Полная версия:
Борис Федорович Споров Иван Пророк ХХ века
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
– Кто такая?
– Иван Андреевич! – Хам укоризненно покачал головой. – Она у нас уже вторую неделю…
Неверов неопределенно хмыкнул.
– Ты знаешь, друг мой, такие, наверно… и египетским фараонам не прислуживали… где ты такую отыскал?
Хам лукаво подмигнул и, перегнувшись через подлокотник кресла, переключился на заговорщический шепот:
– Частное приобретение… с прицелом… – Он окончательно вываливался из кресла, шептал взахлеб, так что понять его было невозможно, звучно раздавалось лишь похрюкивание. Однако Неверов понимал его, кивал головой, а в конце концов погрозил внушительно кулаком, на что Хам, вскидывая из кресла ноги вверх, радостно визгнул.
– Мой академик! – наконец восторженно объявил он. – Ее зовут – Эва! И без церемоний! Эва! – позвал он. – Мой академик желает тебя лицезреть! – Неверов хлопнул Хаму по кабачку. – Эва! – еще отчаяннее взвыл Хам. – Покажись, звезда моя голубая!
Боже мой, какая же это кухарка?! Королева!
Ева манерно склонила головку и спросила приятным, чуть резковатым голосом:
– Что бы вы хотели, Иван Андреевич?
– Я? – нелепо переспросил Неверов и потер подбородок, сминая его пальцами. – Я бы хотел, чтобы на столе появилась бутылка вина и чтобы вы, Ева, сели с нами за компанию.
Она признательно улыбнулась. В следующую минуту на столе появилось вино, и Ева сидела рядом.
Когда первое смущение поулеглось, а хмель – ах, этот непривычный хмель! – жаром растекся по телу и как огнем лизнул щеки, Неверов оживился, повеселел, однако все же спросил, о чем уже неоднократно намеревался спросить:
– Скажи мне, какое отношение к нам имеет скобелевская «Волга»?
Хам только руками всплеснул.
– Ах, мой академик, ах, милая наука, ах, гений мой! Не я ли еще в начале года докладывал, что мы выручили вдову Волобуеву – купили эту задрипанную «Волгу» вместе с Таричаном. Это ваш лимузин, а полковник как бесплатное приложение, чтобы можно было нарушать правила уличного движения.
Неверов подумал спросить, а на какие деньги сделано это приобретение, но взгляд его задержался на Еве, и показалось верхом неприличия говорить при ней о деньгах.
Стоило Неверову отвернуться или просто отвести взгляд, как Хам начинал яростно вращать глазками, скалиться и ширять в бок божественную Еву, как будто что-то приказывая или подсказывая ей, на что Ева снисходительно усмехалась.
Когда же и вторую бутылку вина ополовинили, Хам скромно предложил премьеру.
– Моя мечта, – получив согласие на выступление, воскликнул он, – в будущем при Академии наук организовать художественную самодеятельность! Уверяю: весьма, весьма научно и здраво! В 11.00 для академиков и прочей шушеры производственная зарядка, а вечерком после мозговой работы – репетиции в кружках художественной самодеятельности, выступленья, концерты. Изумительно! Я веду программу, я – конферансье, я – объявляю: «Уральская рябинушка»! Исполняет академик Шыдлек, нет, академик Балахнин!
Неверов и Ева, переглядываясь, улыбались, но когда Хам вдруг неподдельным голосом академика Балахнина запел «Уральскую рябинушку», Неверов засмеялся, смеялся он до слез, так что исполнитель вынужден был делать паузы для роздыха. Затем Хам, посверкивая глазками, сдернул с плеча жилеточку и балаганно крикнул:
– Карлуша! Вам-пир! Сальто-мортале! – перевернулся через голову и принял позу.
Карл на камине встревожился, потянулся на лапках и начал вращать и тянуть шею так, как если бы его теснил китель с тугим негнущимся воротником. Воздев руки, Хам выкрикнул непонятные слова на жаргоне или на каком-то из иностранных языков, однако Карл, очевидно, понял его: захлопал крыльями и, трижды каркнув: Карл! Карл! Карл! – перемахнул на кабачок Хама. Распуская крылья, ворон вращался вокруг себя, вскидывал поочередно лапки, явно импровизируя танец… И началось невообразимое: Хам что-то выкрикивал, Карл пронзительно отвечал – создавался какой-то базарный галдеж. Но галдеж был только аккомпанементом к действию: они импровизировали пьянку – пьяных мужиков, драку, стреляли друг в друга и пели дуэтом. Однако венцом выступления был полет в космос: дважды по кругу обогнув столовую, перемахнув через стол, они друг за другом оба исчезли в камине… И как-то сразу вдруг наступила гробовая тишина. Неверов ощутил неприятный озноб. Видимо, то же переживала и Ева. Она поежилась и порхнула из своего кресла к Неверову, втиснулась рядом, прижалась как дитя. Невольно он обнял ее. Она уже потянула к нему вздрагивающий ротик, но распахнулась кухонная дверь и в столовую ворвался Хам с ковриком в руках – премьера продолжалась. Он бросил коврик под ноги и только встал на него, только закатил глазки к потолку, как из кухни крадучись приковылял Карл, прихватил толстым клювом край коврика, взмахнул крыльями – и дернул. Хам как подкошенный бухнулся навзничь. Ворон лениво взлетел на камин, нахохлился и тотчас задремал. А Хам лежал. Наконец он зашевелился, держась за кабачок, со стоном поднялся.
– Ну, погоди, стерва двухвековая! – скалясь из-под нависшего носа, проскрипел Хам и потряс кулаком – погрозил Карлу. Припадая на инвентаризованную ногу, придерживая затылок, Хам прихватил коврик и поволокся в свои покои. В дверях он вновь огрызнулся:
– Стерва, все мозги перевернул… премьеру испортил…
* * *Утром Неверов вышел в столовую получасом позднее обычного. На столе ждал завтрак. Карл, нахохлившись, дремал на спинке кресла. Хам, уже забыв о ночном травматизме, в фартуке и в белом колпаке, который то и дело падал на глаза, возился на кухне и нарочито громко ворчал:
– И эта стерва в постель забралась, а я – кухарь… только ведь и у Хама организм не электронный… все Хам, все Хам, скоро и полы натирать Хам… – Наконец он высунулся из двери и радостно воскликнул: – О, мой академик! С добрым утречком, как отдохнулось?!
Однако от вчерашнего Неверова не осталось и следа: в ответ он лишь одарил каким-то потусторонним взглядом. Хам засопел, слышно было, как он сливает кофе…
– Карл! – крикнула птица. Неверов вздрогнул – пора. Он резко поднялся, комкая салфетку, вытер руки в быстро пошел в прихожую. Хам засеменил следом.
14
Нередко из тишины кабинетного одиночества он уходил в далекие странствия, уходил в такие дали, что не только люди, но и планета Земля безнадежно терялась в пространстве. Так однажды он побывал на одной из планет зазвездной системы. Планета была заселена дематериализованными существами. Духи существовали. Духи практически ничего не делали: не строили, не выращивали, не открывали. Духи утверждали, что именно в таком бездеятельном созерцании они и находят покой. Когда же речь зашла о научных открытиях, о тайнах законов природы, они в форме анекдотов рассказывали о том, что еще в далеком будущем предстоит открыть на Земле. И, смеясь, утверждали, что на Земле у живых материалий головы не в ту сторону повернуты. Неверов хмурился, досадовал, а духи – смеялись, и на все его доводы отвечали одним-единственным вопросом: «Зачем?» Он говорил, что с Земли на Луну и на другие планеты Солнечной системы летят корабли. «Зачем?» На Земле давно расщепили атом, ядро. «Зачем?» Он объявлял, что люди создали такую аппаратуру, что давно появилась возможность пересаживать сердца, а со временем и головы будут заменять. «Зачем?» В конце концов Неверов решил, что его разыгрывают, и тоже засмеялся. Ему же задали единственный вопрос: «А вы там у себя мух еще не всех уморили?» И Неверов невольно ответил вопросом: «Зачем?»
На память ему запечатали в колбу частичку его же духа…
* * *Теоретически неиссякаемый источник энергий был открыт. С тех пор как начались практические эксперименты, опыты, Неверов все чаще улетал в длительные командировки, бывал на предприятиях, на полигонах, в шахтах…
Для внутреннего пользования одна за другой выходили его работы, и каждая из них вызывала восторг, удивление и робость у коллег по институту и Академии наук.
– М-да, действительный Пророк в науке, какой диапазон, какая гармония в мышлении! – солидно покачивая умудренными головами, признавались друг другу почтенные патриархи науки…
А дом 144 г по улице Толстого существовал мирно и неприметно – ни один звук не проникал на второй этаж, как и оттуда не выходило ни единого звука. Соседи в многоэтажных панельных домах толком и не знали, кто живет в особняке, да и кому какое дело – кто живет. «Какой-то начальник», – рассуждали одни, видя, как утром «Волга» бежевого цвета увозит жильца, а привозит уже поздно вечером или вовсе не привозит. А те, которые замечали при Неверове Карла, утверждали, что это-де, циркач или директор зоопарка. Иногда в дом съезжались гости, но ведь гости у всех бывают. Словом, только мальчишки из окрестных дворов, во время игр дети нередко заскакивали в подъезд и на площадку второго этажа дома 144 г, только они и знали, что живут здесь доктор наук Пророков и его ученый секретарь Московский.
15
– …Да, такова конъюнктура, таковы парадоксы, братья. Мы так редко сходимся, что охватывает печаль, когда я смотрю на ваши сокровенные светлые лица и думаю: а ведь все мы живем в одном городе. О, стены плача, успокаивает лишь то, что мы были, есть и будем вовеки…
«Братья» сидели вокруг стола на полумягких стульях, вертикальные спинки которых были настолько высоки, что ни одна голова не возвышалась над ними. Круг стола был ярко освещен, но лица скрывались в тени. Однако и тогда с обращением «братья» надо было согласиться – невзирая на лица: все в белоснежных сорочках с черными галстуками бабочкой, на каждом аккуратненькая жилетка; и ладошки у всех подобные – узенькие, отполированные, с желтизной.
Мастер не закончил своего трогательного слова и хлопнул в ладоши. Из холла бесшумно вошла Эва с игристыми бокалами вина на подносе. К каждому стулу против часовой стрелки с правой стороны она склоняла поднос: из-за спинки стула выныривала узенькая ладошка в белоснежном горлышке манжета и брала бокал. Когда Эва обошла всех и так же бесшумно удалилась, Хам приглушенно воскликнул:
– За Братство, за Союз!
Карл, которого Неверов не брал в командировки и который теперь сидел на плече Хама, хлопнул крыльями и восторженно крикнул. Братья оживились, одобрительно задвигались, тихо заворковали.
Не поднимаясь с мест, символически сдвинули хрустальные бокалы – и как роднички по камешкам меленько забулькало вино. Запостукивали вилочки, но тотчас смолкли – сыты. И тогда Хам сделал жест, призывающий к вниманию и действию.
Против часовой стрелки заговорили поочередно. Обходились без лишних слов, без вопросов, понимали друг друга с полуслова:
– В ближайшее время необходимо пополнить кассу, интересует химия.
– Президенту осталось максимум год – опухоль в легком…
– Старику Шлаку… необходима подпорка, иначе он застрянет…
– Туризм развивается по графику. Перспективный план перевыполнен.
– Ученицы подобраны в необходимом количестве…
– Есть гениальный второкурсник – биохимик Волгин…
– Подскажите Пророку: к нему прикреплен еще и Рубцов, из Старгорода, личность крайне глупая, поэтому возможны глупые откровения…
– Разработкой источника энергии <…> уже занимается Клод Гундерман – происхождения французского…
Крайний слева четко прошелся по карте – с севера на восток и на юг. И только после этого со всех сторон вырвался вздох облегчения.
И вновь Хам хлопнул в ладошки; и вновь подняли бокалы, на этот раз за ближневосточное направление…
В гостиничном холле на голом паркете – в центре – стоял голый стол, вокруг голые гнутые стулья. Здесь скучало несколько молодых женщин. В сторонке, в единственном мягком кресле сидел сухопарый рослый старик с козлиной седой бородкой, с седой же паутинной опушкой волос от уха до уха по затылку. В руке он держал массивную прямоугольную лупу и пытался разглядеть опекавшую его Еву. Но из затеи ничего не получалось, и старик, похихикивая, довольствовался тем, что поглаживал ее руку.
Когда «братья» во главе с Хамом выходили в холл, старик энергично уверял Еву, что ему уже 99 лет, но что ясновидящая балканка предсказала ему, что жить он будет до 112 лет и что в последние годы возвратится к активной политической деятельности.
– Это и есть осколок от рос-парламента? – с коротенькой усмешкой спросил Хам рядом идущего.
– Да. Из дворянского… – начал было тот, но Хам прервал:
– Из дрянского. Не произносите при мне подобного, тошнит.
…После короткого перекура Хам напомнил:
– Пора?
– Пожалуй, – согласились с ним. Теперь и мужчины, и женщины – вперемежку – сели вокруг стола. И старик с помощью Евы добрался, приплясывая, до стула. На стол опрокинули блюдо из черного фарфора, рядом тарелку того же качества. Освещение свели до полумрака.
– Начинайте, гроссмейстер, – обратился Хам к соседу слева и передал ему черную салфетку. – Жанну… Жанну, – уже с дрожью в голосе подтвердил Хам. – Вопрос: «Что делать?»
Гроссмейстер записал вопрос на двух полосочках бумаги, спрятал одну из них под блюдо, другую – под тарелку.
– Руки на стол, – глухим отрешенным голосом приказал он и в то же время накрыл тарелку и сунул ладошки под край салфетки. – Ноги от пола, – все так же глухо приказал гроссмейстер. Затем он наговаривал что-то непонятное. – Руки на голову. – В общей тишине звучало с хрипотой лишь напряженное дыхание старика. И тогда уже на понятном языке гроссмейстер заклял Жанну явиться.
И, нервно напряженные, все одновременно ощутили, как по комнате растекся запах серы и селитры. Запах сгущался, и уже казалось, дымком окутывает стол. Гроссмейстер бесшумно убрал из-под черной салфетки руки, и в тот же момент стол качнулся, стукнул по паркету ножками. Послышался вздох или шорох чьего-то постороннего присутствия.
– Заклинаю, ответь, – робко произнес гроссмейстер. Повернул тарелку, полосочки с вопросом там не оказалось, он поставил тарелку на донышко блюда и воздел руки. Тотчас как в шелесте листвы или крыльев прозвучал неопределенного рода голос:
– Разъединяй.
И все. Чьего-то присутствия уже не ощущалось. Карл взбаламутился, закричал, прыгнув с плеча на стол, хлопал крыльями и метался.
– Узнал, узнал, Карлуша, узнал чертенок… иди, иди ко мне, – растроганный, звал Хам. – Все расслабились, заняли обычные позы, ярче осветилась комната. – Ах, чертенок, узнал… У меня и у самого горючая слеза выкатилась.
– Кхе, кхе, – с сухим покашливанием заговорил старик, – ежели разделяй, – он поглаживал бородку снизу, от шеи, – стало быть, и властвуй: разделяй и властвуй.
– Не разделяй, разъединяй, – внушительно поправил рядом сидящий, – разъединяй, а это уже другая субстанция, иной субстрат.
– Да, разъедини. – Хам улыбнулся и прикрыл глазки. – Ах, одно слово, но какое! Умница! – взволнованно восхитился Хам, и все за столом восхитились. Лишь старик, целясь лупой, теперь пытался погладить Карла, но Карл отбивался крылом и угрожающе щелкал клювом. Не удовлетворив и здесь своих желаний, старик предложил:
– Господа, а теперь бы Гришу, то есть Григория Распутина. Пре-е-елюбопытный был человек… Вот и вопросик. – Старик пошаркивал по столу бумажечкой с вопросом: «Куда заведет нынешняя политика?»
Все переглянулись, но старик был нужен, поэтому возражений не последовало: Гришу так Гришу.
Процедура повторилась. Когда же вновь растекся серный угар, прозвучало заклинание, неопределенного рода голос произнес членораздельно:
– Ба-бу.
– Дора, – тихо назвал гроссмейстер. Из-за стола поднялась женщина и вышла, но вскоре явилась обнаженная и взлезла ногами на стул. Но опять, лишь раздраженнее:
– Ба-бу!
– Эва.
Взлезла на стул и Ева… После нового заклинания гроссмейстера все тот же голос ответил на вопрос такой нецензурщиной, что долго звенело в ушах оскорбительное слово, как пощечина.
– Недурной, однако, вкус у этого варвара-самоеда, – с усмешечкой сказал Хам и похлопал Еву по ножке. А старик, тщетно пытаясь разглядеть Еву в лупу, твердил:
– Это он, это он, он так бы и ответил. Кхе, кхе…
16
Во время изнурительных экспериментов, когда одна микромодель заменялась другой, но и другая оказывалась мертвой, Неверов, казалось, нередко попадал в тупик. Но именно в этот период вызревала теория: из гипотез вытекали гипотезы, из догадок догадки, и все это в причудливых и невероятных сочетаниях укладывалось в новую науку о мировых запасах блуждающей энергии, в науку, даже название которой не было еще определено и сформулировано. И самое, казалось, волнительное и радостное для Неверова заключилось в том, что он ясно прослеживал последовательную взаимосвязь с тем, над чем всю жизнь трудился Скобелев-Волобуев: значит, и он, и они вместе были правы, когда необузданно фантазировали, конструировали самые невероятные теории и догадки, так что самим порой все те теории и догадки казались нелепостью.
Ради продолжения теоретических изысканий Неверов был готов пожертвовать всем, отрешиться от всего. Он и отрешался, что не замедляло сказываться на изысканиях практических. Государственные представители понимали это, но высказывать претензии не решались. А Неверов все чаще отвлекался, а однажды в ответственный момент он даже прервал командировку – в сопровождении Ткачика и Рубцова улетел в Москву. Ему позволялось все.
* * *К подъезду дома 144 г его доставили поздно вечером…
Навстречу в прихожую выскочил Хам с необычным запозданием – в белой рубашечке, но без бабочки и жилетки, а вместо ермолки на голове торчал высокий белый колпак, не то поварской, не то медицинский.
– О, мой академик… так нежданно… что-нибудь случилось? Здоров ли? А то ведь и ящур, и холера шляются…
Но Неверов точно не замечал его, он, действительно, не замечал его, потому что преследовало единое желание – остаться наедине с собой за письменным столом, наедине… Он уже пересек гостиную, когда вдруг повернулся в сторону комнат Хама. За нерв, видимо, зацепила полуоткрытая дверь, которая обычно бывала закрытой.
Неверов на мгновенье замер, затем как спросонок тряхнул головой – необыкновенная картина предстала перед взором: на стульях плечом к плечу в ряд сидели полуобнаженные женщины, точнее – почему-то в ночных сорочках; трудно было понять, какого они возраста. Хам помалкивал. Неверов подошел к двери, открыл ее тычком и опять тряхнул головой. На лица женщин были надеты какие-то ребристые стягивающие маски, а к носам подвешены стального цвета груши величиною с детскую головку.
– Что это? – рассеянно спросил Неверов.
– Ах, мой академик, – манерно ежась, заговорил Хам. – Эти дурехи пожелали стать красивыми. Вот я им и правлю носики, они у них имели вид поросячий… А я когда-то бывал и магистром красоты, вспомнил практику. Ах, эти стервы ли не уговорят, они мертвого уломают!
«Стервы» как одна закивали головами: так, мол, точно так оно и есть – уломали.
– Любопытно, – все так же рассеянно согласился Неверов. – Когда процесс завершится, пригласите меня… любопытно. – И уже забыв о «дурехах» и «стервах», он стремительно прошел к себе. Карл на ходу взлетел на плечо, а Ева – она рукодельничала в столовой – усмехнулась вслед Ивану: он даже не заметил ее присутствия, даже не поздоровался… Вскоре на кухне запела кофейная мельница, на газовой плите зашумела в чайнике вода…
Хам осторожно протиснулся в приоткрытую дверь. Повертев кабачком, он резко взмахнул рукой – знак. «Карл!» – вскрикнул ворон. Неверов очнулся, а Хам тем временем призывно залепетал:
– Иван Андреевич, пожалуйте, готовы…
– Что еще? – хмурясь, переспросил Неверов.
– Готовы, говорю, дурехи, для смотра выстроены… Ну, красавицы мои, говорю, к смотру во фрунте. Взглянуть извольте.
Видимо, вспомнив нелепых пациенток, Неверов усмехнулся и резко поднялся из-за стола.
Хам наперед выскочил в холл и торжественно объявил:
– Доктор Пророков! Улыбочку!
Теперь, без намордников, было ясно, что каждая из этих женщин не старше двадцати пяти лет. Все они улыбались, точнее, пытались изобразить улыбку. Их физиономии еще не оправились от масок.
Неверов надел очки и невольно засмеялся: носы пациенток как массивные сизые колбаски свисали до подбородка.
– Так и останется? – поинтересовался он.
– О нет, профессор, то есть доктор. – Хам плутовато подмигнул. – Цвет изменится – порозовеют.
– А это дело? – от лба к подбородку движением руки Неверов очертил дугу.
– Это дело? Это дело даст осадку: до верхней губы ниточка в ниточку.
Неверов пристально посмотрел на Хама, затем на осчастливленных девиц и с несвойственной ему иронией спросил:
– А вы что, магистр, творите по своему образу и подобию?
– Такова их воля! – парировал Хам и свирепо зыркнул на красавиц: те охотно закивали – так точно, наша воля.
Однако Неверов уже снял очки, тронул пальцами глаза, затем легонько сдавил виски, невнятно заключив:
– Качественное проявление внутренней энергии частиц. – И ушел, опахнув ветерком вспотевшего, но благоговейно улыбающегося Хама.
17
Девочки четырнадцати-пятнадцати лет стояли рядком, спокойно ожидая продолжения занятий. Но Ева с Хамом будто забыли о них.
– Поймите, – раздумчиво продолжала Ева, – уже пять лет я числюсь его женой, пять лет торчу я в этом тереме. Я уже начала дурнеть…
– Эва, тебе позволено когда угодно и куда угодно, – возразил Хам и нервно переложил на груди руки.
Ева сидела в кресле, подогнув на сторону под себя ноги, Хам полусидел на подлокотнике. По выражению его лица было ясно, что темой разговора он давно пресытился.
– Но у меня сын. – Хам промолчал, лишь поморщился. – Даже не в этом дело. Я женщина, а он за пять лет замечал меня десяток раз… хотя для меня он давно уже не безразличен и я хотела бы жить иначе.
Хам скептически хмыкнул.
– Ну, это уже совсем лишнее…
Ева жестом руки прервала разговор и обратилась к девочкам:
– Итак, сестрички, муж пришел со службы, он устал, может быть чем-то или кем-то расстроен. Вы предлагаете ему вина, кофе, чая, воды, молока и т. д. Вы должны сделать это так, чтобы взглядом, жестом, улыбкой или неуловимым движением тела тотчас сокрушить все сомнения, стряхнуть усталость, чтобы он не хотел, да улыбнулся, чтобы в вас тотчас увидел единственное свое утешение, хранительницу очага и благополучия, верного друга. Душа ваша может оставаться холодной и безразличной, но внешне… Итак, начали.
Девочки-сестрички цепочкой скользнули на кухню, и только тогда Хам продолжил фразу:
– …совсем лишнее. Ты забываешь свою миссию, необходимо вспомнить. – Хам закатил глазки. – Ты видишь – затяжка. Он гений. Но идет процесс, поэтому он невменяемый, ну, еще год, два… А жить иначе: любовь, ласка – это таким в диковинку. – Он кивнул на первую появившуюся из кухни девочку с фужером воды, небрежно усмехнулся и закончил холодно и строго: – Эва, так должно быть, так будет.
– Так есть, – вздохнув, печально подтвердила Ева, но тотчас почти гневно сказала: – Нинель, ты что, отраву несешь или нищему кусок хлеба?! Где осанка, где изящество, такт, нежность?!
Нинель не вздрогнула, напротив, кокетливо повела плечиком, изящно выгнулась ее рука, доверительно улыбнувшись, она склонилась к столику и только тогда, взметнув брови, одарила старших любящим, с поволокой взглядом.
– Вот так, – оценила Ева. Но уже шла следующая сестричка.
– Пластика, пластика, – заметил Хам. – И ножки высоко не поднимай, чувствуй так, будто ножки твои устали.
– Играй, играй талией! – Это уже Ева…
Затем последовало задание: завязать на шее мужа галстук.
– Девочки явно преуспевают, – почмокав губами, отметил Хам.
– Что-то он отвлекается от главного, – упрямо продолжила свою мысль Ева. – Опять… туманы.
– Эва, это и хорошо, – снисходительно успокоил Хам. – УП, когда он будет готов, окажется всего лишь пугалом. Как у козла рога. Увы, здесь рога, там рога. А в этой речке утром рано утонули два барана. – Он самодовольно ухмыльнулся. – А вот эти самые туманы и могут стать архигениальными. А гениальное до-о-о-лго в архивах пылится…
– А если только туманы?
– Тогда достаточно того, что есть, – игриво пропел Хам.
– Ах, ладно, поживем – увидим… Ну что ты, Вилена, на шее что ты виснешь! Или сама себя галстуком вообразила? Умному мужчине всегда в тягость, если жена балластом на шее. Это не эмоции. Бедром, ножкой, грудью коснись – обожги, ошпарь, чтобы у него появилось желание тотчас обнять тебя… Нет, нет, не годится, не чересчур, иначе будет слишком вульгарно, сексуально, а это тот же балласт – муж же не сутенер и не самец… Мила, Мила, тебе лучше использовать грудь, ты невысокая, тянешься к нему – и обжигаешь. Правильно, в этом случае лучше открытый воротник.
– Милка, пожалуй, подойдет Волгину, да, пожалуй, – размыслил вслух Хам.
– Шире, шире локти, чтобы грудь была доступной!
Прерывисто загудел телефон. Помедлив, Хам снял трубку.
