Белладонна Обсерватор

Люциан смотрел на неё спокойно.

— Нет.

— Я не тебя спрашивала.

— А они не отвечают на просьбы, — сказал он. — Только на реакции.

Айрис шагнула к стеклу и ударила по нему рукоятью резака. Раз. Потом ещё. Звук получился глухим и жалким. Стекло приняло удар так, будто Айрис просто постучала. Она ударила снова, сильнее, и боль отозвалась в обожжённых ладонях. Стекло не дрогнуло. Даже царапины не осталось — будто её удара вообще не было.

— Тео! — крикнула она.

Ответа не было.

— Кассия!

Тишина. Чёрная поверхность возвращала ей только её же отражение.

Только тогда до неё дошло.

Не гончие и не боль в руке. Хуже: она вдруг осталась наедине с тем, о чём не успела подумать раньше.

Она не знала, где находится.

Не знала, сколько времени прошло с тех пор, как она была снаружи. Был ли ещё день. Была ли ночь. Искал ли её кто-нибудь. Заметил ли кто-нибудь вообще, что Айрис Вейл исчезла, или Обсерватор умел стирать людей так же аккуратно, как выключал свет в коридорах.

Она помнила обрывки. Комнату. Красную точку камеры. Хомут на запястьях. Голос Северина. Тео. Воду. Бег.

Но до этого — пустота.

Айрис резко обернулась к Люциану.

— Где я?

Он не ответил сразу.

— В Обсерваторе.

— Это не ответ.

— Это единственный, который тебе сейчас дадут.

Она почувствовала, как дыхание сбивается снова, хотя только что ей казалось, что хуже уже не будет.

— Как я сюда попала?

Люциан молчал.

— Я спросила, как я сюда попала.

— Тебя привезли.

Айрис моргнула. Слово оказалось слишком обычным для того, что с ней сделали.

— Привезли?

— Да.

— Кто?

— Люди, которые не называют себя похитителями.

Её пальцы сильнее сжали резак.

— Но они похитили меня.

— Да.

Она смотрела на него, ожидая хоть чего-то ещё. Объяснения. Сомнения. Поправки. Может быть, какой-то фразы, которая сделает это менее невозможным. Ничего. Люциан сказал это так, будто произнёс время суток.

— Почему я ничего не помню?

— Потому что так проще доставлять людей.

Айрис замутило.

— Меня чем-то накачали?

— Скорее всего.

Только теперь Айрис снова почувствовала горечь на языке. Не страх — что-то химическое, вязкое, застрявшее глубоко в горле. Руки и ноги до сих пор реагировали не сразу. Пальцы дрожали, а язык казался тяжёлым.

— Скорее всего?

— Я не был рядом.

— Но ты знаешь.

— Я знаю, как это обычно делают.

Она сделала шаг назад, упёрлась плечом в чёрное стекло и только тогда поняла, что дрожит уже не от злости. От запоздалого, голого ужаса, который до этого не мог пробиться сквозь бег, кровь, воду, Тео, Кассию и гончих.

— Сколько я здесь?

— Меньше суток.

— Снаружи?

— Для тебя — меньше суток.

Айрис уставилась на него.

— Что значит «для меня»?

Люциан чуть заметно наклонил голову.

— Здесь время часто становится частью давления. Не доверяй ощущениям. Не доверяй экранам. Не доверяй тому, что тебе покажут как дату.

— Меня ищут?

Этот вопрос вырвался тише остальных. И почему-то именно он оказался страшнее. Люциан посмотрел на неё дольше, чем до этого.

— Возможно.

Айрис сглотнула.

— Возможно?

— Если они оставили достаточно следов.

— А они оставили?

Люциан не ответил. И это молчание стало ответом.

Айрис отвернулась, потому что на секунду ей показалось, что если она продолжит смотреть на него, то просто закричит. Не так, как в первой комнате. Не коротко. Не сдержанно. А по-настоящему, до сорванного горла, потому что всё наконец-то стало слишком простым: её украли.

Её украли. Её закрыли в бетонном лабиринте. Её боль показывали людям. Её выборы превращали в ставки. А где-то снаружи мир, может быть, всё ещё продолжался так, будто её в нём никогда не было.

— Что вам от меня надо? — спросила она.

— Им?

— Не играй со мной.

— Им нужно, чтобы ты была интересной.

Айрис медленно повернула голову.

— А тебе?

Люциан посмотрел на резак в её руке.

— Чтобы ты прожила дольше, чем они запланировали.

— Почему?

— Потому что правду целиком тебе сейчас покажут так, чтобы ты сломалась.

— Не тебе решать, что я выдержу.

— Уже не мне, — сказал он. — Но я могу решить, сколько ты услышишь до того, как снова бросишься на стекло.

Айрис резко выдохнула, почти усмехнулась, но в этом звуке не было ничего живого.

— То есть я в плену, меня похитили, я не помню как, меня никто отсюда не выпустит, а ты хочешь, чтобы я спокойно слушала твои правила?

— Нет.

— Тогда что?

— Чтобы ты перестала ждать, что ужас станет понятнее, если задать ему правильный вопрос.

Она замолчала. Люциан сделал паузу и добавил уже тише:

— Первые часы все спрашивают «почему». Обсерватор любит этот вопрос. На него можно не отвечать бесконечно.

Айрис почувствовала, как в груди снова поднимается злость.

— А какой вопрос он не любит?

Люциан впервые посмотрел на неё почти внимательно.

— «Как».

— Как что?

— Как он работает.

Айрис не ответила.

Она снова повернулась к стеклу — уже не только потому, что за ним были Тео и Кассия, а потому что там должна была быть хоть какая-то граница, которую можно понять руками.

Она провела пальцами по краю стекла, пытаясь найти стык, щель, панель, хоть что-то. Ничего. Ни ручки. Ни шва. Ни кнопки.

Люциан дал ей время. Она почувствовала это и возненавидела его ещё сильнее. Он не торопил. Не одёргивал. Не объяснял, что бесполезно. Он просто ждал, пока она сама поймёт, что её попытки ничего не меняют. Он ждал, пока она сама устанет от бесполезности. Это бесило сильнее, чем если бы он просто сказал: не выйдет.

— Закончила? — спросил он.

Айрис развернулась так резко, что боль прострелила плечо.

— Нет.

Она бросилась на него. Не красиво. Не уверенно. Не как человек, который умеет нападать. Просто всем телом вперёд — с резаком в руке и яростью вместо плана. Ей нужен был отпор. Хоть что-то простое. Но Люциан даже не схватил её.

Но Люциан даже не схватил её. Он просто сделал шаг в сторону. Айрис промахнулась, резак рассёк воздух, подошва скользнула по гладкому полу, и она едва не упала. В последний момент удержалась, ударившись ладонью о край металлического стола. Боль вспыхнула в ожоге. Она зашипела сквозь зубы, но не выпустила резак.

Люциан посмотрел на её руку.

— Если бы ты могла меня им остановить, — сказал он, — они бы его у тебя забрали.

Он сказал это тихо, почти буднично. От этого Айрис стало холодно.

Она опустила взгляд на резак. Тупое лезвие, дешёвая пластиковая рукоять, следы грязи в маленьких насечках. Когда она нашла его в первой комнате, он показался ей шансом. Маленьким, жалким, но шансом. Теперь он вдруг стал похож на насмешку.

— Зачем тогда дали? — спросила она.

Люциан не сразу ответил. Его взгляд скользнул к камере под потолком, потом обратно к ней.

— Чтобы ты шла дальше.

Айрис почувствовала, как внутри всё холодеет.

— Что?

— Людям легче идти по коридору, когда у них в руке что-то острое. Даже если это не спасёт.

Она сжала рукоять так, что пальцы побелели.

— Они дали мне оружие как игрушку?

— Они дали тебе ощущение выбора.

Айрис подняла на него взгляд.

— Ты всегда говоришь так, будто уже знаешь, чем всё закончится?

Люциан посмотрел ей прямо в глаза.

— Нет.

Пауза вышла слишком долгой.

— Только когда уже видел это раньше.

Где-то над ними тихо щёлкнула камера, меняя угол.

Айрис услышала этот звук и вдруг подумала, что сейчас Наблюдатели получают крупный план: её лицо, его лицо, резак между ними, стекло за спиной, погасшая белая линия на полу. Кадр складывался сам: новенькая с тупым резаком, Фаворит напротив, погасшая белая линия между ними.

Она резко повернулась к камере.

— Наслаждаетесь?

Ответил не Люциан. Динамик в стене мягко щёлкнул.

— Ваше эмоциональное состояние, мисс Вейл, соответствует прогнозируемой реакции после изоляции, — сказал голос Куратора. — Однако уровень агрессии выше среднего. Наблюдатели находят это обнадёживающим.

Айрис стиснула зубы.

— Заткнись.

— Отказ от коммуникации принят как форма коммуникации.

Люциан тихо выдохнул. Не смехом. Скорее усталостью. Айрис резко посмотрела на него.

— Что?

— Ничего.

— Смешно?

— Нет.

— Тогда почему ты стоишь так спокойно?

— Потому что если я начну злиться каждый раз, когда он говорит, — сказал Люциан, — я умру раньше, чем он договорит.

Северин выдержал паузу, будто позволил этой фразе остаться в комнате.

— Объект 03, — произнёс он почти ласково, — вы нарушаете тон вступления.

Люциан поднял взгляд к камере.

— Тогда смонтируй лучше.

Несколько секунд никто не говорил. Айрис не знала, что её удивило сильнее: сама фраза или то, что за неё ничего не последовало. Ни сирены. Ни удара током. Ни красного света. Обсерватор просто промолчал. Будто ему позволялось больше. Или будто у него уже было меньше того, что можно отнять.

Айрис отошла от стола на шаг, всё ещё держа резак перед собой.

— Ты работаешь на них.

Люциан посмотрел на неё.

— Сегодня — да.

Ответ оказался хуже любого отрицания.

— А завтра?

— Доживи до завтра.

Айрис хотела ударить его. Не резаком — рукой, словами, чем угодно. Но вместо этого снова почувствовала боль в ладони и ненавистное головокружение после бега. Тело предавало её так же последовательно, как система. Во рту было сухо. Горло саднило. Каждый вдох отдавался в груди. Люциан заметил это. Конечно, заметил.

Он взял со стола бутылку воды и кинул ей. Айрис поймала её слишком резко, едва не выронив резак.

— Выпей.

Она посмотрела на бутылку и не сразу взяла. После C-4 вода уже не выглядела просто водой.

— Чтобы потом сказать, что я тебе должна?

— Нет.

— Тогда зачем?

— Чтобы ты перестала дрожать, — сказал Люциан. — Камерам не нужно столько подарков за один вечер.

Айрис хотела отказаться. Очень хотела. Но тело было быстрее гордости. Она открутила крышку и сделала глоток. Вода оказалась тёплой, пластиковой на вкус, но всё равно такой, что горло сжалось от желания выпить всё сразу. Айрис заставила себя остановиться после нескольких глотков, хотя пальцы сами тянули бутылку обратно к губам.

Люциан смотрел на это без выражения. Не с жалостью. Не с превосходством. Просто отмечал. Это бесило почти так же сильно, как камеры.

— У тебя есть вода, — сказала Айрис.

— Да.

— И аптечка.

— Да.

— И комната.

— Клетка, — поправил он.

Айрис усмехнулась зло.

— С водой.

— Позолоченная клетка всё равно закрывается снаружи.

Она посмотрела на дверь, потом на стены, на экраны, на камеру в углу. Комната действительно была странной. Не роскошной. Никакого мягкого кресла, ковров, личных вещей, ничего, что говорило бы о доме или хотя бы привычке к месту. Узкая койка у стены была заправлена слишком ровно, будто на ней почти не спали. Металлический стол стоял под экранами. На нём — бутылки воды, бинт, маленький медицинский ящик, несколько листов с пометками, сделанными тупым серым грифелем, и кусок ткани, аккуратно сложенный вдвое. На дальней стене темнели следы ударов: костяшками, ладонью, может быть, чем-то металлическим. Пол был чистым, но в углах всё равно жила пыль. Обсерватор умел стерилизовать боль, но не мог сделать её уютной.

Один из экранов над столом был выключен. Второй показывал коридор, где они недавно бежали. Третий — чёрное стекло за её спиной. Айрис отвернулась от него первой. Люциан взял с медицинского ящика рулон бинта и бросил на стол ближе к ней.

— Завяжи руку.

— Сам завяжешь?

— Нет. Ты ещё не настолько бесполезна.

Айрис резко посмотрела на него. В его голосе не было издёвки. И почему-то это не смягчало фразу, а делало её более неприятной. Он не пытался унизить её ради удовольствия. Он просто сказал то, что считал фактом.

Она взяла бинт одной рукой, зубами помогла разорвать край, неловко обмотала ладонь. Получилось плохо. Слишком туго у основания пальцев, слишком свободно на месте ожога.

Люциан видел. Ничего не сказал. Айрис пришлось терпеть и боль, и собственную неумелость. И это тоже было уроком: если она хотела быть человеком, который сам держится на ногах, ей придётся терпеть и собственную неумелость.

— Зачем ты здесь? — спросила Айрис, затягивая бинт.

— Я уже сказал.

— Нет. Экран сказал.

Люциан чуть повернул голову к одному из мониторов.

— Экран часто говорит правду. Просто не всю.

— Ты наставник?

— Так они это называют.

— А ты как называешь?

Он посмотрел на неё.

— Задержкой.

Айрис нахмурилась.

— Чего?

— Твоей смерти.

Айрис сжала бинт так резко, что пальцы заболели.

— Ты думаешь, я умру?

— Здесь все умирают, если достаточно долго верят, что с ними будет иначе.

— А ты?

— Я перестал верить достаточно рано.

Он сказал это без гордости. Без вызова. Так, будто признался не в силе, а в утрате.

Айрис вдруг вспомнила лицо Кассии перед белой дверью. Её «нет». Не страх. Злость. Узнавание. И ещё то, как она сказала его фамилию: Блайт.

— Кассия тебя знает.

— Да.

— Она тебя боится?

— Кассия слишком умна, чтобы бояться только людей.

— Это не ответ.

— Привыкай, — сказал Люциан. — Здесь ответы редко дают целиком.

Айрис сделала шаг ближе к нему.

— Она сказала, к тебе лучше не попадать добровольно.

— И всё равно пошла за тобой.

— Потому что за нами были гончие.

— Нет, — сказал Люциан. — Потому что она уже вмешалась. После этого нейтралитет существует только до следующего экрана.

На одном из экранов вспыхнула строка.

ЛИНИЯ ФАВОРИТА: АКТИВИРОВАНА

ОБЪЕКТ 27: ПЕРВИЧНАЯ ПОДГОТОВКА

ОБЪЕКТ 03: НАСТАВНИК

ЦЕЛЬ: СНИЖЕНИЕ НЕПРЕДСКАЗУЕМОСТИ

Айрис прочитала строки дважды. Потом медленно повернулась к Люциану.

— Снижение непредсказуемости.

— Да.

— То есть ты здесь, чтобы сделать меня удобной.

— Да.

Айрис на секунду потеряла ответ.

— И ты просто признаёшь это?

— Если я совру, тебе станет легче?

— Мне станет понятнее, на чьей ты стороне.

Люциан посмотрел на неё долго, почти устало.

— Ты всё ещё думаешь, что здесь есть стороны.

— Есть.

— Нет. Есть люди, которых используют. И люди, которые учатся использовать систему в ответ.

Айрис сжала бинт на ладони.

— Ты говоришь как они.

— Потому что они говорят на языке, который здесь убивает тех, кто его не понимает.

— Ты назвал Тео поводком.

— Нет, — сказал Люциан. — Они назвали. Я просто не делаю вид, что верёвка исчезает, если подобрать красивое слово.

Айрис шагнула к нему ещё ближе.

— Он человек.

— Для тебя — да. Для них — способ открыть тебе дверь.

— Не называй его так.

— Тогда начни думать так, чтобы им не пришлось.

Айрис открыла рот — и не нашла, чем ответить.

Люциан подошёл к металлическому столу, нажал на старую панель под одним из экранов. На мониторе с коридором картинка сменилась. Сначала помехи, потом запись. Айрис увидела себя — не так, как помнила, а как видела камера.

Вот она в первой комнате. Красный свет. Связанные руки. Камера крупно берёт её лицо, когда она сдерживает второй крик.

Вот Тео в коридоре, его рука тянет её в нишу. Запись чуть замедлена, его пальцы на её рукаве показаны дольше, чем длился сам жест.

Вот две бутылки воды. Вот она протягивает одну ему.

Кадр задерживается на бутылке так долго, что помощь выглядит почти клятвой. Потом таймер. Тео делает шаг назад. Запись приближает его лицо. Слишком крупно Слишком долго. Айрис помнила этот момент иначе: короткий, рваный, почти не успевший стать поступком. На экране он выглядел как выбор, растянутый до предательства.

— Выключи, — сказала она.

Люциан не выключил. На экране Кассия ведёт их по коридору. Монтаж делает её холоднее: убраны секунды, где она оборачивается, проверяя, успевает ли Тео; оставлены только резкие движения и сухие фразы.

Потом Айрис у вентиля. Пар. Женщина с перевязанным глазом. Белая линия. Её рука на рукаве Тео. Кассия говорит «нет». Айрис говорит «тогда оставайся». Эта фраза на записи прозвучала жёстче, чем была. Айрис медленно подошла к экрану.

— Это не так было.

Люциан посмотрел на неё внимательнее.

— Было достаточно похоже, чтобы им поверили.

— Они вырезали паузы.

Он молчал. Айрис вглядывалась в кадры, и внутри неё вдруг просыпалось не только отвращение, но и что-то знакомое. Не спокойствие — нет. Скорее навык, автоматический и цепкий. Она видела склейки. Видела, где звук сдвинут на долю секунды, где взгляд Тео задержан дольше реального, где камера выбрала угол так, чтобы её рука на бутылке стала почти обещанием, а его шаг назад — почти изменой. Она видела, что именно оставили, а что убрали. Видела, где пауза стала смыслом, а чужой страх — доказательством.

— Они монтируют, — сказала она тихо.

Люциан не ответил сразу.

— Да.

— Это ложь.

— Нет, — сказал он. — Ложь легче опровергнуть.

Айрис повернулась к нему.

— Тогда что это?

— Ракурс.

Она снова посмотрела на экран. Там Айрис из записи выбрала белую линию. И выглядело это не как отчаянная попытка спасти всех. А как добровольный вход. Айрис почувствовала тошноту.

— Они делают нас такими, какими им удобно.

— Они делают вас такими, какими за вас готовы платить.

Она резко посмотрела на него.

— А тебя?

На этот раз пауза была длиннее.

— Меня они сделали раньше.

Эта фраза повисла между ними тихо, почти незаметно, но Айрис почувствовала в ней что-то, чего до этого в Люциане не было. Не боль даже. След от боли. Будто он на секунду сказал больше, чем собирался.

Динамик щёлкнул.

— Уровень когнитивной адаптации объекта 27 повышен, — произнёс он.

Люциан посмотрел на камеру.

— Ты сам привёл её ко мне.

— Именно поэтому процесс представляет интерес.

На экране появилась новая картинка. Айрис сразу узнала Тео. Он и Кассия шли по узкому коридору. Кассия держала его за плечо, почти тащила. Тео хромал. Камера была далеко, изображение зернилось, но Айрис всё равно видела, как он оглядывается снова и снова, будто ищет её даже там, где её не могло быть. Где-то за ними мелькнул красный свет. Айрис шагнула к экрану.

— Где они?

Люциан не ответил.

— Где они?!

На изображении Кассия остановилась, подняла руку, заставляя Тео замереть. В дальнем конце коридора появилась тень. Потом ещё одна. Гончие не отступили. Они просто сменили направление.

Голос Куратора стал мягким.

— Объект 27 может запросить вмешательство наставника.

Айрис повернулась к Люциану.

— Помоги им.

Он смотрел на экран.

— Нет.

Ответ был мгновенным. Сухим. Без сожаления. Айрис будто ударили.

— Ты можешь.

— Могу.

— Тогда помоги!

— Нет.

Она шагнула к нему, почти вплотную.

— Они сейчас погибнут.

— Возможно.

— И ты просто будешь стоять?

Люциан наконец посмотрел на неё.

— Именно этого они ждут.

— Что?

— Чтобы ты попросила.

Айрис сжала кулаки.

— Я уже попросила.

— Да. И теперь они знают, что это работает.

На экране Тео прижался к стене. Кассия заглянула за угол. Тень стала ближе. Айрис почувствовала, как внутри всё ломается от бессилия.

— Ты больной.

— Нет.

— Тогда кто ты?

— Тот, кто уже просил вслух.

Он сказал это так тихо, что Айрис скорее прочитала фразу по его губам, чем услышала.

Люциан отвернулся от неё и нажал на панели несколько клавиш. Люциан нажал несколько клавиш без спешки — так, будто просто менял настройку экрана. Не бросался к экрану, не отдавал приказов, не спорил с Куратором. Просто коснулся двух переключателей, потом повернул маленький регулятор.

На экране в коридоре моргнула лампа. Потом ещё одна. Вентиляция загудела громче. Картинка пошла полосами. Красная точка камеры на секунду потеряла фокус. Кассия резко подняла голову, будто услышала что-то, и без колебаний потащила Тео в боковой проход, который до этого почти сливался со стеной. Гончие выскочили на секунду позже. И побежали мимо. Айрис замерла. Люциан убрал руку с панели.

— Ты сказал «нет», — тихо произнесла она.

— Да.

На экране Тео и Кассия исчезли в тёмном проходе.

Айрис повернулась к нему.

— Но помог.

— Да.

— Почему?

— Потому что если я скажу «да», они сделают из твоей просьбы кнопку. Нажмут ещё раз, когда захотят.

Айрис смотрела на него и впервые не знала, что сказать. Он отказал. И помог. Он был жесток. И прав. Эта смесь была хуже простой ненависти. Ненависть хотя бы не требует думать.

— Значит, весь твой урок в том, чтобы ничего не чувствовать? — спросила она.

Люциан посмотрел на экран, где коридор снова пустел.

— Нет.

— Тогда в чём?

— Чувствовать так, чтобы они не видели, куда бить.

Айрис молчала. Внутри неё что-то сдвинулось. Не доверие. Нет. До доверия было так далеко, что само слово казалось смешным. Но теперь она понимала: его холод не был пустотой. Он был стеной. Возможно, уродливой, высокой, с колючей проволокой по верху, но стеной. И где-то за ней что-то всё ещё было живо.

ОТКЛОНЕНИЕ ЛИНИИ 03: ЗАФИКСИРОВАНО

НЕСАНКЦИОНИРОВАННАЯ КОРРЕКЦИЯ МАРШРУТА: ПОДТВЕРЖДЕНА

Северин молчал слишком долго. Потом один из выключенных экранов над столом включился сам. Не тот, где были Тео и Кассия. Другой.

Сначала по нему прошла рябь. Потом чёрно-белая запись, старая, зернистая, с датой в углу, которую Айрис не успела разобрать. Изображение дёрнулось, стабилизировалось.

Стекло. Прозрачная перегородка, похожая на ту, что только что разделила её с Тео. По одну сторону стояла девушка. Светлые волосы прилипли к лицу. На виске тёмное пятно крови. Ладони прижаты к стеклу. Она что-то говорила, но звук сначала не включился. Её рот открывался и закрывался в полной тишине, и от этого запись казалась ещё страшнее.

По другую сторону стекла стоял Люциан. Моложе. Не намного, но достаточно, чтобы Айрис сразу увидела разницу. Тогда в нём ещё было движение. Не спокойствие, а попытка держаться спокойно. Не пустота — усилие. Тогда он ещё удерживал себя заметно.

Его рука была на стекле напротив её ладони. Между ними оставалась только прозрачная перегородка. Айрис перестала дышать. Люциан рядом с ней тоже замер. Впервые за всё время. Не резко. Не театрально. Просто его рука остановилась на краю панели, пальцы чуть согнулись, а взгляд стал таким пустым, что Айрис поняла: он не ожидал этого. Или ожидал всегда. Но надеялся, что не при ней. На экране появился текст.

АРХИВНАЯ СВЯЗЬ: МАРА

РЕАКТИВАЦИЯ ПО ЗАПРОСУ НАБЛЮДАТЕЛЕЙ

Звук включился. Девушка за стеклом ударила ладонью.

— Люциан, пожалуйста.

Айрис посмотрела на него. Он не двигался. Запись продолжалась. Молодой Люциан на экране что-то сказал. Звук захрипел, слова распались в помехах. Девушка заплакала, но не отступила от стекла.

Северин произнёс мягко:

— Наблюдатели сочли параллель выразительной.

Айрис почувствовала, как воздух в комнате стал ледяным. Люциан медленно поднял глаза к камере.

В его лице почти ничего не изменилось. Почти. Но Айрис уже успела понять, что у него «почти» значит больше, чем у других — крик.

— Выключи, — сказал он.

Голос был тихим, но Айрис почему-то сразу поняла: это не просьба.

— Архивный материал одобрен для демонстрации, объект 03.

Люциан не моргнул.

— Выключи.

На экране девушка снова ударила по стеклу.

— Не уходи.

Последнее слово утонуло в помехах. Айрис резко посмотрела на запись. Молодой Люциан по ту сторону стекла стоял неподвижно. Потом медленно убрал руку. Айрис почувствовала, как у неё похолодели пальцы.

Люциан рядом с ней сделал один шаг к экрану. Не к панели. К экрану. Словно на секунду забыл, что прошлое нельзя достать руками. Айрис хотела спросить, кто такая Мара. Но не спросила. Потому что Люциан смотрел на экран так, будто имя уже было ответом. Девушка на записи снова произнесла его имя. Тише. Слабее.

И прежде чем Обсерватор успел показать больше, Люциан ударил ладонью по панели так сильно, что металл глухо звякнул. Экран погас.

После выключенного экрана стало слышно только дыхание Люциана.

Он стоял спиной к ней, пальцы всё ещё лежали на выключенной панели, и впервые с момента их встречи Айрис поняла: Фаворит был не тем, кого Обсерватор не мог сломать. Он был тем, кого однажды сломали так аккуратно, что трещины стали частью формы.