Борис Федорович Споров Иван Пророк ХХ века

10

В пятницу десятого месяца восемнадцатого дня И. А. Неверов был провозглашен доктором физико-математических наук. Коллеги восприняли факт этот как триумф молодого двадцатисемилетнего ученого, а ученый, смущенно улыбаясь, сошел с кафедры и поразил ученую элиту слишком звучным заявлением:

– Пойдемте все в кабак, там, наверно, все готово.

После минутного замешательства грянули аплодисменты. Ай да Неверов – не оплошал, ай да молодец! Правда, ученая элита, как бы восприняв все это за шутку, удалилась, зато доктора и кандидаты наук, оживленные, отправились в кабак «Пекин».

Последнюю неделю Неверов настолько был занят, так много вдруг одновременно свалилось неотложных хозяйственно-технических забот, что все это время прожил он в двойном угаре.

А между тем двадцать тысяч, вверенные в распоряжение Хама, потрясли торговую Москву – нет, не суммой, а натиском. Черная «Волга» металась по столице. Хам врывался к директорам и завам магазинов и баз и, как говорится, с ножом к горлу. Нет, он не набрасывался на дорогие вещи: первым условием выставлялось удобство, вторым – гармония. При нем в темно-желтом портфеле был объемистый рукописный свиток, который он солидно распускал и, тыча пальчиком в наименования, степенно говорил:

– Мой академик выделил на ковры всего четыре тысячи рублей, – и косился на директора или зава, мгновенно угадывая и характер того, и настроение: – Ну-ну, Пупсик, ты мне телегу в мешок не тискай, мой академик не скуп – зелененькую на сигареты получишь, – цинично говорил он одному; зато другому не менее цинично напоминал: – Мой академик – друг Ландау, а Ландау не Ежов, Ландау шутить не любит. Чтобы через три часа вся эта номенклатура была отгружена, да не забудь счет и рабочих, – и тотчас вытягивался навстречу обескураженному администратору и шипел в лицо: – Башку, петух, скручу, только попробуй – сорви мне мероприятие. – И, надвинув на глаза шляпу-котелок, совал под руку темно-желтый портфель и мчался к черной «Волге», считая, что дело сделано.

И действительно, к дому 144 г по улице Толстого как по графику подходили и подходили машины-фургоны. Хам четко распоряжался, указывал что куда, причем истерично негодовал, когда рабочие пытались двигать по паркету тяжелые предметы. Одному с похмелья нерадивому он даже врезал по загривку. Зато каждому по окончании дела наливал по стакану хлебной водки, напутствуя:

– Молодцы, мужики, молодцы! Богатыри, ах, славно пьете! Пейте, пейте, за науку, за моего академика.

Мужики стеснительно стягивали шапки, глотали непривычно мягкую водку, закусывали прозрачными дольками балыка – и блаженно улыбались…

Хам уложился в смету. Всего лишь девятьсот двадцать рублей потратил он на «смазку» и на хлебную с балыком. Второй этаж графского особняка обрел неповторимое великолепие.

Стоило Неверову войти в прихожую, Хам тотчас понял: сегодня его подопечный нормален – видит, слышит, понимает. Тогда-то он и повел Неверова в изумительное путешествие по комнатам – даже в туалет обязал заглянуть. Особенно по душе пришлись три комнаты, предназначенные только для науки. Рабочий кабинет с тремя столами: физика, математика, общий. Из кабинета одна дверь вела в спальную, вторая – в изящную гостиную-библиотеку, где было все предусмотрено, чтобы уютно провести встречу с коллегами. Остальные комнаты распределились так: столовая, смежная с кухней; промежуточная комната – ничья; зал, или холл, как называл переднюю Хам, и далее две смежных шикарных комнаты – кабинет и спальная Хама. В спальной, действительно, стояла широкая тахта, на которой можно было бы спать и поперек. До крючочка, до пепельницы – все было учтено…

Просматривая отчет с остатком в 120 рублей, Неверов болезненно усмехнулся, подумав: а двадцать тысяч висит на шее. Но Хам тотчас подсунул газету, где черным по белому было написано, что группа ученых, руководимая ранее Скобелевым-Волобуевым, за успешную разработку и т. д. выдвинута Академией наук на соискание Государственной премии…

– Не извольте угнетаться, мой академик, все возместится…

Неверов заметно ободрился, погладил своего друга по полированному затылку и попросил приготовить ванну.

11

После ужина с массандровским вином они сидели в приземистых креслах перед камином, пили кофе, курили ароматные сигареты, обсуждали домашние вопросы. Витыми никелированными щипцами Неверов поправлял в очаге березовые чурочки, невольно наблюдая, как, охватываемая пламенем, скручивается и сочится береста, а Хам докладывал, объяснял, предлагал.

Бесшумная глухонемая убрала со стола посуду и теперь, затворившись, управлялась на кухне. Со двора глухо проникал рокот бульдозера, и от этого рокота сердце Хама то замирало в истоме, то билось учащенно. Вторую ночь механизированная бригада строителей сносила церквушку. И когда начинал постукивать пневматический молоток или завывал колесный экскаватор, Хам не выдерживал: срывался с места, отодвигал тяжелую штору и вглядывался за окно. А возвращаясь в кресло, всякий раз, как будто оправдываясь, ворчливо бубнил:

– Ну кругом, кругом пережитки, кощунство – и за что умирали…

Уже обсудили и решили, что необходимо заиметь говорящую женщину, которая занималась бы приготовлением пищи, была бы горничной и экономкой, и совсем хорошо, если бы и жила здесь – в ничейной комнате. Хам заверил, что на неделе такая особа будет доставлена, можно хоть завтра, но-де он, Хам, организует конкурс, чтобы бабочка была по всем статьям. Оставалось переговорить о новой литературе, которую Хам каким-то чудом доставал как из-под земли, когда из кухни быстро вышла Нюра: крутнула пальцами, мыкнула и ушла в прихожую. Хам пояснил, что звонят и что для глухонемой на кухне установлена световая сигнализация. Нюра возвратилась взволнованная. Она быстро объяснила, что за дверью четверо мужчин и что у одного под штатским военная форма.

Хам выскочил из кресла, зыркнул вокруг настороженными глазками, нырнул зачем-то под стол, выскочил и распорядился:

– Это в связи с началом работы над спецзаказом. Примите спокойно, лишнего не говорите, поглядывайте на меня. Я – замер. – И он яростно ощерился на Неверова и на бледную Нюру – идите, мол, встречайте.

Хам не ошибся, тем более одного из гостей, подполковника Ткачика, Неверов знал. Ткачик поддерживал постоянную связь со Скобелевым-Волобуевым. Поздоровались. Неверов предложил пройти, а глухонемой как смог объяснил, чтобы она сварила кофе и приготовила на стол.

Но каково же было удивление, когда в столовой между столом и камином Неверов увидел иксообразную корягу – Хам с табличкой на шее «С. Коненков. «Страждущий». Дерево».

Ткачик тотчас восхитился:

– Коненков, да, да, Коненков! Баз подписи не ошибешься… Вот, товарищи, можете полюбоваться – подлинник, в единственном экземпляре… Ах, какая работа, гениально! Это из периода «Егорыча-пасечника». – И восхищенный Ткачик пощелкал Хама по лбу.

За стол Неверов усадил гостей так, что «скульптуру Коненкова» прямо мог видеть только он сам. Хам одобрительно подмигнул. Старшим из гостей оказался полковник Троицкий, двое других майоры. Неверов предупредил, что домработница приходящая и глухонемая, можно говорить свободно. Гости одобрительно, но сдержанно посмеялись. Извинившись за вторжение, Троицкий по-военному кратко пояснил:

– Вы более, чем я, понимаете, что предосторожность всюду необходима. То, что вас поселили здесь – очень хорошо. Внизу глухонемая и старая рухлядь, низ мы уже опечатали, а здесь, кроме вас, – никого. Похвально. Итак, вы позволите товарищам осмотреть помещение, аппаратуру и прочее?.. Сидите, сидите, – остановил Троицкий. Из-за стола поднялись майоры и Ткачик.

Троицкий с Неверовым остались наедине, беседовали мирно обо всем, и Неверов вовсе не замечал и не догадывался, что опытный полковник попросту допрашивает его: о знакомых, о личных связях и т. д. Он одобрительно улыбался, когда Неверов смущенно объяснял, что ведет затворнический образ жизни и что ни друзей, ни даже личных связей с женщинами у него нет – некогда…

– Итак, две просьбы, – после паузы и коротких соображений подытожил Троицкий. – Первое: сообщайте Ткачику имена тех, кто будет пытаться завязать с вами знакомство или связь, исключая, понятно, ваших прямых коллег; и второе: за пределами института вам необходимо сменить фамилию. Ну а о личной вашей безопасности мы позаботимся.

Неверов скептически пожал плечами.

– Задача… Иванов, Петров, Сидоров – на выбор. – В это время он поднял взгляд: Хам подмигнул и тотчас выворотил язычище, который, скорее, напоминал солидную мужскую ладонь. На языке отпечатано: «Пророков».

– Иванов, Петров, Сидоров, нет, не то. – Троицкий сосредоточился. – Что-нибудь посамобытнее, что ли.

– Хорошо. Отныне я буду Пророковым.

– А вот это уже то, – одобрил Троицкий. – Завтра вам доставят документы на имя Пророкова. А заодно и табличку на дверь… Скажите, вы приглашали художников дли оформления комнат? – неожиданно полюбопытствовал он.

Хам так и затряс кабачком – нет!

– Нет, – вяло ответил Неверов, – я все продумал сам, правда, с помощью литературы.

– А я хотел адресок позаимствовать. Никак не могу со вкусом оформить свои апартаменты…

Пришли из обхода Ткачик и майоры.

– Все в порядке, товарищ полковник, – доложил Ткачик.

– И у нас в порядке, – улыбнувшись, ответил Троицкий. – Знакомьтесь: доктор физико-математических наук Пророков Иван Андреевич. Пророков, – внушительно повторил он…

Когда, проводив гостей, Неверов возвратился в столовую, Хам рявкнул из-под стола:

– Пророк! Будь здесь, никуда не ходи! Я организую дезинфекцию. – Он вынырнул из-под стола, но то была уже не скульптура Коненкова, а повседневный Хамчик в белоснежной рубашечке, в жилеточке с массивной серебряной цепочкой от часов.

– Вали дезинфицируй. – Неверов бухнулся в кресло перед камином и весело засмеялся. – Пророков!..

А Хам уже вовсю гремел телефонными аппаратами, хлопал дверями, возился в прихожей, в ванной – во всех комнатах. Наконец он возвратился усталый, но довольный. Вытер голову носовым платком и тоже бухнулся рядом в кресло.

– Лялю им в одеяле, товарищ Пророков, – Хам вывернул остренький кукиш. – Глазки и ушки у меня в кармане… Знаю я его… апартаменты, – он явно передразнил Троицкого. – Повесил на стену оленьи рога, сотню книг, как в музее, под стекло втиснул и радуется и думает – все знаю. А доченька каждую неделю ночевать нового чувака водит… апартаменты. Шерлоки Пронины, да я их всех бы, бездарей, с госслужбы вытурил, дотаций бы лишил… апартаменты. – И засопел обиженно.

Пригретый добрым березовым жаром камина, скрестив на животе руки, Неверов уснул в кресле. А Хам механически выщипывал из грозди ягоды винограда, давил их языком, задумчиво и отрешенно смотрел в костер камина. О, сколько он пережил огня – радостного и печального, победного и пораженческого. Далеко были его мысли, мысли его витали в тысячелетиях. Он видел и помнил огонь истории как сегодняшний день, он помнил уроки истории… Изредка Хам с поскрипыванием вздыхал и чему-то невесело улыбался тщедушной улыбкой.

12

Порой Неверову казалось, что он работает и во время сна, а иногда чудилось, что он и вовсе не спит – лежит и думает с закрытыми глазами. Как смена времени дня, как смена времен года, вся внешняя жизнь с большими и малыми заботами вновь не существовала для него – поглотила идея открытия. Он уже не задумывался о практическом использовании открытия в будущем, теперь для него реально существовал лишь мировой океан природы, и одну из великих тайн, одну из загадок этого океана и призван разгадать он – Иван Неверов. И не только идея властвовала над ним, но и он властвовал над идеей. В этом поистине достойном единоборстве и терялись одноликие дни его жизни.

Он руководил работой вновь созданного института. Здесь были собраны лучшие специалисты-ученые. И весь этот мощный мыслительный аппарат содрогался от напряжении. От каждого стола, от каждой машины и прибора невидимые нити стекались в кабинет Неверова, откуда он, случалось, не выходил неделями. Неверов, вероятно, и сам не сознавал, что в его голове проблема уже решена, открытие сделано, что задачи, поставленные перед многочисленными отделами, в его голове уложены в готовом виде. Руководители отделов и бюро поражались стихийности мышления молодого шефа. Шеф, как правило, посиживал за столом и отрешенно поглаживал нахохлившегося ворона – Карла. Посетитель предупредительно кашлял или тотчас обращался по имени и отчеству – Неверов вздрагивал. Нередко он морщился, иногда прерывал коллегу на полуслове и тотчас давал ответ на вопрос или крупным росчерком выписывал на листы бумаги готовые расчеты или необходимые формулы и выводы, ради чего и трудилось бюро или даже отдел. И все понимали: процесс необратим, результат поиска предопределен, необходимо лишь время.

Карла торжественно на день рождения подарил Хам. Ворон был необыкновенным хотя бы потому, что ему исполнилось полных двести лет. Неверов усомнился в таком долголетии, но золотое колечко, намертво вросшее в лапку птицы, неопровержимо свидетельствовало, что Карл закольцован в Париже в год своего появления на свет, о чем свидетельствовал и документ, оформленный в Ирландии и подтвержденный в России в 1788 году. Карл хромал на закольцованную лапку, летать толком не умел, чаще степенно ковылял вперевалку, но к домашним условиям был приспособлен вполне. Легко взлетал на стол, на плечо, на шкаф, перелетал из одного угла в другой. Лакомился ворон брынзой и устрицами с душком. И Неверов нередко нервничал и даже терял работоспособность, когда у Карла вдруг не оказывалось ни того ни другого.

Птица давно выцвела, утратила свой вороненый блеск, перо и пух, скорее, были грязно-серыми, и клюв серый, облупленный, и шея полуголая, и сплошные безразличные глаза под пленочной поволокой. Карл любил дремать на плече Неверова, но чаще он сидел на столе по правую руку. Охотно подавал сигареты, спички или зажигалку, ручку, но любимым занятием было откладывание в стопку исписанных листов. Стоило Неверову исписать лист до конца, Карл осторожненько подхватывал его толстым клювом и укладывал в ровную стопку. Хам утверждал, что Карл добрую половину жизни провел в писательских кругах. Если же что-то падало со стола, то поднимал непременно Карл и страшно сердился, кричал, если вдруг кто-то опережал его. Иногда они беседовали, хотя по-русски ворон говорил лишь свое имя, да и то с акцентом.

И вновь под ветром роптали опавшие листья, и небо за день по несколько раз меняло свой облик. Пустырь между институтом и окраиной города давно отцвел и пожух, отчетливее и холоднее обозначился асфальт прямой дороги – как лезвие ножа по рукоять в столице.

Неверов шел медленно и, казалось, бесцельно. Следом ковылял Карл, изредка сердито пощелкивая клювом. А сзади на почтительном расстоянии медленно их сопровождала «Волга» бежевого цвета: за рулем Таричан, рядом – теперь уже полковник в штатском – Ткачик.

Когда Карлу надоело скакать по асфальту, предупредительно вскрикнув, он в один мах взлетел на правое плечо Неверова.

Инстинкт вел домой. И там, где от автострады ответвляется улица с одним порядком домов – ул. А. Эйнштейна, Неверов свернул направо и скоро уже вошел в подъезд дома 44-бланш. На первом этаже торкнулся в однокомнатную квартиру – заперто. Он поднялся на второй этаж, но ни один из его ключей не подходил к замку. Тогда Неверов поднялся еще на этаж выше. От легкого прикосновения дверь под номером 13 отворилась, и Неверов с Карлом на плече предстал в дверях ярко освещенной квартиры.

На коврике посреди комнаты играла девочка. Лишь на миг она задержала на госте изучающий взгляд, но уже в следующую минуту сморщила носик и восторженно закричала:

– Мамочка, мама, беременские музыканты! – Она уперлась ладошками в пол и поднялась на ноги. Карл повел сонным глазом, мотнул башкой и громко объявил: «Карл!» Девочка даже визгнула, захлопала в ладоши: – Мамочка, беременские музыканты!

Неверов уже намеревался ускользнуть на лестничную площадку, когда из кухни вышла Катя. Она настолько растерялась, что бессмысленно руками подхватывала себя то за бедра, то за грудь, точно пытаясь освободиться от фартука. Наконец поздоровалась, притянула за гостем дверь, повернулась к дочери и сказала:

– Нет, доченька, это не музыканты, это… это Иван Андреевич Неверов. Иван Андреевич раньше там, внизу, жил.

И лишь теперь Неверов окончательно понял, где он и кто перед ним.

– Нет, – возразил он, – вы ошиблись, моя фамилия Пророков.

– Как же это? – она удивилась.

Клоня голову, Неверов повторил:

– Пророков.

– Иван Андреевич? – растерянно спросила она.

– Это точно – Иван Андреевич. – Он улыбнулся.

– Иван Андреевич, айда играть, – позвала девочка и потянула Неверова за полу плаща в комнату.

– Проходите, Иван Андреевич, проходите, – спохватившись, засуетилась и Катя. Неверов беспомощно оглянулся на закрытую дверь.

– А я, знаешь, и играть не умею, – сконфуженно признался он девочке. – Поиграй с Карлом… – Он уже намеревался спросить, а как зовут девочку, когда мать, поправляя дочери гребенкой челку волос, сказала:

– А это наша Наташа.

– Наташенька Валуева, – поправила дочка. – Мать засмеялась. – И мне вот сколько лет, – спрятав за ладонь большой и мизинчик, Наташа выставила три пальчика. – А ему? – и указала на Карла.

Теперь засмеялся Неверов.

– О, ему двести лет… Иди, Карл, поиграй с девочкой Наташей!

Карл, старчески поворчав, прыгнул с плеча на пол, подскочил к Наташе – и развязал бантик на ее голове; громко крикнул и заковылял по комнате, притворно волоча крыло: лови. Наташа, заливисто смеясь, пустилась вдогонку. Но притвору Карла догнать было невозможно: он ускользал из рук, вспрыгивал девочке на спину и точно потешался над ней: кар, кар, кар. Они устроили такую свалку, что вскоре разбили глиняную вазочку.

– Ах, Карл, как тебе не стыдно, – строго укорил Неверов. – Сейчас же убери черепки.

И Карл с Наташей занялись уборкой.

Он сидел, облокотившись на край стола; Катя стояла здесь же рядом и все пыталась пристроить куда-то руки – то прятала их за спину, то под фартук.

– Что ж вы, Иван Андреевич, и не зайдете, хоть бы заглянули другой раз… три года уже с лишним.

– Три года, – не то удивленно, не то вопросительно повторил Неверов.

– Три… А где вы теперь-то живете? – осторожно попытала Катя и тотчас, как будто оправдываясь: – Тогда так быстро поднялись: я в поликлинику ушла – были, пришла – нет.

– Да, да, – механически согласился Неверов и так же механически извлек из кармана небольшую лощеную визитную карточку – изобретение Хама.

Катя, поражаясь, медленно прочитала вслух:

– Доктор физико-математических наук И. А. Пророков, ул. Л. Толстого, дом 144 г, тел. 12345678… Вот ведь вы какой, Иван Андреевич. – Ей хотелось спросить о многом, пожаловаться, рассказать, но не осмеливалась на лишнее слово. – А поседел, и морщины, – вдруг с состраданием заметила она. – Наверно, работы много?

– Много, очень, – невнятно ответил он. В памяти его вдруг колыхнулось прошлое, что-то нежное и волнующее пробудилось, ожило в нем – это было когда-то давно, но после уже никогда не повторялось. Он медленно перевел на нее взгляд и спросил: – У вас ведь муж – летчик?

– Да, – она тряхнула головой, – летчик. Теперь он не летчик, теперь он бортмеханик. А сейчас в отпуску, на родину уехал.

– На какую родину? – озадаченно переспросил он.

– На родину, на родную, на свою. В деревню уехал в отпуск, из рязанских он.

– Вон как. – Неверов улыбнулся – и вдруг: – Катя… звезда Катя, Ка-тя, – произнес он с такой откровенной теплотой, что из глаз Кати так и брызнули восторженные слезы. Она слепо ткнулась ему на грудь, а он сидел все так же неподвижно, правой рукой медленно проводил по ее лицу – от виска, по щеке к подбородку.

Пронзительно и гневно вскрикнул Карл, вспрыгнул на плечо Неверову, хлопнул крыльями и ткнул Катю клювом в голову. А Наташа молча с любопытством смотрела на взрослых…

В квартире 13 Неверов вспомнил и уяснил все, не уяснил он главного, что Наташа – его дочь. Зато, когда, прощаясь, он спросил, что ей при случае привезти в подарок, Наташа без запинки ответила:

– Братика мне привезти.

И теперь, вспомнив это, Неверов добродушно усмехнулся. Карл перебрался на плечо Таричана и всякий раз пронзительно кричал, когда на дороге возникала опасность или же в светофоре загорался красный свет.

13

– Ну и как наши дела, уважаемый? – почти весело поинтересовался Неверов, когда они сели за поздний ужин.

– О, мой академик, ваши дела вам лучше известны, а мои – ничего: бодрствую, служу, процветаю. – Хам ощерился, откинул голову назад, так, чтобы видно было два этажа золотых зубов. – Зубы вот вставил, давно собирался…

– А что это за табличка у нас на двери «Ученый секретарь Ха. Московский»?

– Не понимаю. – Хам заносчиво тряхнул головой.

– Кто такой Московский, что именуется моим ученым секретарем?

– Перестань, подлец, не чавкай! – цыкнул Хам на Карла – на краю стола тот управлялся с консервированными устрицами. – Какая невоспитанность… Ученый секретарь – это я. Вас это смутило, мой академик?

Неверов усмехнулся, уже раскрыл рот, чтобы ответить, но в это время горничная принесла кофе, фрукты, сливки и сигареты. Горничная новая – трудно было бы на трезвую голову ошибиться. Неверов как будто оробел.

В ней все было великолепно: платье, пропорциональность тела, пластичные руки, изящная шейка, с мягким покатом плечи и открытая до возможного грудь, матовое лицо, черные вороненые волосы и полунасмешливый, полунадменный блеск черных диковатых глаз.

Неверов первым отвел взгляд, причем успел заметить, как губы горничной еле уловимо дрогнули, так что от уголка рта вниз скользнула тень морщинки. Горничная разгрузила поднос и молча бесшумно ушла на кухню – и ни слова. Неверов шепнул: