Ариана Бёрнелл DJAGER

Его диссоциативное расстройство начало проявляться еще в те годы, когда он преподавал в университете. Он творил невообразимые, жуткие вещи при препарировании тел, тайно похищал трупы из анатомических театров и в конце концов зарезал нескольких собственных лаборантов. Вершители вовремя взяли его под свое крыло: спасли от пожизненной тюрьмы, но навсегда заперли в своей собственной. Доктора до дрожи побаиваются даже здешние сотрудники, но он объективно лучший в своем деле. По крайней мере, его «светлая» половина, — Хельвед мрачно ухмыльнулся.

— Я не верю тебе, — покачала я головой, хотя внутри похолодело.

— Мое дело — предупредить.

— Тогда расскажи подробнее, чем именно занимались такие, как он.

— Без проблем, — Хельвед принял более расслабленную позу, вальяжно закинул руку на спинку скамьи прямо позади моих плеч и скрестил ноги, окончательно вернув маску на лицо. — Начнем небольшой урок истории.

Одними из первых извлечением и детальным изучением внутренних органов занялись древние египтяне. Однако из-за жестких религиозных правил мумификации и культа перехода в загробный мир полноценное вскрытие как таковое строго запрещалось — считалось, что души изуродованных тел никогда не найдут покой. Чаще всего органы извлекали варварским методом «вслепую» через естественные пути с помощью длинных металлических крюков. Это страшно травмировало ткани, поэтому их представления об анатомии оставались весьма поверхностными.

К XVIII веку в Европе вспыхнул колоссальный интерес к медицине, и тут же обнаружилась катастрофическая нехватка трупов для исследований. Церковь всеми силами тормозила науку. Мондино де Люцци стал первым профессором, который осмелился провести публичное вскрытие человеческого тела в присутствии студентов. Это породило моду на так называемые анатомические театры, где тела после манипуляций не хоронили, а консервировали с помощью специальных бальзамирующих растворов.

В университеты официально поставлялись лишь тела казненных преступников — вскрытие считалось частью посмертного наказания за особо тяжкие грехи. Но спрос быстро превысил предложение. Трупы превратились в невероятно ценный товар, на котором сколотили состояния профессиональные похитители тел — «ре resurrectionists» (воскресители). С увеличением числа медицинских школ люди начали буквально дежурить на кладбищах. Богатые покойники могли позволить себе железные гробы, хитроумные сейфы и даже скрытые пружинные пистолеты-ловушки под землей. В могилы засыпали порох и едкие химикаты под давлением.

Похитители изловчались как могли: копали подкопы, подкупали гробовщиков ради информации о свежих захоронениях, притворялись безутешными родственниками в моргах и даже крали тела умерших детей — исследование молодого организма считалось у профессоров наиболее редким и прибыльным. Существует документальная история о Джоне Макинтайре, которого похоронили заживо в состоянии глубокой комы и тут же продали медикам прямо в гробу. Его «живость» обнаружили лишь тогда, когда крышку вскрыли прямо перед операционным столом анатомического театра.

Похитители заключали тайные контракты с завкафедрами анатомии. Те выплачивали им фиксированный аванс. Было жесткое правило: нельзя сотрудничать с конкурирующими бандами. В случае нарушения условий тела все равно доставляли, но в умышленно изуродованном, непригодном для лекций виде. Для анонимности трупы перевозили в больших деревянных бочках из-под сельди, засыпая их солью или сухим песком — это намертво глушило характерный запах разложения. Некоторые банды в погоне за легкими деньгами со временем перестали ждать, пока люди умрут сами, и перешли к серийным убийствам случайных прохожих, одиноких бродяг и сирот. Распространились так называемые «тихие убийства»: детям предлагали сладости с мышьяком, взрослых душили мягкими подушками или делали смертельные инъекции. Никакие законы не могли остановить этот бизнес. Наука развивалась на костях, буквально пробиваясь сквозь предрассудки столетий.

— Откуда ты столько знаешь обо всем этом? — тихо спросила я, завороженная его рассказом.

— Врага нужно знать в лицо. Перед тем как прибыть сюда, я досконально изучил подноготную этого места. Тагет Ховед в молодости был именно таким «воскресителем». Имей это в виду.

Меня поразил этот разговор и та странная, почти интимная атмосфера комфорта, которая внезапно воцарилась между нами. Как будто мы были не тюремщиком и заключенной, а старыми знакомыми, ведущими непринужденную беседу.

— Я ведь занимаюсь таксидермией, ты знал об этом? — осторожно спросила я, прощупывая почву.

— Да. Я видел твои чучела в доме.

«Но он ведь ни разу не поднимался в мою комнату до той ночи, когда убил моих родителей. А после этого дом полностью сгорел. Я бы поверила, скажи он: “Читал в твоем досье”. Но такая уверенность наводит на четкую мысль — он караулил меня и бывал в нашем доме задолго до трагедии…»

Спрятав подозрения поглубже, я продолжила:

— Можешь рассказать что-нибудь о сохранении человеческих тел? Мне интересно, какой информацией ты владеешь.

— Хм. Несколько лет назад я подробно изучал деятельность немецкого профессора анатомии и патологоанатома — Гюнтера фон Хагенса. Он прославился на весь мир, когда продемонстрировал широкой общественности результаты своих творческих изысканий — забальзамированные при помощи метода пластинации трупы. Суть метода сводится к тому, что до шестидесяти процентов всей органики и жидкостей в тканях покойника замещаются на жидкие полимеры, латекс и воск. Это навсегда консервирует анатомические структуры, защищая их от разложения и запаха. По мнению самого Хагенса: «После смерти тело полностью теряет свою личностную составляющую и вместе с прекращением функций мозга превращается в обычный биологический мусор. Пластинация трансформирует этот труп в эстетичный анатомический препарат. Таким образом, результат пластинации имеет столь же мало общего с телом — объектом скорби, как и обычный человеческий скелет, который никем не воспринимается как труп». И знаешь… я с ним абсолютно согласен. А ты?

Я задумчиво посмотрела на свои носки:

— Я сама не воспринимаю скорбь как нечто фундаментальное. Умершему уже абсолютно плевать, что о нем думают и как распорядятся его оболочкой. Главное — не бояться неизбежного конца и уметь вовремя адаптироваться к потере. Наше окружение и социальные связи — по большей части лишь взаимная выгода. А скорбь — всего лишь эгоистичное осознание грядущих перемен, которые наступят лично для тебя после ухода человека. — Я поймала на себе странный, пронизывающий взгляд Хельведа и добавила: — Все люди до мозга костей эгоистичны. Просто у меня хватает смелости это признать.

— И впрямь смело, — негромко отозвался он.

— Продолжай рассказ.

— Мертвые тела — это не то, на что человеку приятно смотреть. Обычно они вызывают подсознательный страх и отвращение, но вместе с тем пробуждают в нас дикое, первобытное любопытство от близости к запретной черте. Чтобы привлечь внимание масс, доктор решил представить обществу не просто застывшие куски мяса, а динамичные пластичные скульптуры, наделенные определенной моралью. Его выставка насчитывает более двухсот экспонатов и разделена на тематические залы: изменения тела с возрастом, влияние вредных привычек, мутации, эмбрионы и срезы тел животных. Однако самая скандальная и обсуждаемая часть экспозиции наглядно демонстрирует трупы в процессе сексуального акта. Я также детально изучил все его публичные трансляции вскрытий — цикл «Анатомия для начинающих». Это чертовски познавательно. Твердость и точность руки этого доктора поражают.

— Ты, судя по всему, тяготеешь к подобным вещам.

— Да. Я с раннего детства любил медицинские передачи, связанные с хирургическими патологиями. Изучение пограничных состояний тела — мое давнее хобби.

— А твоя реальная профессия, помимо этой закрытой клиники, как-то связана с медициной? — спросила я, пытаясь выудить из него как можно больше крупиц личной информации.

— Нет. Я прохожу стажировку совершенно по другому профилю. Однако глубокие знания анатомии мне чертовски пригождаются в жизни.

— Да уж, мне твои знания тоже порой пригождаются, — неловко отшутилась я, намекая на рану.

— Так, — его голос мгновенно погрубел, утратив былую мягкость. — Ты искусно заговариваешь мне зубы, лиса. А ну говори, откуда у тебя это лекарство?

— От Ховеда! Я же сказала.

— Это я понял. За какие такие заслуги он тебе его выдал? Или… в обмен на что?

— Из-за наличия свежей раны… — я виновато потупила взор.

— Раны? — его скрытые маской глаза опасно округлились. — А ну покажи локоть.

Интонация Хельведа напугала меня до дрожи: в этот миг он смотрел на меня точно так же, как вчера на Цербера перед тем, как превратить его в кровавое месиво. Я вся сжалась и поспешно завела руку за спину. Это окончательно вывело его из себя.

— Я. Сказал. Покажи. Мне. Руку, — он требовательно протянул ладонь в жестком, выжидающем жесте.

Еще раз взглянув на его нахмуренное лицо, я медленно вложила свои пальцы в его перчатку. Из-за моего промедления и скопившегося в нем глухого гнева его перехват вышел слишком резким и больше походил на болевой прием. Я тихо, болезненно простонала. Хельвед бесцеремонно сорвал свежий бинт с моего локтя и досконально, сантиметр за сантиметром, изучил швы.

— Кожа сильно воспалена и припухла, словно порез нанесли всего полчаса назад. Хотя со вчерашнего дня краснота обязана была спасть. И характер стежков другой… это не топорная работа Цербера, — жестко заключил он, поднимая на меня тяжелый взгляд. — Что ты сотворила со своей рукой?

— Ну… подпортила слегка. Подумаешь, делов-то… — я попыталась состроить максимально наивную гримасу.

— Ты умышленно разорвала швы?! Дура! — рявкнул он, резко отпуская мою руку. — Ради чего? Или, вернее сказать, ради кого?! Ради человека, из-за которого ты теперь заживо сгниешь в этих чертовых стенах?! Из-за меня ты лишилась всего, что имела в этой жизни! Так почему ты проявляешь ко мне подобные чувства?! Куда, черт тебя дери, испарилась твоя хваленая ненависть и жажда мести?!

— Ты абсолютно ничего обо мне не знаешь! — в запале крикнула я в ответ.

— И знать не хочу! — Хельвед в яростном порыве вскочил со скамьи, намереваясь раз и навсегда оборвать эту перепалку.

— Меня никогда не покинет мысль о мести, а моя память до конца дней не забудет те два глухих выстрела из родительской спальни! — выплюнула я ему в спину. — Я прекрасно осознаю, какой монстр стоит передо мной. Но я не собираюсь идти на поводу у вашей гребаной организации, я не стану чудовищем и не буду убивать ради вашего удовольствия! Фортуна повернулась ко мне задом, и единственное, что мне остается — это цепляться за любые проблески выгоды в новых знакомствах, поблажках и том исключительном положении, которым меня здесь наделяют. Я люблю свою жизнь! Слышишь?! Даже слишком сильно. И я не сдамся без боя, но только если на то будет веская причина. Я искренне ненавижу тебя как хладнокровного убийцу моих родителей… но как человека — я тебя понимаю. Ведь мы с тобой оба, по сути, являемся заложниками этой системы…

Последняя фраза заставила его резко замерить на месте. Хельвед медленно развернулся и подошел ко мне вплотную. Склонившись над скамьей, он молча забрал флакон с обезболивающим и, не проронив больше ни звука, стремительно скрылся в темноте коридора.

— А я еще наивно полагала, что это у меня сложный характер… — выдохнула я.

Отредактировав нарукавник и убедившись, что Демон оставил меня совершенно одну на пустой площадке, я поправила экипировку и трусцой побежала в сторону ближайших зарослей густого леса. Стремительно темнело. Плотная термоодежда уже едва спасала от подступающего ночного холода. Я бежала вперед, стараясь не думать ни о суровом наказании, которое наверняка ждет строптивого демона, ни о том, какие новые неприятности обрушатся на мою собственную голову.

Несколькими часами ранее

Лиам

Моя дневная тренировка проходила на открытом воздухе. В качестве разогрева Надзиратель выбрал для меня тяжелый снаряд — профессиональный манекен для борцовских дисциплин ростом метр сорок и весом под сорок килограммов. Он был максимально анатомически приближен к человеческому телу: имел четко выраженную шею, конечности и торс. На нем я до седьмого пота отрабатывал бросковую технику и удушающие приемы.

Получалось у меня весьма недурно, но я постоянно ловил себя на том, что отвлекаюсь. Мой взгляд то и дело кочевал за густую живую изгородь, разделявшую наши сектора. Сквозь ветви я отчетливо видел, как Бети точно так же тренируется на своем снаряде — специальном боксерском тренажере на мощной возвратной пружине.

Меня так и подмывало бросить все, подойти к ней и просто заговорить. Я буквально физически ощущал, как утекают драгоценные секунды и возможности. Навязчивые голоса в голове с каждым мгновением подбивали меня к активным действиям все громче и настойчивее.

Едва дождавшись законного тридцатиминутного перерыва, я прихватил бутылку прохладной воды и трусцой направился в ее сектор. Предлог был железным. Я негромко окликнул девушку и аккуратно бросил ей бутылку, надеясь, что она поймает ее на лету:

— Бети!

Резко повернувшись на окрик, она на автомате среагировала на летящий в нее предмет. Но вместо того, чтобы поймать, Бети выдала то, что только что усердно отрабатывала на тренажере: хлёстко вскинула руку и точным ударом отбила бутылку прямо мне в лицо. Пластиковый торец четко прилетел мне в правый глаз. Опешив от такой неожиданной атаки, я согнулся пополам от резкой вспышки боли.

— Лиам! Господи, прости меня, я не хотела, я случайно!..

— Все в порядке, — я примирительно выставил ладонь вперед, а второй рукой крепко зажал пострадавший глаз. Изнутри его жгло и мелко пульсировало, я боялся даже приоткрыть веко, опасаясь повреждения склеры.

— Прошу тебя, присядь, — Бети бережно подхватила меня под руку и осторожно повела к стоявшей неподалеку деревянной скамье.

С упоением принимая ее трогательную заботу, я внутренне ликовал.

«Есть! Все сложилось как нельзя лучше. Теперь она будет ухаживать за мной. Может, даже обнимет…» — я ощутимо покраснел от собственных мыслей, упорно не желая выпускать ее миниатюрную ладонь из своей.

Но Бети, аки суетливая белочка, резко вырвалась и поскакала по снегу обратно к валявшейся бутылке, будто та была в сто раз важнее меня. Подхватив её, она примчалась обратно.

— Сейчас приложим холодненькое, — запричитала она и, бесцеремонно задрав подол своей теплой кофты, принялась усердно вытирать пластик от налипших кусочков снега и земли.

Не замечая этого в суматохе, она вместе с краем кофты случайно задрала и низ тонкой футболки, полностью оголив свой живот. У меня мгновенно перехватило дыхание.

Кожа на ее животе была потрясающе подтянутой, нежной, бархатисто-матовой, без единого изъяна. Слегка великоватые спортивные штаны, державшиеся исключительно на заниженных завязках, приоткрывали соблазнительный вид на рельефные прямые мышцы и изящно выступающие тазовые косточки. Верхняя половина аккуратного пупка была слегка вогнута внутрь, а нижняя — аппетитно выпукла, что создавало идеальный, невероятно сексуальный S-образный контур.

Бети, должно быть, думала, что я сфокусирован исключительно на бутылке в ее руках, но мой взгляд упрямо скользил гораздо ниже. Я буквально пожирал глазами этот внезапно открывшийся мне кусочек сокровенной плоти. Внутри вспыхнуло дикое, непреодолимое желание прикоснуться к ней, обнять эту удивительную, солнечную девушку.

Нахлынувший поток чувств в одночасье заглушил всю физическую боль, и я даже рискнул распахнуть пострадавший глаз.

— Не открывай его! — недовольно прикрикнула Бети.

Подушечками теплых, крошечных пальцев она сперва ласково провела по моим ресницам, заставляя подчиниться и снова сомкнуть веки, а затем аккуратно прижала ледяное донышко бутылки к ушибленному месту.

— Знаешь, — тихо проговорила она, — это совершенно нечестно — иметь парню такие густые и длинные ресницы. Я тебе искренне завидую. — Она забавно надула губы.

Уголки моих губ невольно поползли вверх.

— Не говори глупостей. У тебя самой ресницы невероятной красоты, к тому же с таким редким, огненно-рыжим отливом.

— Вот именно что с отливом! Они бледные и почти незаметные вблизи. Раньше я всегда густо красила их тушью, а в здешних условиях, без косметики, я выгляжу бледной и болезненной, — она заметно погрустнела, опустив плечи.

Я принялся внимательно разглядывать ее лицо. Полуденное солнце, зависшее прямо за ее спиной, ярко просвечивало сквозь непослушную копну рыжих кудрей, отчего казалось, будто вся ее голова объята мягким пламенем. По крайней мере, находясь в такой близости, я физически ощущал исходящий от нее жар. Россыпь веснушек на щеках казалась нежным поцелуем самого лета, а глаза напоминали чарующий калейдоскоп: в них отчетливо преобладал глубокий зеленый оттенок, но в зависимости от падения света проступали кристально-голубые и теплые медовые вкрапления. Ее миниатюрная фигурка буквально тонула в мешковатой тренировочной одежде, словно Бети одолжила её у старшего брата или парня… Широкие рукава забавно свисали с тонких запястий, превращая ее пальчики в подобие пушистых лапок.

Я невольно усмехнулся. Она выглядела такой хрупкой и беззащитной, но этот образ был чистой воды обманом — видя ее неистовые тренировки, становилось ясно, что внутри этой девочки живет сильный боец. Пускай местами неуверенный в себе, но упорный и жаждущий выжить. Ее внутренний настрой мгновенно заражал окружающих. Я искренне восхищался ею. И с каждым днем скрывать это становилось все труднее…

— Бети… — я мягко перехватил ее руку, осторожно убирая бутылку от своего лица. — Мне больше не больно. Посмотри, у тебя же пальцы совсем ледяные…

Я принялся медленно, бережно растирать ее маленькие ладони в своих руках. Она удивленно развернулась ко мне всем корпусом, ее глаза широко распахнулись, а яркий румянец сквозь веснушки стал еще более отчетливым.

— Бети, я настроен более чем серьезно, — твердо произнес я, пытаясь придать голосу уверенность, хотя так и не осмелился поднять на нее прямой взгляд. — Всю свою сознательную жизнь я чего-то медлил, вечно выжидал идеального момента, и в итоге все важные события проходили мимо меня. Я смертельно устал от собственной трусости. Если наша свобода и сами жизни теперь находятся в руках каких-то поехавших сектантов, я хочу хотя бы умереть с осознанием того, что мое сердце находится в безопасности. Оно больше не заперто глубоко внутри, нет. Оно отчаянно, изо всех сил стремится к тебе.

Именно в этот момент я наконец решился взглянуть ей прямо в глаза. Бети медленно поднесла свободную ладонь к лицу, прикрывая раскрытый в немом изумлении рот. Вторую ее руку я продолжал крепко и надежно сжимать в своей. Ее ресницы мгновенно увлажнились, красиво склеиваясь в густые пучки от подступивших слез. Не встретив ни тени отторжения, я тихо закончил:

— Кажется… я безумно люблю тебя.

Она издала короткий, судорожный вздох и в ту же секунду всем телом кинулась ко мне на шею.

— Я тоже тебя люблю, Лиам! Очень сильно! — ее чистый, заливистый смех мгновенно заполнил собой звенящую тишину площадки и громким эхом отозвался в моем трепещущем сердце.

Уткнувшись лицом в ароматную копну ее рыжих кудрей, жадно вдыхая родной запах ее тела, я улыбался как самый счастливый дурак на свете — глупо, открыто и абсолютно искренне.

Вскоре тепло ее дыхания на моей шее сменилось влажностью горячих слез. Нежно поглаживая ее подрагивающую спину, я негромко заверил:

— Я прекрасно понимаю, что все это происходит слишком быстро, и мы, по сути, еще мало знакомы… но я до смерти боюсь потерять тебя в этом адском месте.

Она слегка отстранилась. Ее аккуратный носик смешно морщился при очередном всхлипе, а редкие кудрявые прядки намертво прилипли к мокрым щекам. В этот миг она удивительно напоминала беззащитного ребенка, и внутри меня созрела железная клятва:

— Бети, слышишь? Я никогда и никому не дам тебя в обиду. Я буду защищать тебя до своего последнего вздоха…

— И Эмму, — вдруг перебила она меня, серьезно глядя в глаза.

— Что?

— Ты будешь защищать меня и обязательно приглядывать за Эммой. Она наша подруга, ей сейчас тяжелее всех, — условилась Бети.

— Конечно. Обещаю тебе.

Больше не в силах подавлять дикое желание прикоснуться к ней, я нежно заправил выбившиеся после объятий рыжие локоны ей за уши, а затем медленно потянулся лицом к ее щеке. Бети завороженно застыла. Я невесомо, едва ощутимо поцеловал сперва ее правую щеку, затем левую, пробуя на вкус ее солоноватые слезы. Она судорожно ахнула, оставив пухлые губы маняще приоткрытыми.

Взглянув на нее, я опустил взор ниже и стал стремительно сокращать расстояние. За пару сантиметров до ее губ я на миг замер, в последний раз беззвучно спрашивая разрешения. Но Бети опередила меня. Решительно обхватив мое лицо своими теплыми ладонями, она сама страстно впилась в мои губы.

Ее губы оказались невероятно мягкими, упругими и горячими. Вкус слез придавал нашему первому поцелую потрясающий контраст — одновременно нежный, сладкий и волнующий. Она была робкой и удивительно смелой одновременно, полностью перехватив инициативу в свои руки.

Придерживая девушку за подбородок, я аккуратно пересадил её к себе на колени, плотно обхватив рукой её округлое бедро. Бети в ответ сладостно зарылась пальцами в мои волосы. Быстро, буквально на долю секунды разорвав поцелуй, я нежно провел кончиком носа по ее щеке и снова припал к ее губам, но уже под другим, более глубоким углом.

Я отчетливо заметил, как сильно её возбуждали влажные, интимные звуки наших поцелуев. В эти моменты Бети неосознанно придвигалась еще ближе, совершая легкие, инстинктивные поступательные движения и дразняще теревшись своей промежностью о мой стремительно каменеющий пах.

«Моя смелая, ненасытная малышка».

Когда она окончательно расслабилась в моих руках и позволила мне медленно обвести языком ее нижнюю губу, я осмелился проникнуть глубже, приоткрывая ее рот. Чувствовалась ее неопытность: она не умела отвечать на ласку языком, но явно получала колоссальное удовольствие от того, как уверенно и настойчиво я изучал ее изнутри. На вкус она напоминала сочную, слегка подтаявшую на солнце лесную рябину с сахаром, морошку или терпкую облепиху. От этого нектара мне в прямом смысле приятно «вязало» рот.

Внутри меня бушевал самый настоящий пожар, я был дико, до боли возбужден. Бети активно способствовала этому, явно наслаждаясь твердостью, проступившей сквозь ткань моих брюк. Но как бы крышесносно мне ни было в этот момент, разум вовремя подал сигнал «стоп». Я отчетливо понимал, что обязан остановиться. Я хотел по-настоящему, правильно и уважительно ухаживать за любимой девушкой. А для первого в нашей жизни поцелуя мы и так уже изрядно перешагнули дозволенную черту, и я не имел права допустить большего в условиях здешнего лагеря.

Нехотя отстранившись, я с трудом разлепил тяжелые веки и взглянул на нее: пунцовые щеки, алые, чувственно припухшие от долгих ласк губы и подернутый сладкой пеленой помутненный взгляд…

«Ты прекрасна».

— Бети… — выговорил я наконец, едва узнавая собственный непривычно низкий, охрипший от вожделения голос. — Я думаю, для первого раза более чем достаточно. Скоро вернутся наши Надзиратели.

— Да… — неуверенно выдохнула она, растерянно похлопывая себя ладошками по горящим щекам, пытаясь прийти в чувство.

Я аккуратно помог ей спуститься с моих колен. Когда ее ступни коснулись земли, Бети покачнулась и чуть не рухнула — мне пришлось крепко придержать ее за талию.

— Ноги совсем затекли… — смущенно пролепетала она, поспешно пряча лицо у меня на груди.

Я же опустил взгляд вниз и невольно сглотнул, заметив отчетливые мокрые пятна, проступившие на моих брюках от ее обильного девичьего сока. Внутри сладко потянуло.

— Пойдем, я провожу тебя до корпуса, — ласково произнес я. На мое лицо снова вернулось то самое глупое, блаженное выражение. Выражение абсолютной, непередаваемой любви.