Asya Lin Мой свет

Мы говорили долго, часами, пока солнце не начало медленно погружаться в море, окрашивая небо в багряные и золотые оттенки. Кирилл рассказывал о своих ошибках, о том, как он сожалеет о причиненной мне боли. Он говорил о том, что понял, как сильно любит меня, и что готов сделать все, чтобы вернуть мое доверие. Я слушала, стараясь увидеть в его словах искренность, почувствовать, есть ли в них та самая любовь, которую я когда-то знала.

Я задавала ему вопросы. Вопросы о причинах его поступков, почему, зачем? Спрашивала о той прошлой жизни, и с его ответами, маленькая мозаика начала складываться в голове.

Он отвечал честно, не пытаясь оправдаться или приукрасить правду. Его искренность тронула меня. Я видела, как ему больно вспоминать прошлое, как он страдает от осознания своей вины.

Когда мы закончили говорить, наступила тишина. Мы стояли, держась за руки, глядя на мерцающие звезды, отражающиеся в темной воде. Я чувствовала, как во мне борются два чувства: боль прошлого и надежда на будущее. Решение было сложным, но я знала, что не могу жить в постоянном страхе и недоверии.

Я посмотрела Кириллу в глаза и сказала:

–

Я готова попробовать, Кирилл. Готова дать нам второй шанс. Но помни, что доверие – хрупкая вещь, и его легко потерять. Я надеюсь, что ты больше никогда не причинишь мне боли.

Он рухнул на колени, обхватил меня судорожно, словно утопающий хватается за соломинку, и прошептал дрожащим голосом:

–

Я обещаю… Я сделаю все, чтобы ты была счастлива… – И поцеловал в зияющую рану, в то самое место, куда собственноручно вонзил нож.

Его слова эхом отдавались в ночной тишине, растворяясь в шепоте ветра. Я чувствовала его искренность, его отчаянное желание искупить вину. Но шрам на душе, оставленный прошлым, все еще ныл, напоминая о пережитой боли. Я понимала, что прощение – это не одномоментный акт, а долгий и трудный путь, требующий терпения, понимания и, самое главное, обоюдного желания.

Мы долго стояли, обнявшись, наслаждаясь тишиной и близостью друг друга. Казалось, звезды, отражаясь в наших глазах, стали свидетелями нашего обещания начать все заново. Я чувствовала, как тяжелый груз недоверия постепенно покидает меня, уступая место робкой надежде.

Мы начали строить наш новый мир медленно и осторожно, кирпичик за кирпичиком. Кирилл был внимателен и заботлив, старался предугадать мои желания и развеять любые сомнения. Он окружал меня теплом и любовью, доказывая своими поступками, что достоин моего доверия.

Прошлое, конечно, не исчезло, оно осталось шрамом, напоминающим о пережитом. Но мы научились жить с ним, не позволяя ему отравлять наше настоящее. Мы говорили о своих страхах и сомнениях, делились своими надеждами и мечтами. Мы учились доверять друг другу вновь, шаг за шагом, день за днем.

Два года минуло, прежде чем мы вновь вдохнули сочинский воздух. Город, манивший родными очертаниями, город, из которого я когда-то бежала, словно от наваждения.

ГЛАВА 7.

Два года. Цифра, вырванная из контекста моей жизни. Два года абсолютной тьмы, прерванных внезапным пробуждением в мире, где и отражения в зеркале кажутся чужими.

Кирилл, единственный островок стабильности в этом бушующем море амнезии, крепко держал мою руку, когда мы подъезжали к этому… дому. Не моему. Пока не моему.

–

Это твой дом, Элли, – его голос звучал как молитва, полная надежды и опасения. – Здесь тебя очень ждут.

Он вел меня, словно хрупкую вазу, через калитку, по заросшей тропинке к крыльцу.

Внутри было тепло и пахло яблоками, но запах казался отдаленным, не пробуждающим никаких воспоминаний.

В прихожей слабый свет и запах, смутно знакомый, но все равно чужой. Кирилл ведет меня в гостиную, где у окна сидит мужчина. Он оборачивается. Лицо изрезано морщинами, глаза полны грусти. Кирилл шепчет:

–

Это твой отец, Элли.

Он смотрит на меня, словно пытаясь разглядеть что-то в глубине моих глаз. Потом встает, подходит и обнимает. Объятия горячие, но какие-то… пустые. Я не чувствую ничего, кроме неловкости.

Из другой комнаты выходит старик, опираясь на палку.

–

А это твой дедушка, – поясняет Кирилл. Лицо старика озаряется улыбкой, но в глазах – печаль.

–

Элечка, внучка, – шепчет он, подходя ближе.

Кирилл замолкает, когда дедушка обнимает меня. Объятия крепкие, пахнут старым деревом и табаком. Тепло. Но все равно чужое. Я не чувствую ничего, кроме растерянности и вины.

Чувствую, как что-то сдавливает горло, когда Кирилл добавляет:

–

Твоя мама…она умерла, когда ты была совсем маленькой.

Пустота. Огромная, зияющая пустота. Я не помню ничего. Ни мамы, ни отца, ни этого дедушки.

Страх. Отчаяние. И тихий, но неугасимый луч надежды, что где-то глубоко внутри меня еще есть место для этих воспоминаний, для этой семьи.

Вечер тянулся медленно, как патока. Кирилл, словно опытный дрессировщик, старался создать атмосферу уюта, рассказывая о доме, о саде, о моих увлечениях.

Отец и дедушка молчаливо внимали, бросая на меня взгляды, полные надежды и боли. Я же чувствовала себя посторонней на этом спектакле, где все остальные знали свои роли, а мне выдали пустой сценарий.

Позже, в своей комнате, я стояла у окна, глядя на темный сад. Луна, полная и одинокая, висела в небе, словно мое собственное сердце.

В комнате пахло вишней, и этот запах казался смутно знакомым, но не вызывал никаких конкретных воспоминаний. Я коснулась рукой старого трюмо, его поверхность была гладкой и прохладной. В отражении увидела незнакомую женщину с моими глазами.

Кто она? И как мне снова стать собой?

Ночью меня мучили обрывки кошмаров, лица без имен, голоса без слов. Проснувшись в холодном поту, я почувствовала себя совершенно потерянной. Но в то же время, на дне отчаяния, зародилось слабое, но упорное желание – узнать правду, вернуть себе свою жизнь.

Утром, за завтраком, дедушка протянул мне старую фотографию. На ней была маленькая девочка с двумя хвостиками, смеющаяся и счастливая, в окружении любящих родных.

– Это ты, Эля, – прошептал он.

Внезапно, на мгновение, в голове мелькнуло что-то теплое, родное. Это было лишь слабое эхо, но оно дало мне крошечную надежду.

Я взяла фотографию, бережно провела пальцем по изображению девочки, пытаясь уловить ускользающее чувство.

Изображение словно впиталось в мою кожу, вызывая легкое покалывание в кончиках пальцев.

Я смотрела на эту Элли, на ее беззаботную улыбку, и пыталась найти хоть что-то общее с той потерянной женщиной, что смотрела на меня из зеркала. Словно две разные жизни, два разных человека, разделенные непроницаемой стеной. Но стена эта, казалось, начала давать трещину.

После завтрака я отправилась в сад. Запах вишни стал сильнее, почти осязаемым. Я бродила между старых деревьев, касаясь коры, вдыхая терпкий аромат.

Под одним из деревьев я увидела старые качели, полусгнившие, обвитые плющом. Инстинктивно, я подошла к ним и коснулась холодной цепи. В голове вспыхнула картинка: я, маленькая, качаюсь на этих качелях, а дедушка толкает меня, смеясь.

Этот мимолетный образ был каклуч света во тьме. Я села на качели, и, несмотря на их ветхий вид, они выдержали. Закрыв глаза, я попыталась удержать ускользающее воспоминание, сделать его более четким.

Ветер шептал что-то на ухо, листья шуршали, и в этом хаосе звуков мне послышался тихий, знакомый голос.

Я открыла глаза и увидела дедушку, стоящего неподалеку. Он улыбался мне, а в его глазах стояли слезы.

–

Здесь ты любила проводить время, Элли, – сказал он тихо. – Здесь ты была счастлива.

Его слова были словно ключом, открывающим дверь в давно забытое прошлое. И я почувствовала, как что-то внутри меня откликается на них. Путь будет долгим и трудным, но я больше не одна. И я больше не потеряна.

Я улыбнулась в ответ, неуверенно, но искренне. Дедушка подошел ближе и сел рядом на землю, под старым вишневым деревом. Он протянул руку и взял мою ладонь в свою, теплую и шершавую.

–

Помнишь нашу вишню? Ты всегда любила ее ягоды, – сказал он. – Обмазывалась соком вся, как маленький индеец.

В голове снова мелькнуло воспоминание: липкие пальцы, красные от вишневого сока, смех, солнце, дедушка, вытирающий мне лицо платком. Это было как кусочек мозаики, крошечный, но важный.

Я закрыла глаза и глубоко вдохнула аромат вишни. На этот раз он был не просто смутно знакомым запахом, а ключом к потайной комнате в моей памяти. Я чувствовала, как что-то меняется во мне, как начинают прорастать забытые корни.

–

Я… я начинаю что-то вспоминать, – прошептала я, с трудом подбирая слова. – Это как сон, но… настоящий. Как будто я вижу это на самом деле.

Дедушка крепче сжал мою руку. В его глазах сияла надежда, такая яркая, что могла бы осветить весь сад.

И я знала, что вместе мы сможем собрать все кусочки мозаики. Вместе мы вернем Элли.

–

Не торопись, Эля, – проговорил дедушка, его голос дрожал от волнения. – Просто чувствуй. Позволь воспоминаниям прийти. Они никуда не делись, они просто ждут своего часа.

Я постаралась расслабиться, отпустить контроль и довериться своим ощущениям. Вишневый аромат становился все сильнее, заполняя собой все пространство. Я видела, как играю под этим деревом, как дедушка учит меня плести венки из вишневых веток, как мы вместе варим варенье, стоя у печки, и я обжигаю пальцы о горячие банки. Каждое воспоминание вспыхивало, как яркий огонек, освещая темноту моей памяти.

Я открыла глаза, и мир вокруг казался другим, более четким и насыщенным. Я увидела складки на лице дедушки, каждую морщинку, хранящую в себе историю. Увидела старую вишню, ее могучий ствол, покрытый трещинами и шрамами времени. И я увидела себя, маленькую девочку, играющую в этом саду.

–

Дедушка, я помню, – произнесла я, и слезы потекли по моим щекам. – Я помню вишню, варенье, венки… Я помню тебя.

Дедушка обнял меня крепко-крепко. Его объятия были такими теплыми и родными, что казалось, будто я вернулась домой после долгого путешествия. В этот момент я поняла, что Элли не исчезла. Она просто заблудилась в лабиринтах моей памяти. И теперь, благодаря дедушке и нашей старой вишне, она возвращается.

–

Вот и хорошо, Элечка, вот и славно, – прошептал дедушка, не размыкая объятий. Он прижимал меня к себе так, словно боялся, что я снова исчезну. – Я знал, я верил, что ты вспомнишь.

Мы долго сидели под вишней, обнявшись, и плакали. Слезы были разными: мои – слезы облегчения и внезапно нахлынувшей памяти, его – слезы радости и надежды. Когда мы немного успокоились, дедушка отстранился и вытер мне слезы своим старым платком.

–

Расскажи мне, что ты помнишь, родная, – попросил он. – Расскажи все-все.

И я начала рассказывать.

О вишне, о варенье, о венках, о наших играх в индейцев, о вечерних сказках, которые он мне читал. Каждое слово, каждое воспоминание давалось мне с трудом, но с каждой фразой я чувствовала себя все сильнее и увереннее.

Солнце начало клониться к закату, окрашивая сад в теплые золотистые тона. Мы по-прежнему сидели под вишней, и я продолжала рассказывать дедушке о своем детстве.

Внезапный голос, привлек наше внимание.

–

Элли, Михаил, – произнес папа, подходя к нам. В его голосе слышалось удивление и облегчение. – Я вас искал. Что здесь происходит?

Дедушка взглянул на меня, и в его глазах я прочитала молчаливую просьбу. Я глубоко вздохнула и повернулась к отцу.

–

Папа, я… я вспоминаю, – сказала я, запинаясь. – Я вспоминаю детство, этот сад, вишню… дедушку.

В глазах отца мелькнула тень недоверия, но он ничего не сказал. Он присел рядом с нами на траву, внимательно слушая, как я рассказываю ему о своих воспоминаниях.

О том, как мы с дедушкой строили шалаши из веток, как играли в прятки за старой яблоней, как он учил меня различать птичьи голоса. С каждым моим словом его лицо становилось все более просветленным.

Когда я закончила, он молчал какое-то время, словно переваривая услышанное. Затем он протянул руку и обнял меня. Его объятия были другими, не такими теплыми и всеобъемлющими, как у дедушки, но в них чувствовалась любовь и надежда.

–

Я… я рад, что ты вспоминаешь, Элли, – проговорил он, отстраняясь. – Мы все очень этого ждали. Может быть, теперь… теперь все вернется на круги своя.

Он посмотрел на дедушку с благодарностью.

–

Спасибо вам, Михаил, – сказал он. – Спасибо за все.

Дедушка лишь кивнул в ответ, не отрывая взгляда от меня. В его глазах светилась нежность и гордость. Он знал, что это только начало, что впереди еще долгий путь.

Но первый шаг сделан.

Мы вместе вернулись в дом, где Кира уже накрывала на стол. Она с тревогой смотрела на нас, пытаясь понять, что произошло. Папа коротко объяснил ей ситуацию, и в ее глазах тоже появились слезы. Она подошла ко мне и обняла, не говоря ни слова. Ее объятия были самыми нежными и любящими.

За ужином все молчали. Каждый думал о своем, переваривая произошедшее. Но в воздухе витала надежда, светлая и теплая. Надежда на то, что я вернусь. И эта надежда объединила нас всех.

После ужина мы сидели в гостиной, освещенной мягким светом камина. Папа читал книгу, Кира вязала, а дедушка тихонько напевал себе под нос какую-то старинную мелодию. Я сидела рядом с ним, прислонившись к его плечу, и чувствовала себя спокойно и умиротворенно.

Впервые за долгое время я ощущала себя частью этой семьи, частью этого дома.

Внезапно в комнату вошла Кира. Она держала в руках старую коробку, перевязанную лентой.

– Элли, я нашла кое-что, что может тебе понравиться, – сказала она, улыбаясь. – Это вещи из твоего детства. Может быть, они помогут тебе вспомнить еще чтонибудь.

Я с любопытством взглянула на коробку. Кира поставила ее на стол и сняла ленту. Внутри лежали старые фотографии, детские рисунки, пожелтевшие от времени открытки и несколько игрушек. Мое сердце забилось быстрее.

Я осторожно взяла в руки первую фотографию. На ней была изображена я, совсем маленькая, с огромным бантом на голове и в смешном платьице в горошек. Я улыбалась во весь рот, держа в руках плюшевого медвежонка. Рядом стоял дедушка, обнимая меня за плечи. Я вспомнила этого медвежонка, его мягкую шерстку и пуговки вместо глаз. Он был моим самым любимым другом.

Перебирая вещи в коробке, я находила все новые и новые зацепки, связывающие меня с прошлым. Вот моя первая книжка с картинками, вот рисунок, который я нарисовала дедушке на день рождения. Каждая вещь вызывала во мне волну теплых и смутных воспоминаний.

К ночи воспоминания утомили меня. Но перед сном я поблагодарила Киру за этот подарок.

Несомненно, впереди еще долгий путь.

Я пока не знаю, смогу ли вернуть себе все свои воспоминания. Но я знаю одно: я не одна. У меня есть моя семья, которая любит и поддерживает меня. И вместе мы обязательно справимся со всем.

– У меня кое-что для тебя есть, – после стука в дверь, отец вошел в комнату. – Это твой личный дневник.

Отец протянул мне небольшую потертую книжицу в кожаном переплете. На обложке золотом было вытиснено мое имя. Я взяла дневник в руки, ощущая легкое покалывание в кончиках пальцев. Словно прикасалась к чему-то очень личному, сокровенному.

Я открыла первую страницу. Корявым детским почерком там было написано:

Мои самые секретные мысли.

Дальше шли записи о школьных друзьях, первой любви, мечтах о будущем. Читая их, я чувствовала, как в душе пробуждается что-то знакомое, родное. Каждое слово, каждая строчка словно были ключом к затерянному миру моего прошлого.

Перелистывая страницы, я обнаружила более поздние записи, написанные уже взрослым почерком. В них были размышления о жизни, о учебе, о трудностях и радостях, которые мне приходилось переживать. Постепенно из разрозненных записей начал вырисовываться портрет человека, которым я была до потери памяти.

Я закрыла дневник и прижала его к груди. Это был не просто предмет, а частичка моей души, ниточка, связывающая меня с прошлым. Я посмотрела на отца и благодарно улыбнулась.

– Спасибо, пап. Это очень важно для меня.

Отец кивнул в ответ, его глаза наполнились теплом и пониманием. Он знал, как отчаянно я пыталась собрать осколки своей личности, растерянные в лабиринте амнезии. Дневник был его последней надеждой – ключом к сердцу, которое я когда-то потеряла.

Ночь прошла в чтении дневника. Я погружалась в свои прошлые мысли и чувства, как в глубокий омут. Иногда я улыбалась, вспоминая забавные моменты, иногда грустила, читая о пережитых трудностях. С каждой страницей я чувствовала, как ко мне возвращается не только память, но и понимание того, кем я была, что для меня было важно.

В одной из последних записей я наткнулась на упоминание о старом дубе в парке, где я любила проводить время, размышляя о жизни. Это место казалось мне убежищем, где я могла побыть наедине со своими мыслями. Решение пришло мгновенно.

На следующее утро я отправилась в парк. Старый дуб стоял на своем месте, величественный и незыблемый. Я подошла к нему и прикоснулась к его шершавой коре. Что-то внутри меня отозвалось на это прикосновение. Я закрыла глаза и попыталась вспомнить.

Вдруг в голове вспыхнула яркая картинка: я сижу под этим дубом, держу в руках книгу и читаю стихи. Рядом со мной сидит молодой человек, и мы вместе смеемся над какой-то шуткой. Его лицо расплывчато, но я чувствую тепло и любовь, которые нас связывали. Кто это?

Этот вопрос эхом прозвучал в моей голове. Кто этот человек? Мой друг? Мой возлюбленный? Я напрягла память, пытаясь ухватить ускользающие детали, но лицо оставалось размытым, словно акварель, размытая дождем. Отчаяние сдавило горло. Я так близко подошла к разгадке, но ускользающая нить памяти никак не хотела возвращаться в мои руки.

Я присела на траву под дубом, надеясь, что знакомая обстановка поможет мне вернуть утраченные воспоминания. Я закрыла глаза и попыталась представить себя той девушкой, которая любила здесь бывать. Что она чувствовала? О чем думала? Я пыталась вжиться в ее роль, словно актриса, примеряющая на себя чужую жизнь.

Солнце пробивалось сквозь листву, согревая мое лицо. Я слушала пение птиц, шелест листьев и чувствовала, как постепенно успокаиваюсь. Вдруг я услышала знакомый звук – тихий перебор гитарных струн. Звук доносился откуда-то издалека, но я безошибочно узнала мелодию, которую когда-то очень любила.

Я встала и пошла на звук, пробираясь сквозь кусты и деревья. Вскоре я увидела его – мужчину, сидящего на скамейке под другим деревом. Он был одет в простую рубашку и джинсы, его волосы слегка растрепал ветер. Он играл на гитаре и пел тихую песню.

Его голос был мягким и мелодичным, словно ласкающий слух. Я замерла, боясь нарушить эту идиллическую картину.

Я стояла, словно в трансе, вне времени и пространства. Мелодия, доносящаяся из его уст, сплеталась с шелестом листвы и пением птиц, создавая неземную гармонию. Это было больше, чем просто песня. Это была история юношеской любви, несбывшихся надежд и потерянных возможностей.

Когда он закончил петь, я не смогла сдержать слез. Они текли по щекам, смывая остатки сомнений и неуверенности. Я сделала глубокий вдох, пытаясь успокоить дрожь в теле. Больше не могу. Не хочу. Развернувшись на каблуках, я пошла прочь, в сторону выхода из парка, оставляя позади эту музыку, эти воспоминания, эту боль. Каждый шаг был словно борьба с невидимыми цепями, сковывающими мою волю.

Я уходила, надеясь, что вместе со слезами и этой песней, я оставлю в парке и часть той печали, что так долго меня преследовала.

Вдруг, в нескольких метрах от меня резко затормозила черная машина. Я машинально отшатнулась, чувствуя, как сердце бешено заколотилось в груди. Дверь распахнулась, и из нее выскочили двое мужчин в черных масках.

Страх парализовал меня. Я хотела закричать, позвать на помощь, но горло словно сдавило невидимой рукой. Всё произошло слишком быстро. Один из мужчин схватил меня за руку, а другой зажал рот тряпкой, пропитанной резким, удушающим запахом.

Сознание стало ускользать. Я отчаянно пыталась вырваться, но силы покидали меня. Перед глазами все поплыло, и последним, что я увидела, были искаженные злобой лица нападавших. Дальше – лишь темнота.

Меня затолкали в машину. Я почувствовала резкий толчок, и мир перевернулся. Где-то вдалеке слышался приглушенный гул города, но он постепенно стихал, уступая место зловещей тишине.

Что происходит? Куда меня везут? Вопросы роились в голове, но я не могла найти на них ответы. Я была в их власти, беспомощна и напугана до смерти.

Проснулась я от резкой боли в голове. Веки словно налились свинцом, и потребовалось немало усилий, чтобы разомкнуть их. Вокруг была кромешная тьма. Я попыталась пошевелиться, но руки и ноги были связаны. Во рту пересохло, а в горле саднило. Где я? Что со мной сделали? Паника нарастала с каждой секундой, грозя захлестнуть меня целиком.

Я напрягла слух, пытаясь различить хоть какие-то звуки. Слышалось лишь мое собственное сбивчивое дыхание и отдаленный стук капель. Похоже, я находилась в каком-то подвале. Холодный, сырой воздух проникал под одежду, заставляя меня дрожать. В голове всплывали обрывки воспоминаний о парке, песне, внезапном нападении.

–

И снова ты… – прозвучал хриплый, незнакомый голос.

Я вздрогнула и попыталась разглядеть говорившего, но тщетно. Тьма не отступала. Голос эхом отражался от стен, казалось, он исходит отовсюду и ниоткуда одновременно. Страх сковал меня еще сильнее, лишая остатков разума. Кто это? Чего они хотят?

Внезапно в углу вспыхнул тусклый свет, отбрасывая причудливые тени на стены подвала. Я увидела силуэт мужчины, надвигающегося на меня. Его лицо скрывала маска, а в руке он держал что-то блестящее. Нож? Мое сердце бешено заколотилось.

–

Не бойся, – произнес он, и в его голосе прозвучали нотки злорадства. – Я не причиню тебе вреда… пока. Ты здесь, чтобы ответить на несколько вопросов.

Я попыталась заговорить, но из горла вырвался лишь хрип. Они что-то сделали с моими связками? Мужчина усмехнулся и приблизился ко мне вплотную. Его глаза, единственное, что я могла видеть, горели недобрым огнем. Я поняла, что попала в ловушку. И выход из нее, возможно, уже не найти.

–

Кто вы? – наконец, выдохнула я, собрав остатки воли в кулак. Голос дрожал, но я заставила себя говорить. – Чего вам нужно?

Мужчина остановился в шаге от меня, продолжая сверлить взглядом. Он молчал, словно наслаждаясь моим страхом. Затем медленно поднял руку и коснулся маски, слегка приподнимая ее. Я увидела краешек губы, искривленной в усмешке.

Вопросы задаю я, – прошипел он. – И ты будешь отвечать. Где он?

–

Кто "он"? – Я пыталась понять, о ком идет речь. Мозг лихорадочно перебирал имена и лица, но в голове была лишь пустота, заполненная ужасом.

Мужчина резко схватил меня за подбородок, больно сжимая. Его глаза горели яростью.

–

Не играй со мной, – прорычал он. – Ты прекрасно знаешь, о ком я говорю. Где Арсений?

Я почувствовала, как слезы подступают к глазам. Арсений… Как давно я не слышала этого имени.

–

Я не знаю, – прошептала я, – я не знаю, где он.

Мужчина отпустил мой подбородок, словно обжегшись. В его глазах мелькнуло что-то похожее на сомнение, но тут же сменилось прежней злобой. Он отошел на несколько шагов и принялся мерять подвал шагами, словно зверь в клетке. Тишина давила на барабанные перепонки, казалась еще более зловещей, чем его хриплый голос.

–

Врешь, – процедил он сквозь зубы.

Он снова приблизился ко мне, на этот раз держа нож ближе к моему лицу. Лезвие холодно блеснуло в тусклом свете, и я невольно вздрогнула. Страх парализовал меня, лишая возможности сопротивляться. Я зажмурилась, ожидая худшего.

–

У тебя есть последний шанс сказать правду, – прошептал он, его дыхание опаляло мою кожу. – Где Арсений? Что он задумал?

Я открыла глаза и посмотрела ему прямо в лицо. В его глазах не было ничего, кроме ненависти и отчаяния. Но я действительно не знала. Я не помнила Арсения.

–

Я говорю правду, – выдохнула я. – Я не знаю, кто он. И не знаю где.

Мужчина замер, словно обдумывая мои слова. Нож оставался у моего лица, лезвие неприятно холодило щеку. Я видела, как в его глазах борется недоверие и, кажется, зарождается проблеск надежды. Неужели он действительно верит, что я говорю правду?

Внезапно дверь подвала с грохотом распахнулась. В проеме возникли две фигуры в темных плащах.

–

Что здесь происходит? – прозвучал резкий голос, эхом отразившись от стен подвала.

Мужчина с ножом обернулся, в его позе чувствовалась напряженность.

–