонет, — сказал Филимон. — Мертвый удобнее для бумаги.

Он сам услышал, что сказал, и отвернулся к окну. На мутном стекле дрожали отражения людей во дворе. Рекрутов держали по десяткам, как приказал Нарбут. Те, кто утром шумел и шутил, теперь стояли молча, притоптывая в грязи, а унтеры не били без нужды: после раненого инспектора каждый лишний удар мог попасть в чужой протокол.

Иван хотел попросить отца не говорить так, но не нашел слова, которое не прозвучало бы детским. До полудня он мог ошибиться в завитке буквы и получить короткое замечание. Теперь каждое движение рукой могло стать поводом для кандалов, молитвы или дворянского крика о порче.

Дверь открылась. Вошел Нарбут, занеся с собой холодный воздух и запах мокрого плаща. За ним протиснулся подьячий с книгой меры под мышкой. На рукавах у подьячего засох мерный пепел; серые разводы сделали его руки похожими на руки каменщика.

— Писарь Векшин, — сказал Нарбут, — кто имеет право брать ваши полковые книги без вашей отметки?

Филимон встал.

— Никто, кроме полкового командира и ревизора с печатью.

— Кто сегодня касался краснопольной ведомости?

— Я. Сын мой. Инспектор. Потом вы.

Подьячий дернул бровью на слове "сын", но промолчал.

— Нижние чины?

— Нет.

— Дворяне?

— Нет.

Нарбут положил на стол узкую дощечку с воском. На воске уже были три вдавленные метки: орел Магической стражи, полковой знак и неровный след скобы, будто железо тоже заставили расписаться.

— Тогда ведомость останется здесь. Не в шатре. У вас под замком и под моим караулом. Ночью никто не входит без двух подписей.

Филимон коротко моргнул. Он ожидал, что книгу унесут.

— Под моей ответственностью?

— Под общей, я уже сказал. Это хуже. Теперь ваша ошибка станет моей, а моя — государственной.

Подьячий раскрыл книгу меры и положил рядом маленький лист с перечнем вещей: решетка, скобы, войлок, футляр, пробирки, пепел, ведомость. Иван смотрел на почерк. Рука у подьячего была быстрая, дробная, с мелкими крючками в конце слов. В каждом крючке торчало желание записать больше, чем видел.

— Его домой отпустят? — спросил Филимон.

В комнате стало слышно, как печь втягивает дым обратно.

Нарбут не посмотрел на Ивана.

— Нет.

— До дома три улицы. Матери у него нет, но в избе...

— Нет.

— Вещи принести надо. Рубаху. Сапоги сухие. Ему рукав резать придется.

Нарбут повернулся к караульному:

— Пошлешь человека с полковым писарем. Писарь в дом не входит. Передают через порог. Соседей не зовет. О случившемся не говорит.

— Я сам знаю, где у меня дом, — сказал Филимон.

— Вот потому и не войдете.

Филимон сжал высохшее перо. Оно хрустнуло и сломалось в пальцах.

Нарбут услышал хруст, но не сделал из него замечания.

— Если вы сегодня начнете спасать сына словами у собственного порога, завтра половина слободы даст присягу, что он с рождения зажигал воду взглядом. Другая половина скажет, что ваша покойная жена ходила к ведьмарю. Третья вспомнит долги, обиды и недоданные меры овса. На комиссии это будет не защита, а навозная куча под протоколом.