Борис Федорович Споров Иван Пророк ХХ века

6

Неверов достал из кармана ключ, прицелился вложить его в личину, когда вдруг понял, что в квартире кто-то с кем-то говорит. Прислушался:

– Ты мой ученик. Ты моя надежда. Да, ты – это я, а я – распадаюсь, моя энергия исчерпана… Меня долго и нудно будут лечить, а может быть… недолго. Вот и уговорил неделю отсрочки. – Послышались шаги с пошаркиванием – шефа, и вновь: – Ты возглавишь лабораторию, да, да, и пусть тебя не смущает, что ты пока без степеней и званий. Закончите тему, тогда ни выберешь время защититься.

Собеседник кашлянул.

– До вашего возвращения… без вас мы не завершим.

– Ну, тогда ждите второго пришествия, – ворчливо ответил шеф, и снова шаги.

Неверов спохватился: нехорошо подслушивать. Он было отстранился от двери, но тотчас недоуменно хмыкнул:

– Так ведь это я, я с шефом. Сейчас он будет о новой теме.

Неверов торопливо отпер дверь: Хам возился на кухне, в комнате на рабочем столе вещал магнитофон. Неверов стремительно прошел в комнату, убавил громкость и осторожно присел на край стула…

– Я начинал с нуля, ты начнешь с того, на чем я остановлюсь, то есть с моей вершины, поэтому тебе труднее. Тем более помни главное: ученый не должен закрывать глаза на то, что он делает. Ученый должен быть уверенным, что его открытия несут благо, раскрепощают человечество и не подавляют духа… Есть и будут приказы, есть и будут обольстительные перспективы, но ты должен через все это перешагивать, иначе исчезнет право быть свободным ученым… Ученому сложно сохранять свободу, но минимум ее – необходим… Мне пришлось выдержать бой – по новой теме, я сумел его выиграть, и это моя последняя победа… Да, последняя. Тебе будет труднее… Я ведь стар, с меня и взятки гладки, а ты так молод, тебя… Ты не сломишься, только помни: не открывать и не создавать того, что может выйти из-под контроля. Если открыть закон, а затем дать его практическую модель – модель эта может уже существовать сама по себе, подчиняя все, в том числе и создателя… Новая тема…

– Продолжение на другой дорожке, – спокойненько подсказал Хам. Неверов вздрогнул, от гнева побледнел:

– А знаете, любезный, если я буду рубить, то буду рубить напрочь, а начну с башки! Что это?! – выкрикнул он.

Хам кисло сморщился, подергал себя за нос, издал неопределенный хрюкающий звук и через подлокотник полез в кресло.

– Вот вы, Иван Андреевич, уже и изволите сердиться, уже и с угрозами по вопросу так называемой рубекции. Что это? Ясно – магнитозапись. Ах, пленительная молодость… – Наконец он угнездился в кресле. – А ведь надо прежде всего из всего извлекать урок. Разобраться, рассудить, а потом и о рубекции по мере надобности и выяснения обстоятельств толковать. – Он закурил, сунул большой палец левой руки за жилетку, закинул ножку на ножку и продолжил все так же невозмутимо: – Во-первых, Иван Андреевич, вы можете в домашних условиях все это прослушать, так сказать, проанализировать. Во-вторых, Иван Андреевич, вам следует – и это главное! – усвоить раз и навсегда, то есть навеки: все, что говорит даже руководитель лаборатории, говорит он для общего достояния, то есть – прослушивания… Ваш теоретический старичок формировался во времена Плеханова, привык говорить вслух, полагая, что надежно огражден стенами и двойной дверью… И уверяю, если бы он уже не стоял одной ногой на жертвеннике, за продолжение беседы – сейчас послушаем – за все, что касается новой темы, за это ему не простили бы. Теперь же – все равно: смена поколений. А успешная разработка темы будет зависеть от вас, мой академик…

Хам юркнул из кресла, ласково из-за спины положил руки на плечи Неверова, предлагая раздеться. Неверов механически стряхнул пальто, передал Хаму шапку и шарф, а сам, точно оглушенный, сел на стул… Какой-то сумбур, суррогатные идеи мутили разум. И вдруг простая мысль взбодрила как холодной водой: «Черт возьми, да ведь Хам и есть то существо, которое избавит от тысячи забот, от всего прочего». И Неверов весело засмеялся. А Хам в это время сосредоточенно вкатывал в комнату аккуратненький пластиковый столик на колесиках. Он вкатил его между стулом и креслом, артистически взметнул с него белую салфетку – и визгнул, и затрясся от восторга: и ужин, и кофе – на столике.

– Великолепно! Ай да я, ай да Хамчик! – воскликнул он, но уже тотчас, закатывая глазки, пояснил: – Первое мое приобретение… О, то ли еще будет, мой академик!

В этот вечер Хам выдвинул программу практической деятельности. Он был особенно возбужден, базарил, радостно хихикал и все подливал и подливал в чашечки с кофе коньяк.

– Все отличненько, мой академик! Скоро старичок шлепнется в больничку, откуда, увы, уже сам не выйдет. Начинается новая эра, новая глава в биографии моего академика. Имя твое будет высечено на золоте! И не вздумай глупить, малыш, от заказа не отвертеться. Это я говорю – Хам! А Хам еще не ошибался. Ух, под какой ты надежной эгидой! Уже через год мы отпразднуем первую совместную победу. Пусть они все сдохнут! Ура! – пронзительно вскрикнул Хам и выпил коньяк без кофе.

Затем он подробно изложил план грядущего сценария жизни, он так и сказал: грядущего сценария жизни.

7

Все складывалось так, как и предопределял Хам: шеф не вышел из больницы, его вынесли. После панихиды, которая, кстати, смутила многих из коллег – в том числе и Неверова, – после отпевания в Троицкой церкви бывшего шефа, а теперь уже открыто – Владимира Ивановича Скобелева-Волобуева – задвинули в катафалк и повезли на жертвенник – в крематорий. Но это обстоятельство уже никого не смутило – в том числе и Неверова. Прямой и напряженный, как будто чуточку торжественный, Неверов собственными руками провожал уже не увитого цветами и лентами учителя в жерло печи. Жертва была принята равнодушно. Неверов, с позволения отодвинув крышечку глазка, успел захватить момент, когда бездушное тело Скобелева-Волобуева напряглось, содрогнулось и было поднялось из гроба, но в то же время воссияло голубовато-белым пламенем и осело, испепелилось. Еще какое-то время Неверов не мог оторваться от глазка, непроизвольно вычисляя количество энергии, выделенное телом при сгорании…

Неверов возглавил работу лаборатории. Как человек одаренный до гениальности, он не был тщеславным и готов был всю жизнь оставаться рядовым научным сотрудником, лишь бы не подчинять.

– Ты можешь чтить всех их как святых, – сказал свое слово Хам, – можешь любого подбодрить и обласкать, но в душе своей смотри на подчиненных как на низшую тварь, как на плевелы, как на касту, недостойную тебя, как на материал, выжимая из которого все ты призван вершить великие дела. Только тогда они будут тебя ценить как бога…

Общие вопросы Хам взял в свои руки. Чаще и чаще он бывал озабоченным, а на ежеутренней домашней пятиминутке после кофе Хам выкладывал прямо-таки программу на предстоящий рабочий день: тому сказать то, тому-то намекнуть на это, а с того-то не требовать, но лишь поинтересоваться результатами последних расчетов и т. д. Он доходил до таких тщательных деталей, что однажды – да, да! – заставил Неверова улыбаться перед зеркалом самому себе: учись улыбаться. Дело в том, что в лабораторию пришли две довольно-таки капризных докторши. Хам заикался, возмущался, таращил свои окуневенькие глазки, удивляясь тому, что Неверов никак не уяснит, что от этих двух особ будет зависеть многое.

– Эти две дуры должны быть наши, я их знаю, у них связи! – запальчиво восклицал он. – Они необходимы на время! Для приобретения требуется всего лишь хотя бы случайная улыбка. Не замечай, но – улыбнись! Голову чуть склони, голову. Вот так! – И Хам клонил на плечико кабачок, растягивая свой безгубый ротик в искусственной улыбке. Неверов неумело кривлялся перед зеркалом. Дело подвигалось с трудом. Но зато когда очередной урок был усвоен и Неверов – теперь уже шеф – одарил докторш улыбками – о! – он понял, какая сила сокрыта в этом дурацком растягивании рта!

Когда же Хам прослушивал записи с патетическими восклицаниями докторш по поводу «изумительного Ивана Андреевича», он яростно потирал полированные ладошки, подскакивал в кресле, радостно повизгивая:

– Наши, наши дуры, наши!

8

Не минуло и года с тех пор, как Неверов с Хамом скрепили союз «Теопрак» – «Теория и Практика», а Неверов уже настолько привык к опеке, что и представить бы теперь не смог практической жизни без Хама. Да и то сказать, жилось ему как за каменной стеной.

Так решился квартирный вопрос.

Неверов даже и представить не мог, по какому такому особому праву может он сменить свою заветную однокомнатную на особняк. Не было желания ни думать об этом, ни говорить. Однако Хам и не заводил разговора. Удлинив телефонный шнур, так что аппарат можно было утаскивать в ванную или на кухню, он часами напролет яростно названивал в разные концы столицы. То оскорбительно косноязычил и гунявил, то присюсюкивал и похихикивал, то развязно балаганил, и тогда казалось, что в ванной или на кухне он приятельски похлопывает кого-то по плечу. Но нередко голос его звучал металлически грозно, слова вырывались как свинец из дула пистолета – он приказывал, угрожал, после чего всякий раз шумно сопел, шмыгал вечным насморком, выслушивая, видимо, доклады и оправдания.

Но как бы то ни было, а однажды, когда Неверов уже оделся на службу, Хам, манерно хмурясь, сказал:

– Все нервы испортили – дикари; но я до них доберусь, грядет и на них судный день. – Тотчас он чему-то ухмыльнулся и, кротко клоня кабачок, спросил: – Мой академик, нет ли в ваших бумагах и книгах, исключая то, что находится в столе под замком, нет ли чего такого, к чему мне и – тем более! – посторонним прикасаться строго запрещено?.. В чем дело? Ах, дело пустяшное, но может так случиться, что придется срочно съезжать из этого угла. Ну, стол рабочий я беру под личную ответственность, его переправят так, что ни одна пылинка не колыхнется. А остальное?

Не принимая все это всерьез, Неверов ответил:

– Ах, Хам, Хам, все остальное и даже не остальное вот здесь, – при этом он постучал согнутым пальцем по Хамову затылку, – и там. – Он указал через окно в сторону института. – Ведь ты знаешь, что даже в столе под замком – только мое личное.

– Вот и отличненько, вот и прекрасненько, – залебезил Хам, вытанцовывая вокруг Неверова, щеточкой смахивая пылинки с пальто.

А спустя неделю в первой половине дня Хам позвонил в институт – впервые:

– Простите, Иван Андреевич, говорит ваш покорный слуга. Вынужден побеспокоить, будьте любезны и выслушайте…

– Ну, ну, в чем дело? – раздраженно прервал Неверов, он только что возвратился от начальства и был не в духе.

– Иван Андреевич, – кротко доложил Хам, – возьмите бумажечку, карандашик и запишите, так сказать, новые координаты.

– Какие, к черту, координаты! – возмутился Неверов, хотя уже взял ручку и пододвинул лист бумаги.

– Мы переехали, – все так же кротко известил Хам, а так как Неверов, видимо, оглушенный новостью, молчал, он продолжил известие: – Как и предполагалось: улица Толстого, дом 144 г, второй этаж. Ваш служебный пазик останавливается в сотне шагов от подъезда – здесь его конечная остановка. Самостоятельно удобнее от Эйнштейна на маршрутке… Да, да, да, так, так, так, – подтвердил любезно Хам и положил трубку. А Неверов, бросив перо, весело засмеялся, засмеялся необыкновенно раскатисто, весело как никогда. Даже закурив и успокоившись, он сквозь смех восклицал:

– Ну и сволочь, ну и Хамло! Вот так эгида!

То ли его смутила столь неожиданная перемена местожительства, то ли смутили какие-то другие обстоятельства, но так или иначе – Неверов смутился. Он вышел из автобуса, как обычно, на окраине города. Покрутился в районе знакомых магазинов и в конце концов сел в маршрутное такси, решив тотчас и практически освоить дорогу. Пока шофер выдерживал график, а тесный салон маршрутки заполнялся пассажирами, Неверов, притулившись в дальнем уголке, сокрушенно размышлял, а что же он ответит, если спросят, каким образом, на основании чего он оказался в новой квартире? Кривил в усмешке рот, пожимал плечами, но даже какого-нибудь нелепого ответа в голову не приходило. И отпала всякая охота ехать на улицу Толстого. Но деваться-то некуда. Неверов зябко поежился, вдруг с унынием осознав себя бездомным человеком. Подумалось, а не поселиться ли в углу кабинета, поставить ширмочку… и ни ходить, ни ездить не надо. Черт с ним, с Хамом, пусть себе там и живет один. И разлилась по всему телу гнусная тоска, точно такая же тоска, какую он пережил по выходе из крематория.

Но когда маршрутка покатила к центру города, Неверов уже отключился от квартирных и прочих бытовых проблем. Вновь – в который уже раз за последние недели – в сознании зазвучали знакомые и незнакомые голоса – хором об одном: институт обязан выполнить государственное задание, институт не может оставаться только теоретической единицей. И все это звучало и теперь убедительно, но всплывал родной голос Скобелева, последними словами которого были: «Не соглашайся, это будет кабальное открытие». Однако ему перечил иронический голосок Хама: «Не соглашайся! А что из того? Свет клином не сошелся. Кому докажешь? Не возьмешься ты, другие возьмутся. Только тогда поджимай хвостяру и переходи на подножный корм. Не соглашайся! Такой ведь теоретический… простите за выражение». И Хам не менее логично доказывал, что спецзаказ – это удача, которая дважды не повторяется. Это все: условия для любой последующей теоретической работы, слава, почет, звания всех мастей – словом, все, что необходимо гениальной личности в пределах земного. И главное, потребуется всего три-четыре года, максимум – пятилетка. А впереди жизнь! УП-1 должен быть создан и будет рано или поздно создан. И если Неверов ближе других к проблеме теоретически, то и у других ученых головы на плечах, а не на другом месте…

…Была встреча с президентом – надо! А предвидят ли они возможные последствия?.. Ведь все это гигантское создание должно быть снабжено самозащитным устройством, при идеальном решении система не подвержена опасности. Она защитит сама себя даже в случае космических бомбардировок. Энергетических ресурсов, скажем, должно хватить на 200–300 лет. Система на полном самообслуживании, отклонения и дефекты самоустраняются. И даже если «хозяин» решит избавиться от создания – он не сможет. А если в заданную программу вкрадется неточность или через 50 – 100 лет она окажется рутинной… Правда, пока непосредственная задача – разработать и предложить самовосполняющийся источник энергии. И это главное, все остальное решится элементарно. Само по себе открытие великое, открытие века, зато и может обернуться тем зверем, укротить которого уже невозможно. Не этот ли зверь и перекусит виток спирали…

Неверов почувствовал, как что-то мягкое и живое теснит его; затем он уловил слова, злобно сказанные: «Налопаются и как чокнутые. Ишь, развалился – барин». И только тогда Неверов освободился от своих мыслей. Толстая женщина с круглым песцовым воротником на шее и с большой хозяйственной сумкой на коленях, покручиваясь из стороны в сторону, пыталась еще и еще потеснить Неверова, хотя и без того он вплотную был прижат в угол. Неверов глянул за стекло – маршрутка стояла на прежней остановке, то есть там, где он и сел, в районе Эйнштейна. «Как долго», – подумал он, но тотчас понял, что уже поздний вечер. Значит, прокатился туда-сюда, а может, дважды. Осознав глупость положения, Неверов коротко засмеялся, а толстая соседка, прекратив на время возиться, покосилась на него подозрительно.

Неверов отвлекся, успокоился. Организованный Хамом переезд уже не огорчал, сомнения показались нелепыми. И вновь он засмеялся, видимо, окончательно убедив соседку в том, что рядом с ней душевнобольной. Теперь толстуха пыталась отодвинуться от ненормального. А вдруг буйный – укусит.

9

Дом 144 г Неверов отыскал без труда, хотя за фасадными многоэтажными коробками с лампами дневного света приземистый особняк не освещался. Но Неверов почему-то наверняка шел к этому дому.

Нижний этаж был слеп. Лишь за углом, сбоку, желто светилось небольшое оконце. Зато второй этаж сиял всеми окнами. Ярко был освещен и подъезд; рельефно, красиво вырисовывались кованые витые кронштейны парадного, массивное литье и даже замысловатая решетка под ногами – все выглядело солидно и внушительно.

Щурясь и озираясь, Неверов медленно поднялся по стертым мраморным приступкам лестницы на площадку второго этажа. Единственная дверь, под кнопкой электрического звонка на листе бумаги значилось «И. А. Неверов». Осторожно Неверов нажал кнопку, прислушался – не слышно. Он было уже решил, что звонок не работает, когда дверь бесшумно распахнулась и сияющий Хам, клоня голову, жестом правой руки предложил – прошу.

Из прихожей, где Неверов снял верхнее платье и переобулся в домашние туфли, они прошли в просторную пустую гостиную. Кроме сверкающей чистоты и амурчиков на лепном потолке, здесь ничего не было. Хам уже раскрыл рот для доклада, когда резко распахнулась обеими половинками одновременно дверь слева. Открыла ее женщина ягодицами. Не видя мужчин, она тотчас бухнулась на колени, продолжая старательно руками разглаживать ковровую дорожку.

– Кто такая? – тихо спросил Неверов.

– Это? Э, можно громко. Это Биржа Нюрка – во баба! – Хам вывернул вверх большой палец. – Она там, внизу, живет, вроде уборщицы или смотрительницы полуподвала. – Видя недоумение и укоризненность Неверова, Хам пояснил: – Вслух громко можно. Во, говорю, баба. Глухонемая. Не подслушает, не сболтнет! Я с ней договорился за четвертной в месяц: она у нас будет ажур наводить. Трудяга-баба, старательная. И вообще… – Хам лукаво подмигнул и, в то время когда женщина начала подниматься с коленей, в несколько скачков оказавшись рядом, звучно шлепнул ее по обтянутым платьем ягодицам. Женщина мыкнула, быстро вскочила на ноги и повернулась сияющая. Но смутилась, залилась румянцем, опустила глаза.

– Вот ведь она у нас какая за-а-астенчивая, – пропел Хам. – Ну, подними, подними харюшку, подними, – и пальчиком поддел под подбородок. Это была крепкая краснощекая женщина лет сорока. – Вот, Нюрка, это и есть Иван Андреевич, наш академик. – Слова были адресованы Неверову, а для нее Хам быстро объяснил пальцами. Она восторженно закивала головой, помыкивая, – поняла, хозяин пришел. Хам перевел ее жестикуляцию: – Пусть, говорит, посмотрит, хорошо ли убрала… Хорошо, хорошо, – сам же и ответил, – а плохо будешь служить – раз и квас, момент – и выгоню… Иди, иди к себе, – сказал он вслух и на пальцах, – завтра придешь. – И вновь припечатал глухонемую пониже поясницы, причем женщина, похоже, обошлась без смущения.

На замечание Неверова, что, мол, не следует так обходиться с больной, да и вообще… Хам подмигнул недвусмысленно и ответил:

– Я уже ее приручил… Однако хватит. Посмотрим, где мы будем жить, – академическим тоном предложил Хам и повел.

Не считая прихожей, кухни, ванной и других подсобно-хозяйственных помещений, восемь комнат этажа были великолепны – светлы и просторны, но пусты. Даже кабинет Неверова, более-менее обставленный, выглядел убого: нелепо торчали стеллажи, на метр не достающие до потолка, и двухтумбовый стол с черной настольной лампой выглядел дешевой гробиной, а индивидуальное кресло Хама – вовсе уродец. Словом, были великолепные паркетные полы, великолепные стены, высокие лепные потолки, великолепные окна, в конце концов, в столовой великолепный камин, выложенный массивными блоками полудрагоценного малахита, но и только. Вся перевезенная утлость затерялась, утонула, осела хламом, так что Неверов, смущенно улыбнувшись, сказал:

– Что-то, любезный, здесь мне не по душе. А не отвалить ли нам восвояси – к старику Эйнштейну?

Хам не воспринял реплику, Хам был задумчив и даже хмур. Полированным мизинчиком он быстро водил по оконному стеклу, чистое стекло певуче поскрипывало. Хам морщился. Наконец он заговорил:

– Теперь уже, Иван Андреевич, не до шуток, – он поджал и без того тонкие губы, прикрыл глаза. – М-да, не до шуточек. Коммунальная клетка на Альберта, 44 – уже забита осчастливленной семьей из четырех душ. А в нашем распоряжении, увы, недурственный этажик. – Хам выпрямился, потянулся, повыдвинул вперед грудную клетку, глянув на Неверова так, как если бы приглашал сойтись врукопашную. – Мы бедны, Иван Андреевич, и в этом вся беда. Мы нищи. Увы, мы не графья, денежки зарабатываем трудом праведным, не эксплуатируем народные массы…

Неверов беспомощно втянул голову в плечи, развел руки, как вдруг – встрепенулся: вспомнил, да ведь в портфеле 800 рублей – гонорар за одну из совместных с шефом публикаций.

– Вот, – и торжественно протянул деньги. – Здесь восемьсот рублей.

Хам скептически поморщился, небрежно взял пачку и лениво отбросил кредитки на подоконник.

– Гроши, Иван Андреевич, копейки, центы, пфенниги. А нам бы покрупнее. Тысяч двадцать хотя бы, двадцать. – Неверова точно в темечко клюнули. Хам усмехнулся. – Через полгода появится кругленькая сумма… Ваш коллектив уже выдвинут на соискание Государственной премии – за старую разработку. Да-да, не удивляйтесь – так и будет. Но это, запомните, государство даст аванс – материальный стимул – за будущую разработку спецзаказа. А новым, увы, пора заняться вплотную… Это так, для информации, а пятачки нам необходимы уже завтра. Какие тут шуточки, Иван Андреевич.

– Не знаю. Здесь все, что у меня есть. – Хмурясь, Неверов кивнул на рассыпанные по подоконнику десятки. – Надо поинтересоваться, может быть, взять какую-нибудь ссуду.

– Ссуду! – Хам застонал. – Ссуду на приобретение коровы – все те же восемьсот рублей! Ах, – он коротко взмахнул ладошку вверх. – Десять процентов годовых – хоп?.. Да что тут непонятного?! – слегка возмутился Хам. – Нам в портфельчике доставят денежки, ну, двадцать или сколько угодно тысяч. Разбогатеем в течение года – отдаем 22 000, на сутки передержим – 24 200 и т. д. Вся арифметика – устный счет, без всяких там компьютеров.

– Ну, если можешь, сделай милость, ты у меня распорядитель, – смущенно пробормотал Неверов. – Сам же говоришь, через полгода получим аванс.

Всю напряженность Хама рукой сняло, он, казалось, даже подпрыгнул на месте, заулыбался, запошмыгивал носом.

– Вот это по-нашему, с размахом, с перспективой, ай да Иван Андреевич, ай да мой академик! А аванец, ей-ей, будет, только работать надо, за дело браться, за дело, мой мальчик!

Хам вертелся то вокруг себя, то вокруг Неверова. Наконец понял, что ему необходим телефон. Он подхватил с пола аппарат, сунул его на подоконник, сорвал трубку и вонзил пальчик в номерной диск.