Антон Куз Тень над перешейком

Глава 14. Лагерь страха

Солнце скрылось за грядой холмов не постепенно, а резко, будто гигантская заслонка захлопнулась навсегда. На заброшенный объект «Гранит», как тяжёлое, мокрое одеяло, опустилась густая, непроглядная темень, вязкая и осязаемая. Лес, днём служивший нейтральным фоном их путешествию, превратился в чёрную, безмолвную стену, в бархатной толще которой каждый сучок мог оказаться рукой, а пара светящихся точек в чаще — взглядом зверя или чем-то похуже. Воздух стремительно остыл, и из бетонных разломов потянуло сыростью старого склепа, запахом ржавой стали и той особенной, металлической пылью распада, что въедается в носоглотку и остаётся на языке горьким осадком.

— Ну и дыра, — Чиж первым нарушил молчание, когда они вошли в здание бывшей столовой. Он пнул ногой пустую консервную банку, и та с грохотом покатилась по бетонному полу, звук многократно отразился от голых стен, превратившись в зловещую канонаду. Со стен на них смотрели граффити сталкеров разных поколений — угловатые надписи, стрелки, предупреждающие символы, — и пятна чёрной, бархатистой плесени, расползавшейся по стенам, как карта неизвестных земель. По полу гулял ветер, проникал через выбитые окна и лениво гонял ошмётки старой бумаги, похожие на высохшую кожу. Под ногами хрустело битое стекло.

— Прямо как в том хорроре, где всех по очереди мочили. Кто ближе к выходу — тот труп.

— Прекрати, — осадила его Маша, сбрасывая с плеча тяжёлый рюкзак. — И без того тошно.

Команда «Вепрь» устроилась на ночь в самом сохранившемся здании — бывшей солдатской столовой. Окна с выбитыми стёклами завесили плащ-палатками, превратив помещение в подобие жилого. На полу, очистив его от кусков кирпича, штукатурки и стекла, разложили спальники и коврики. В центре, на сложенном из обломков кирпича импровизированном очаге, зажгли газовую горелку. Её синевато-белое, неестественное пламя, немигающее и холодное, отбрасывало на стены резкие, прыгающие, как в лихорадке, тени. Они скользили по поблёкшим пропагандистским плакатам, по схемам пожарных выходов, по загадочным цифровым пометкам, оставленным последними обитателями — всё это смешалось в абсурдный коллаж ушедшей эпохи.

— Смотрите, — Одуван подошёл к стене и провёл пальцем по выцветшей бумаге. — «За нашу Советскую Родину!» И тут же — инструкция по тушению пожаров. Сюр какой-то.

— Ничего удивительного, — отозвался Сергей, раскладывая свои припасы. — У них вся жизнь была такой — пафос вперемешку с бытом. Лозунги на стенах и пустая картошка в котелке.

— По-разному было. А ты бы лучше сейчас картошку организовал, а не лекции читал, — буркнул Борода, вороша рюкзак. — Я так понимаю, с дровами здесь напряжёнка? Костёр не разведёшь — привлечём внимание. Кого тут только привлекать — непонятно, но привычка есть привычка.

— У меня тоже газ есть, — Пётр похлопал по баллону. — На горелке сготовим. Не шашлык, конечно, но чай согреть и приготовить чего-нибудь можно.

— Эх, шашлык бы сейчас, — мечтательно протянул Чиж, усаживаясь на спальник. — С лучком, с кетчупом… А не эту синтетику из армейских пайков.

— Доживём до утра — будет тебе шашлык, — пообещал Борода. — Если, конечно, эти стены не рухнут нам на головы. Слышите, как гудит?

Все прислушались. Ветер, прорываясь сквозь бесчисленные щели и дыры в стенах здания, издавал низкий, заунывный вой. Он то нарастал, то стихал, и в этом звуке чудились не просто природные колебания воздуха, а нечто осмысленное — будто само здание жаловалось на своё одиночество и запустение. Атмосфера была натянута до предела. Веселье и азарт испарились без следа, словно их высосала сама бетонная громада базы. Их место заняло тяжёлое, гнетущее молчание, которое лишь подчёркивало звуки. Не тишину, а именно звуки. Снаружи, из-за завешенных окон, доносились звуки, не поддающееся логике: металлический скрип, будто тянули что-то по ржавому листу; шелест, похожий на шуршание множества сухих листьев; глухие, будто подземные удары, от которых мелко дрожала пыль на полу.

— Ветер это, — сказал Алексей, но в его голосе не было уверенности. — Обычный ветер.

— Ага, — хмыкнул Чиж. — «Обычный». Ты на компас свой глянь, командир. Он с утра как с ума сошёл. Я свой проверял — та же хрень. Не указывает на север, а крутится, как б… как ненормальный.

— Магнитные аномалии, — подал голос Сергей. — Здесь руда могла быть. Или оборудование какое-то под землёй осталось. Сильные электромагнитные поля влияют на стрелку.

— Шестой десяток лет оборудование работает под землёй? — усомнилась Ольга. Она сидела чуть поодаль от общего круга света, прислонившись спиной к прохладному, шершавому стволу молодой сосны, удивительным образом выросшей внутри здания — люди покинули свои дома полвека назад, и их место заняла природа, и теперь она росла, ломая бетон, символ победы дикого леса над творением рук человеческих. В руках Ольги, движущихся с механической точностью, сверкали детали снайперской винтовки. Ритуал чистки был для неё медитативным, успокаивающим занятием, позволяющим думать о важном, пока руки делают привычное дело. Её взгляд, острый, сканирующий, привыкший за миг оценивать расстояние, ветер и намерение противника, сейчас медленно, методично скользил по лицам товарищей, выхваченным из мрака мерцающим светом горелки. Она мысленно раскладывала их по полочкам, как патроны в подсумке — по калибру, типу, назначению.

— Аккумуляторы сели бы за пару месяцев. Если только там не атомный реактор.

— Атомный? — Одуван округлил глаза. — Вы думаете, здесь могло быть что-то связаное с атомом?

— Да успокойся ты, — отмахнулся Борода. — Никакого атома тут нет. Обычная заброшка. Просто место глухое, лес давит на психику. Со всеми бывает.

— Со всеми, да не со всеми, — тихо, но отчётливо произнёс Виктор.

Он сидел в углу, в глубокой тени, отбрасываемой массивным металлическим шкафом. Его лица почти не было видно, только очки поблёскивали, отражая синеватый свет горелки. Голос его звучал ровно, без эмоций, но в этом спокойствии чувствовалось что-то неестественное, пугающее.

— Некоторые люди, — продолжил он, — более восприимчивы к… внешним воздействиям. У них психика тоньше, нервы чувствительнее. Они слышат то, чего нет. Видят то, чего нет. Им кажется, что за ними следят, что голоса звучат…

— Ты это к чему, Вить? — насторожился Пётр.

— К тому, что паникёров в группе быть не должно, — отрезал Виктор. — А если они есть — их надо изолировать. Чтобы общий настрой не портили.

Повисла неловкая пауза. Чиж переглянулся с Бородой, Одуван вжал голову в плечи. Маша, сидевшая над рацией, вдруг резко подняла руку, призывая к тишине.

— Тихо! — её голос прозвучал напряжённо. — Слышите?

Из динамика рации, сквозь непрекращающееся шипение и треск, прорвался звук. Сначала — просто ритмичные помехи, пульсирующие, как сердцебиение. Потом — голос. Мужской. Резкий, отрывистый, на немецком: «...verstanden? Wiederholen Sie die Koordinaten…» (Понял? Повторите координаты…) И снова — погружение в кипящую смолу помех.

— Это же… немецкий? — пискнул Одуван. Он сидел, поджав ноги, и обхватывал колени руками, пытаясь стать меньше. Во всей его позе читался страх, и он был простым, детским, животным — страх темноты под кроватью, которая вот-вот оживёт. — Откуда здесь… в эфире… Маш, это шутка чья-то? Радиошутка?

— Какие шутки, дурак? — огрызнулась Маша. Она сидела, скрестив ноги, в позе лотоса, словно пытаясь медитацией отгородиться от кошмара. На коленях у неё лежала рация — не обычный страйкбольный «Баофенг», а серьёзная «Tyt-390». Её обычно спокойное, сосредоточенное лицо с тонкими, интеллигентными чертами было искажено гримасой глубокого раздражения и страха, который она тщетно пыталась подавить логикой. Пальцы её, тонкие и ловкие, белыми от напряжения костяшками вцепились в регуляторы. — Это не шутка. Это эфир. Частоты чистые, я проверяла. Ни одной станции в радиусе ста километров.

— Может, хулиганы какие? — предположил Чиж неуверенно. — Ребята-приколисты с рациями играются?

— Ночью? В лесу? На заброшенной базе? — Борода покачал головой. — Не смеши меня, Чиж. Тут и днём-то никого нет, а ночью — тем более.

Касьян хотел сказать что-то ободряющее, но слова застряли в горле. Он попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой.

— Ну, ребята, — сказал он, глядя в сторону двери, за которой стояла тьма, — мы же не первый раз в таких местах. Помните, как в Беларуси, когда дождь три дня лил, и мы в палатке сидели, а Чиж говорил, что слышит голоса?

— Это были грибы, — буркнул Чиж, не поднимая головы. — Я потом понял, что я их объелся. А здесь… здесь не грибы.

Шутка не сработала. Касьян замолчал, и в тишине стало слышно, как Маша перебирает частоты на рации, как Одуван дышит, почти не шевелясь. Касьян посмотрел на свои руки — большие, сильные, привыкшие держать инструменты — и понял, что в этой темноте они ничего не стоят.

— Сплошная каша, — Маша не отрывала взгляда от дисплея, где полоса помех бесновалась, как в эпилепсии. — Сплошной белый шум. Но не природный. Как будто… как будто кто-то гигантский мнёт и рвёт целлофан прямо у микрофона. Ни одной чистой частоты. Ни одной.

Она прижала наушник к уху так сильно, что её ушная раковина побелела. Мускулы на её шее напряглись.

— Может военная глушилка работает? — пробормотал Сергей. Он тоже слушал эфир на своей рации, с более широким диапазоном. В свете налобного фонарика его лицо казалось сосредоточенным до отрешённости. Он был похож на учёного, своими глазами увидевшего магию. Его мир был миром законов Ома и Ньютона, причинно-следственных связей. А здесь связь между причиной и следствием распадалась. Работающая рация не могла ловить голоса семидесятилетней давности. Его пальцы, обычно твёрдые и уверенные, слегка дрожали. — Остатки старого оборудования. Фонят кабели в шахтах. Или… военные где-то рядом. Учения. Электронные помехи.

— Какие, к чёрту, военные, Серега? — рявкнул Борода. Его добродушное, обветренное лицо стало мрачным, глаза, обычно ясные, сузились до щёлочек. Эта невидимая, странная игра нервировала его, вызывая ярость бессилия. Он сжимал и разжимал свои лопатообразные кулаки, мышцы на плечах играли под тканью. — Ты сам карты смотрел! Объект мёртв с восьмидесятых! Это… это какая-то чертовщина! Я чувствую, на нас смотрят. Постоянно. Со всех сторон. Не как человек смотрит. А как…

Он не нашёл слов, махнул рукой. А взгляд Ольги скользнул дальше.

— Серёг, ты бы отдохнул, — тихо сказала Ольга. — Завтра ещё день будет.

— Не могу, — не поднимая головы, ответил он. — Я должен понять, в чём дело. Эти помехи… они неестественные. Я такие раньше видел только в одном случае.

— В каком?

Сергей поднял голову, и в его глазах Ольга увидела не страх, а профессиональное любопытство, смешанное с тревогой.

— Когда мы в институте лабораторку делали по сильным электромагнитным полям. Если рядом мощный источник — рация сходит с ума. Но там источник был размером с комнату и жрал энергию как небольшой завод. Здесь, в лесу, откуда такому взяться?

— Может, под землёй что-то осталось?

— Пятьдесят лет, Ольга, ты ж сама сказала — Сергей покачал головой. — Любой аккумулятор сдох бы за месяцы. Любой генератор встал бы без обслуживания за пару лет. Если только… — он запнулся.

— Если только — что?

— Если только там не работает что-то, что не требует обслуживания. — Сергей говорил медленно, будто сам не верил своим словам. — Какой-то источник энергии, который не иссякает. Но такого не бывает. Законы физики одинаковы для всех.

— А если это не обычная физика?

Сергей долго молчал, глядя на неё. Потом тяжело вздохнул.

— Если не физика — тогда я пас. Я в этом не разбираюсь. Но тогда вся моя профессия — коту под хвост. Потому что если мир работает не по тем законам, которым меня учили, — значит, я ничего не знаю и не умею. А это… это страшнее любых голосов в эфире.

Олег, снайпер, молча сидел в самом тёмном углу, прислонившись к стене, его длинные ноги были вытянуты. Он не чистил оружие. Он просто сидел и смотрел в пространство перед собой. Он был охотником, а здесь чувствовал себя дичью. Его взгляд, привыкший за километр выхватывать малейшее движение, теперь беспокойно, почти болезненно скользил по тряпичным завесам на окнах, будто ожидая, что они вот-вот раздвинутся.

— Страшно?

Он открыл глаза — спокойные, холодные, как вода в горном ручье.

— Страх — это когда не контролируешь ситуацию, — сказал он. — Я контролирую. У меня винтовка заряжена, сектора простреливаются, пути отхода просчитаны. Чего бояться?

— А если противник — не тот, в кого можно выстрелить?

Олег помолчал, обдумывая.

— Тогда буду искать другой способ, — наконец сказал он. — Но паниковать не буду. Паника мешает стрелять.

Она отошла, оставив снайпера в его тени. Странный человек, подумала Ольга. Но надёжный. В бою такой не подведёт, а вот в жизни?

— Тише! — снова, резко, почти истерично, выкрикнула Маша. Её лицо стало мертвенно-белым, как бумага. Она переключила рацию с нарнитуры на динамик. — Шёпот вернулся…

В столовой воцарилась абсолютная тишина. Даже дыхание замерло. Из рации, сквозь шипение, просочился звук. Тихий, шелестящий, как сухие крылья ночной бабочки. Это был не человеческий шёпот. В нём не было согласных, только шипящие и свистящие гармоники, сплетающиеся в нечленораздельную, но при этом жуткую речь. Он то приближался, нарастая, словно что-то склонялось прямо к микрофону, то отдалялся, растворяясь в белом шуме. В этом потоке звуков слышались не слова, а настроения: холодное любопытство, древняя насмешка и бездонный, ненасытный голод.

Одуван сглотнул. Звук был таким громким, что все невольно вздрогнули.

— Выключи… пожалуйста, — выдавил он, и его голос, сорвавшись на фальцет, прозвучал как крик раненого зверька. — Пожалуйста, выключи…

Маша не заставила себя ждать. Её рука дёрнулась, и штекер с хрустом вылетел из гнезда. Рация умолкла. Но тишина, наступившая после, была хуже. Она была гробовой, давящей, налитой незримым присутствием. Её нарушало лишь прерывистое, свистящее дыхание ребят и тот самый назойливый, низкочастотный гул, который теперь, в полной тишине, слышался уже не в ушах, а где-то в костях черепа, в самой грудной клетке.

— Ничего себе ночка… — выдохнул Чиж. Он достал фляжку, сделал большой глоток и протянул Одувану. — На, хлебни. Легче станет.

Одуван послушно глотнул, закашлялся, но взгляд его чуть прояснился.

— Это всё нервы, — снова заговорил Виктор из своего угла. Голос его был спокойным, даже скучающим. — Вы сами себя накручиваете. Эфир — это эфир. Мало ли какие волны здесь отражаются? Ионосфера, полярное сияние, волновые явления. Радиолюбители знают: иногда слышно то, чего быть не может. Дальний приём, отражённый сигнал. Физика, а не мистика.

— А шёпот? — Ольга подняла на него взгляд. — Тоже физика?

— А шёпот — это ваше воображение, — отрезал Виктор. — Психика в состоянии стресса дорисовывает любые звуки. Было шипение — вы услышали голоса. Самовнушение.

— Слушай, Вить, — Борода подался вперёд, и в свете горелки его лицо казалось высеченным из камня. — Ты тут сидишь, умничаешь, а у самого, небось, поджилки трясутся не хуже нашего. Признайся уже, что страшно. Легче станет.

Виктор усмехнулся — сухо, без тени веселья.

— Страх — это реакция на неизвестное, — сказал он. — Я не боюсь неизвестного. Я его изучаю. И вам советую.

— Изучатель хренов, — буркнул Чиж, но тихо, чтобы Виктор не услышал. Сам Чиж сидел у стены, перебирал снаряжение и тихо напевал какую-то странную песню «Вот и умер дед Максим…». Завидев Ольгу, он ухмыльнулся.

— Чего, командирша, нервишки шалят? Держи, — он протянул фляжку. — Коньяк. Французский. Берёг для особого случая.

— А этот случай — особый?

— А то! — Чиж хохотнул. — Сидим в лесу, вокруг призраки шастают, в рации черти разговаривают. Чем не особый случай? Давай, не стесняйся.

Ольга сделала глоток — коньяк и правда оказался неплохим. Тёплое покатилось по горлу, разлилось в груди.

— Ты, Чиж, как всегда, со своим оптимизмом, — сказала она, возвращая фляжку.

— А что мне — киснуть? — Чиж убрал фляжку, продолжил перебирать патроны. — Я так живу: сегодня есть — сегодня радуюсь. А завтра… ну, завтра разберёмся. Может, завтра вообще ничего не будет. А может, будет — тогда и будем решать проблемы по мере их поступления. А пока — выпьем, закусим, песню споём. Красота!

— Мудро, — удивилась Ольга. — Никогда не думала, что ты такой философ.

— А я много чего умею, чего не думала, — Чиж подмигнул, возвращаясь к привычной маске балагура. — Могу ещё сплясать, если попросите. Но пока попросили — я посижу, патроны посчитаю, магазины проверю.

Ольга усмехнулась и пошла дальше.

— А ты чего такой кислый? — Борода перевёл взгляд на Одувана, который сидел в углу, обхватив колени руками, и раскачивался взад-вперёд.

— Страшно мне, — честно признался парень. Голос его дрожал, но в этой дрожи не было стыда — только откровенность. — Вы все такие крутые, опытные, а я… я впервые в таком месте. И эти голоса… и этот лес… Я уже почти домой хочу, Борода.

Борода крякнул, поднялся и, подойдя к Одувану, тяжело опустился рядом на корточки.

— Слышь, пацан, — сказал он негромко, но твёрдо. — Ты это брось. Домой мы все вернёмся, но потом. А сейчас мы здесь. И мы — команда. Ты не один. Мы все боимся. Я тоже боюсь. Только я свой страх в кулак сжимаю и делаю, что надо. А ты раскис. Так не пойдёт.

— А если я не могу? — Одуван поднял на него глаза, полные слёз. — Если я слабее вас?

— Слабее — не слабее, — Борода усмехнулся. — Это не спортзал, силу мерять. Тут другое важно. Ты своих не продашь? Струсишь — не побежишь, товарищей бросив?

— Не брошу, — твёрдо сказал Одуван, и в голосе его впервые за вечер прорезались мужские нотки.

— Ну вот и славно. А остальное — дело наживное. Держи, — он сунул парню бутерброд. — Ешь давай. На голодный желудок страх сильнее.

Одуван взял бутерброд, послушно откусил. Борода хлопнул его по плечу и вернулся на своё место. Ольга поймала его взгляд и благодарно кивнула. Борода отмахнулся — мол, ерунда.

Маша сидела над выключенной рацией, словно пытаясь взглядом заставить её снова заработать. Лицо у неё было бледное, под глазами залегли тени.

— Не спится? — спросила Ольга, присаживаясь рядом.

— Не могу, — Маша покачала головой. — В ушах этот шёпот стоит. И знаешь… я ведь технику хорошо знаю. Работала с разными частотами, с разными помехами. Но такого не было никогда. Это не естественные помехи, Оль. И не техногенные. Это… другое.

— А что именно?

— Оно живое, — Маша подняла на неё глаза, и в них стоял настоящий, глубинный ужас. — Понимаешь? Оно шептало не просто так. Оно слушало. Оно нас изучало. Я чувствовала, как оно там, в динамике, прислушивается, ждёт, что мы ответим. А если бы ответили? Если бы кто-то из нас сказал что-то в эфир? Что бы случилось?

— Не знаю, — честно призналась Ольга. — И надеюсь, не узнаем.

— А если узнаем? — Маша схватила её за руку — пальцы у неё были ледяные. — Если это только начало? Если дальше будет хуже?

— Тогда будем решать проблемы по мере поступления, — улыбнулась Ольга, повторяя Чижову фразу. — А пока — попробуй уснуть. Я рядом, Лёха рядом. Мы не дадим вас в обиду.

Маша хотела что-то сказать, но передумала. Только кивнула и отвернулась к стене, натянув спальник до подбородка.

Алексей наблюдал за всем, сидя на ящике у запасного выхода, спиной к стене. Он видел страх каждого, эту палитру ужаса — от животного ужаса Одувана до яростного бессилия Бороды, от профессиональной тревоги Олега до натужного спокойствия Сергея, цеплявшегося за шестерёнки и законы физики как за спасательный круг. И отдельно — холодную, отстранённую сосредоточенность Виктора, которая пугала Алексея больше всего. Потому что в ней чувствовалась не сила, а пустота. Будто человек внутри уже отключил все эмоции и готовился к чему-то, о чём остальные даже не догадывались.

Его собственный страх был иным. Тяжёлым, холодным и скользким, как речной камень в руке. Он боялся не за себя. Он, ведомый памятью, дневником деда и смутным чувством долга, привёл сюда живых, реальных людей. Его благородная цель — найти правду — начала казаться ему эгоистичной авантюрой, детской игрой в сыщиков на минном поле. Он должен был их вывести. Но как, если неизвестно, от чего бежать? От призраков в эфире? От собственной паранойи? От этого места, которое, казалось, медленно начинало переваривать их?

— Ладно, — Алексей поднялся, разминая затёкшие ноги. — Хватит нагнетать. Установим дежурства снаружи, у центрального входа. По два человека, по два часа. Остальные — спать. Завтра тяжёлый день, нужно быть в форме.

— А смысл? — подал голос Одуван. — Если кто-то придёт, мы даже не увидим. И не услышим. Здесь же стены… и эта тишина…

— Увидим и услышим, — твёрдо сказал Алексей. — Потому что будем внимательны. Первое дежурство — я и Ольга. Потом Борода с Сергеем. Потом Чиж с Олегом. Пётр и Барс под утро. Витя, Одуван, Гном — отдыхаете. Вопросы?

Вопросов не было. Все понимали, что спорить бесполезно, да и сил на споры не осталось. Люди начали устраиваться на ночлег, забираться в спальники, отворачиваться к стенам. Ночь лишь начинала раскидывать свои сети, а стены столовой уже казались смехотворно тонкими, бумажными, неспособными защитить ни от того, что таилось в окружающей темноте, ни от того, что начинало шевелиться в глубине их собственных душ, подогреваемое страхом и этой всепроникающей, чужеродной вибрацией.

Когда посиделки начали по естественным законам распадаться, и ребята, подавленные обстановкой базы, поползли по своим спальникам, Ольга мягко, но уверенно коснулась руки Алексея.

— Пройдёмся? — тихо спросила она. — Воздуха глотнуть. Он встретил её взгляд, увидел в нём не просьбу, а необходимость, и молча кивнул.

Они выскользнули через чёрный провал запасного выхода, оставив за спиной островок неестественного света и давящей тишины. Луна, почти полная, висела в разрыве облаков, заливая заброшенный плац жидким, мертвенно-серебристым светом. Он превращал руины в декорации к древней трагедии. Воздух был холодным, чистым, пахнущим хвоей и свободой, резко контрастируя с затхлостью старой столовой.

Они шли молча, плечо к плечу, их тени, длинные и чёрные, тянулись за ними по бетону. Прошли так метров сто, удаляясь от здания, пока Алексей не остановился возле огромного, покрытого ржавыми пятнами вентиляционного колодца. Он развернулся к ней, и в его глазах, отражавших лунный свет, читалась такая глубокая, измученная ответственностью тревога, что у Ольги сжалось сердце. Он молча обнял её, прижавшись щекой к её виску, к её волосам, пахнущим дымом и лесом.

— Спасибо, Оль, — сказал он просто.

— За что?

— За то, что ты есть. За то, что рядом. За то, что не даёшь мне сойти с ума от ответственности.

Она взяла его руку в свои — холодные после ночного воздуха, но живые, настоящие.

— Мы справимся, — сказала она. — Что бы там ни было. Вместе.

Они стояли так, две тёмные фигуры у входа в заброшенную столовую, вслушиваясь в ночь. А за их спинами спали люди, каждый со своим страхом, каждый со своей надеждой. И все эти страхи и надежды сплетались в единое целое, делая их не просто группой случайных людей, а чем-то большим — отрядом, семьёй, командой. Которая завтра шагнёт навстречу неизвестности. И шагнёт вместе.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.