Антон Куз Тень над перешейком

Глава 13. Солдатская доля (Унтер-офицер Хуберт)

Лес давил на них сырой полутьмой. Стволы елей, облепленные лишайником, казались колоннами давно забытого храма, уходящими в тяжелый, свинцовый потолок неба. Туман клубился в низинах, густой, как пар над котлом, и лес утопал в этом молоке, теряя очертания. Шагов двенадцати человек, обутых в практичные, разношенные горные ботинки, почти не было слышно. Лишь редкий приглушённый стук металла об металл, скрип набухших от сырости кожаных ремней, да едва уловимое шуршание камуфляжной ткани о ветви. Отряд егерей «Эдельвейс» двигался натренированной, экономной походкой, колонной, растянутой на три десятка метров, как стая волков на охоте. Но сегодня охота была иной. Они не преследовали добычу. Они шли на встречу с чем-то, что не имело имени.

В начале колонны, сразу за головным дозором, шёл унтер-офицер Мартин Хуберт. Его взгляд, выцветший от бессонных ночей и слишком многих рассветов, встреченных в бою, скользил по стволам деревьев, участкам бурелома, скальным выходам, выискивая не следы врага, а признаки той иной, древней опасности. Рука, которая когда-то сжимала слесарный молоток в дюссельдорфской мастерской, а не рукоятку новейшего автомата «Штурмгевер», время от времени поднималась, замирая в воздухе, — чёткие, отточенные жесты, понятные его людям без слов. Стоп. Осмотреться. Слушать. Чувствовать.

Холодный дождь сек по щекам унтер-офицера, словно пытаясь смыть с него не грязь, а само это место — чащу, пропитанную запахом гнили, медной крови и векового страха. Он прислонился к стволу тёмной, огромной ели, игнорируя леденящий озноб, проникавший сквозь сукно куртки и камуфляжный цельтбан, и закурил. Пламя зажигалки осветило на мгновение его лицо: запавшие глаза цвета мокрого асфальта, жёсткие, как корни, морщины вокруг рта, отпечаток трёх лет войны на Востоке — войны, которая давно перестала быть войной за фюрера и рейх. Теперь это была война за выживание. Метр за метром, дерево за деревом, против невидимого, безумного врага, которым стал сам этот лес.

— Herr Unteroffizier, — тихо окликнул его ефрейтор Штайнер, поднося котелок с жидкой бурдой, в которой плавали жалкие крупинки ячменя. — Компас… опять сходит с ума. Стрелка крутится, как пьяная.

Хуберт кивнул, не отрываясь от наблюдения за чащей. Их компас, их часы, их чувство направления — всё это становилось ненадёжным вблизи той долины, куда вёл их штурмбанфюрер Келлер. Его подручный из «Аненербе», доктор Хирш, бормотал что-то о «магнитных аномалиях» и «геопатогенных зонах». Но Хуберт видел, как дрожат руки у доктора, когда тот сверялся со своими мистическими картами, испещрёнными рунами и значками, от которых веяло ледяным сквозняком из глубин истории.

И зачем мы здесь, чёрт побери? — мысль, навязчивая и неуместная, как шорох в тишине, снова и снова возвращалась к нему, сверля висок. В этой русской глухомани, где даже птицы замолкают, почуяв неладное. Мы — горные егеря. Наше место — в Альпах, в Норвегии, на скалистых гребнях, где врага видно за километр. А не в этом зелёном, беззвучном аду, где каждый куст может скрывать не снайпера, а нечто похуже.

— Шмидт, — Хуберт не оборачиваясь, откинул голову назад, голос его был низким, проржавевшим от команд и табачного дыма. — Слева, у валежины, что под елью. Видишь просеку? Идеальный коридор для флангового обхода. Ставь «яйцо» на высоте пояса. Проволоку под лишайник, не под мох.

— Яволь, герр унтер-офицер! — тихий, как шелест листвы, отклик донёсся сзади.

Они хорошие парни, — думал Хуберт, наблюдая, как сапёр Шмидт, сын данцигского портового грузчика, бесшумно отходит в сторону, сняв с пояса смертельный груз. Профессионалы. Выжили в норвежских фьордах, где ветер сдирает кожу, в итальянской грязи и в этих проклятых, бесконечных русских лесах. И за что? Чтобы кончить в этой богом забытой дыре, охраняя какого-то учёного-фанатика, который бормочет себе под нос и смотрит сквозь тебя, как сквозь стекло?

Он вспомнил свой последний разговор с майором Фридрихом в штабе группы армий «Север». Кабинет, пахнущий дорогой кожей, дешёвыми сигарами и страхом, который уже не скрывали, как неприличную болезнь. Майор, обычно невозмутимый, как прусский памятник, нервно теребил перо, его лицо было серым от бессонницы и плохих известий с фронтов.

— Хуберт, задание особой важности. Вы и ваш отряд подчиняетесь штурмбанфюреру СС Келлеру. Безоговорочно. Обеспечить его безопасность и выполнение миссии. Но… — майор понизил голос, будто боялся стен, а может, и собственных слов, — человек он… не от мира сего. Из «Аненербе». Ищет какие-то «источники силы» для Рейха. Бред сумасшедшего, конечно. Но приказ из самого Берлина. Лично от рейхсфюрера. И… — он сделал паузу, посмотрев Хуберту прямо в глаза, — будь осторожен, Мартин. С ним. И с тем, что он ищет. Я не шучу. Были… сообщения. С предыдущих экспедиций. Люди сходят с ума. Или исчезают. Не от пуль.

«Будь осторожен». Странная оговорка от штабной крысы, который обычно бросал людей в мясорубку с лёгким сердцем, прикрываясь долгом и необходимостью. Обычно звучало «выполнить любой ценой». А тут — осторожность.

— Мюллер, Вайс, боковой дозор. — Хуберт жестом, отточенным в сотнях патрулей, указал двум егерям на фланги. — Дистанция пятьдесят метров. Никакого курения, никаких разговоров. Докладывать о любом движении. О любом.

— Так точно.

Любое движение. А если это движение будет не человеческим? Хуберт вспомнил их первую ночь в этом лесу. Кошмары. Не просто сны, а ощущение, будто кто-то холодный и невыносимо тяжёлый сидит у тебя на груди и смотрит в душу, выискивая что-то, роясь в воспоминаниях, как в старом сундуке.

Из глубины леса донесся звук. Не резкий, а низкий, протяжный, будто кто-то провёл смычком по струне, натянутой между небом и землёй. Мурашки побежали по спине Хуберта. Все замерли. Даже дождь, казалось, стих на секунду, прислушиваясь.

— Das Bärenmonster… — прошептал кто-то в строю.

Медведь-оборотень. Так они прозвали «это». Месяц назад на аванпост напало существо. От медведя — размер и сила, от человека — какая-то интеллектуальная, хищная жестокость в движениях. Оно утащило двух часовых. От них нашли лишь клочья формы и разбитые карабины, стволы которых были… скручены, как будто они были тонкой проволокой. И следы — не звериные, а двуногие, но с неестественно длинным шагом и глубоким, словно вбитым в землю отпечатком.

Келлер, однако, не испугался. Его холодные, светло-серые глаза лишь вспыхнули живым, почти любовным интересом. «Не монстр, — сказал он тогда, и в его голосе звучала странная, певучая убеждённость. — Страж. Знак, что мы на верном пути. Там, где миф становится плотью, рождается новая мощь для Германии. Мощь, которая сметёт всё старое и гнилое».

Хуберт затушил окурок о грубый подбитый гвоздями каблук сапога. Мощь. Ему была нужна не мощь, а банка тушёнки, пара сухих шерстяных носков и чтобы этот чёртов лес остался позади. Но приказ есть приказ. А Келлер… с Келлером спорить было себе дороже. Он был не просто офицером СС. Он был фанатиком с тихим голосом и взглядом, который, казалось, видел не тебя, а что-то сквозь тебя, что-то, стоящее за твоей спиной в мире теней.

Он бросил последний взгляд в непроглядную тьму между деревьями. Там, в кромешной черноте, на миг мелькнули два огонька. Не зелёных, как у волка, а тускло-жёлтых, как угасающие угли, полные древнего, безразличного ума. И исчезли.

— Краузе, — Хуберт кивнул пулемётчику, бывшему баварскому фермеру, у которого были такие же светлые, честные глаза, как у его коров, которых он, наверное, уже никогда не увидит. — Привал через десять минут. Не растягиваться, всем быть в пределах видимости.

— Яволь, герр унтер.

Хуберт медленно взвёл затвор своего StG-43. Звук был твёрдым, металлическим, единственной ясной вещью в этом тонущем мире безумия. Поймал вылетевший из патронника патрон — тот самый промежуточный — и стал крутить его в пальцах. Солдатская доля — стоять на краю бездны и делать вид, что не заглядываешь в неё. Но он-то заглядывал. И бездна смотрела на него. И в её взгляде не было ни ненависти, ни гнева. Было лишь холодное, терпеливое ожидание.

1944-й год. Чёрт возьми, 1944-й. Он посмотрел на своих солдат, на их худые, загорелые, обветренные лица, на руки с посиневшими от холода пальцами, привычно лежавшие на холодном металле оружия. Они всё ещё были бойцами, элитой. Но элитой с тонущего корабля, который уже набрал воду и медленно, с тяжёлым скрежетом, идёт ко дну. Союзники высадились в Нормандии, открыв второй фронт. На Востоке русские, эти неиссякаемые, страшные в своей ярости орды, которых пропаганда так долго называла «недочеловеками», гнали их на запад, как тараном, не считаясь с потерями, заполняя трупами рвы и реки. Каждую ночь армады союзных бомбардировщиков превращали в пыль и пепел немецкие города, стирая с лица земли память о тысячелетней культуре. Его родной Дюссельдорф… он даже не знал, осталось ли там что-то от его дома на тихой улочке возле Рейна, от завода, где он с любовью работал слесарем, от маленькой пивной, где он в тридцать третьем, молодой и полный надежд, с поднятой рукой, с восторгом слушал речи нового канцлера, обещавшего работу, хлеб и национальное возрождение.

Мы хотели работы, хлеба и величия, — с горькой, едкой иронией подумал он, продираясь сквозь колючий кустарник. И мы их получили. Работу — убивать. Хлеб — из скудных, всё ухудшающихся пайков, наполовину состоящих из эрзацев. А величие… величие обернулось вонью горящей человеческой плоти, нескончаемым потоком цинковых гробов с Востока и рёвом «летающих крепостей» в ночном небе. Величие оказалось трупом, раздувшимся и почерневшим, лежащим в окопе, который ты делишь с ним.

— Сменить часовых, — хрипло скомандовал Хуберт, и его голос прозвучал грубым и реальным в этом тонущем мире бреда. — Через десять минут выдвигаемся. К завтрашнему утру должны быть у цели.

Ради чего всё это? Вопрос, который он давно перестал задавать вслух, грыз его изнутри, как червь, точивший сердцевину дуба. Ради победы? Победы уже не будет. Любой, у кого есть глаза и хоть капля мозгов, не ослеплённая пропагандой, понимает это. Максимум можно надеяться на чудо, на раскол коалиции, на почётный мир. Но цена? Цена уже заплачена такая, что никакой мир не будет почётным. Горы трупов по всей Европе. Сожжённые дотла деревни. Лагеря… О лагерях он старался не думать. Слухи ходили тёмные, страшные, и он отмахивался от них, как от мух: пропаганда врагов, ложь. Но в глубине души, в том самом месте, где живёт стыд, он знал — где-то есть правда, и она страшнее любой лжи. Солдат не должен думать. Солдат должен выполнять приказ. Но он уже не мог не думать. Он был не слепым орудием в руках государства, а человеком, сыном рабочего, который искренне верил, что строит лучшее будущее для своей страны, а теперь с холодным, тошнотворным ужасом понимал, что его страну, его народ ведут в пропасть безумцы и фанатики, для которых человеческая жизнь — не более чем цифра в отчёте или топливо для их химер.

Рядовой Мюллер, — вспоминал он, глядя на то как Краузе пытается развести огонь под растянутой плащ-палаткой. Умер от дизентерии три недели назад. Ганс Фогель. Погиб в перестрелке с партизанами у реки. Вальтер Кляйн. Просто не проснулся однажды утром. Сказали — сердце. Врали. Просто исчезнувший прошлым утром радист Торстейн.

Их группа «Эдельвейс», прикомандированная к «Аненербе», таяла не от пуль, а от этого леса. Леса, который смотрел на тебя миллионом чёрных глаз в сумерках и дышал твоим страхом, впитывая его, как губка, и возвращая обратно концентрированным и липким ужасом.

Он представил себе на секунду, что у него в руках есть кнопка. И есть бомба, такая мощная, что может стереть с лица земли Лондон или Москву. Одна бомба — и война окончена. Сломленный ужасом враг капитулирует. Спасённые жизни немецких парней, которые не пойдут в мясорубку на Висле или в Арденнах. Смог бы он нажать на эту кнопку? Зная, что в тот же миг умрут десятки, сотни тысяч людей? Таких же, как его соседи по дому в Дюссельдорфе? Старики, женщины, дети, которые просто хотели жить…

Хуберт не знал ответа. Раньше, в сорок первом, полный юношеского пыла и веры, он был бы уверен — да, без колебаний. Враг есть враг. «У них нет совести, как у нас, у них нет чести, они — орда», — твердила пропаганда. Но сейчас, после многих лет войны, после того как он сам видел мёртвых детей в разбомблённых советских деревнях, глядел в глаза русским пленным, в которых читался тот же животный страх и та же тоска по дому, что и в глазах его солдат… Уверенности не осталось. Война стирает границы. Стирает и границы моральные. Она превращает людей в палачей и жертв, и часто одно и то же лицо успевает побывать в обеих ролях. И в конце концов все оказываются в одной большой могиле, выкопанной безумием.

Он посмотрел вперёд, туда, где, не оглядываясь, как сомнамбула, шли Келлер с двумя своими людьми и их ящиками с приборами, которые иногда тихо пищали и щёлкали, вызывая у бывалых, видавших виды егерей суеверный страх. Штурмбанфюрер не проверял охранение, не интересовался расположением сил, не отдавал тактических распоряжений. Он был погружён в себя, в свои старинные карты, испещрённые странными, угловатыми символами, и в тихий, односторонний диалог с этими пищащими ящиками, будто они были оракулами, говорящими на языке чисел и полей.

Что ты ищешь, доктор? — думал Хуберт, и в душе его поднималась старая, рабочая, мастеровая подозрительность к «образованным господам», которые всегда смотрят на таких, как он, свысока, как на расходный материал. Какую такую «силу»? Силу, которая спасёт Германию? Или силу, которая окончательно её уничтожит, разорвав на клочья, смешав с грязью? Ты ищешь нового бога, древнего и жестокого, чтобы принести ему в жертву нас всех? Наши жизни, наши души?

Он видел, как Келлер на привале достал тот самый бронзовый диск, покрытый витыми рунами, присоединил его к одному из ящиков, и что-то напевал над ним, низким, гортанным голосом, а символы на металле начинали слабо светиться мертвенным, болотным светом, от которого кровь стыла в жилах. Лицо учёного в этот момент озарялось нездоровым, фанатичным восторгом, экстазом посвящённого. Таким же восторгом, наверное, светились лица инквизиторов, сжигающих еретиков на кострах. Во имя «высшей цели». Во имя «спасения души». Или во имя «силы».

— Унтер-офицер? — Краузе прервал его размышления, протягивая алюминиевую флягу. — Вода. Холодная ещё, из ручья.

Хуберт взял флягу, сделал глубокий, жадный глоток. Вода была ледяной, обжигающей горло, и отдавала металлом, сосновой хвоей и глубокой, подземной горечью, как будто её набрали не из ручья, а из трещины в самом сердце этой древней, недоброй земли.

— Спасибо, Краузе, — хрипло сказал он, возвращая флягу.

Он встал, отряхнул штаны от приставших иголок и мха. Время привала закончилось. Пора. Они и так задержались. Лес, казалось, сжимался вокруг них, становясь темнее, плотнее, внимательнее.

— Вперёд, — скомандовал он, и его голос прозвучал твёрже, чем он чувствовал себя внутри. — Держите дистанцию, будьте начеку. Помните — мы здесь не одни. И здесь не только партизаны.

Цель. «Обитель Сумрака». Звучало как название из какой-то старой, тёмной сказки братьев Гримм, которую рассказывали у печки долгими зимними вечерами, чтобы дети боялись выходить в лес. Не место для солдат. Солдаты воюют за холмы, за переправы, за города с названиями, нанесёнными на штабные карты. А не за сказки, за тени и намёки. Но приказ есть приказ. И долг есть долг.

Он снова посмотрел на своих ребят. Они поднимались, беззвучно, по-кошачьи, привычными движениями проверяли оружие, поправляли портупеи, занимали свои места в строю. Но в их глазах, в каждой морщине на их лицах, он читал одно и то же: они устали. Они не верили в эту миссию. Они просто выполняли приказ. А ещё они доверяли ему. Они верили, что старый, видавший виды унтер-офицер Хуберт, который вытащил их из стольких переделок, ведёт их к выполнению долга. К победе. К тому, ради чего они все когда-то, давно, почти в другой жизни, надели эту форму, и поклялись служить и умирать.

«Я могу сказать им правду, — подумал он. — Я могу сказать, что Келлер — безумец, что эта сила не спасёт Германию, а уничтожит её. Я могу развернуть отряд и уйти. В леса. К партизанам. К любой другой жизни, только не к этой».

Он знал, что это возможно. Он знал, что его люди пойдут за ним. Но он также знал, что если он сделает это, его объявят предателем, его семья в Дюссельдорфе пострадает, а сам он станет изгоем. Страх перед последствиями был сильнее, чем голос совести.

«Простите, — прошептал он, глядя на своих солдат, которых вёл на верную смерть. — Простите, что я не могу быть сильнее».

А вместо этого он вёл их в самое сердце тьмы. И всё чаще ловил себя на мысли, что майор Фридрих был прав в своём смутном предостережении. Надо будет устроить засаду на их пути, понаблюдать — вдруг кто-то идёт следом? Осторожность не помешает. Но не только по отношению к партизанам или к самому Келлеру. А по отношению к тому, что ждало их впереди. К тому, что, возможно, дремало под этими камнями и соснами тысячи лет и не должно было быть найдено никогда. Ни немцами, ни русскими, ни кем бы то ни было из людей. Потому что некоторые двери, однажды открытые, уже не закрываются. И некоторые силы, раз пробуждённые, уже не засыпают.

Он поднял руку и скомандовал: «Вперёд». И они пошли — потому что другого выхода у них не было. Хуберт шёл последним, и в его душе, в том месте, где жила его совесть, что-то умерло. Он знал: он никогда не простит себе этого выбора.

Отряд, как единый, многоногий организм, тронулся, растворившись в зелёном полумраке леса, в его влажных, жадных объятиях. А в голове унтер-офицера Мартина Хуберта, старого, уставшего солдата, который когда-то искренне верил в светлое будущее, а теперь видел лишь узкий, скользкий туннель, ведущий в кромешную, немую тьму, звенела одна-единственная, отчаянная мысль, похожая на молитву атеиста: Господи, если Ты есть… только бы нам не пришлось заплатить за эту чёртову «победу», за эту «силу», цену пострашнее, чем просто наша смерть. Чтобы расплачиваться не пришлось чем-то таким, чего уже никогда не вернёшь. Нашими душами. Нашим человеческим обликом. Чтобы мы, в попытке спасти то, что, возможно, уже не спасти, не превратились в то самое чудовище, с которым мы боремся.