Антон Гаврев Мир Куба

— Убери, — сказал Дюк.

Ланской вздрогнул. Не сильно. Как человек, которого поймали не за преступлением, а за рефлексом.

— Я не снимаю.

— Убери.

— Он выключен.

— Я не проверяю. Я говорю.

Ланской медленно опустил телефон. На этот раз в карман не сунул. Просто зажал в кулаке, экраном к ладони. Анастасия вдруг подумала, что даже сейчас он не до конца понимает, что именно делает. Для него телефон был не выбором, а продолжением руки. Как у Дюка — поднятая ладонь. Как у Руднева — взгляд, который не мог оторваться от ошибки над столом.

Неправильное расстояние стало плотнее.

Воздух не разошелся, не открылся красивым кругом и не дал краев, за которые можно было бы ухватиться взглядом. Просто середина комнаты начала вести себя так, будто за ней есть еще одна середина. Линии акустической панели потянулись внутрь и остались на месте одновременно. Белая труба под потолком продолжалась ровно, но ее продолжение уходило дальше, чем позволяла стена. Тень от стойки лампы легла в сторону, где не было пола.

Анастасия моргнула.

Когда она открыла глаза, там появился цвет.

Он не светился и не исходил наружу. Цвет лежал внутри складки, как синяк под кожей, который еще не проступил полностью, но уже изменил все вокруг. Черно-багровая толща, неровная, без поверхности. Если смотреть прямо, она казалась слишком близкой. Если смотреть чуть мимо — уходила дальше, чем могла уйти любая лаборатория.

Руднев прошептал:

— Получилось.

Дюк услышал.

Он не сказал ничего. Просто пошел к Рудневу.

Быстро. Не бегом, потому что в тесном помещении бег разрушает контроль. Два тяжелых шага, плечо чуть вперед, рука уже готова не хватать, а сдвигать. Руднев не сопротивлялся, когда Дюк схватил его за предплечье и потянул от стола. Сопротивление пришло только через секунду, когда тело Руднева уже двигалось, а взгляд все еще оставался там.

— Отпусти!

— Нет.

— Ты не имеешь права!

— Потом расскажешь.

На последнем слове голос Дюка натянулся, как ремень под весом, и скрипнул.

Дюк оттолкнул его к двери. Не грубо, но так, что Руднев оказался ближе к Анастасии и потерял равновесие. Анастасия поймала его за локоть. Ткань пиджака была сухая и дорогая, но локоть под ней оказался неожиданно костлявым. Руднев оперся на нее на мгновение и тут же выдернул руку, будто сама необходимость опоры была унижением.

— Вы не понимаете, — сказал он.

— Сейчас это ваш лучший аргумент, — сказала Анастасия.

Она произнесла это почти спокойно и сама удивилась. Спокойствие не было настоящим. Оно было узкой доской над провалом: пока говоришь ровно, можно пройти еще один шаг.

Дюк уже снова повернулся к столу.

— Дюк, — сказала она.

Он поднял ладонь, не оборачиваясь.

На этот раз жест был другим. Не «стойте». «Не мешайте».

Внутри черно-багровой складки что-то сместилось. Не фигура. Не лицо. Скорее отсутствие согласия. Анастасия вдруг поняла, что до этого все еще ждала, что оттуда появится что-то понятное: рука, тень, животное, человек, доказательство. Но внутри не было предмета. Там было место, где предметы могли не удерживаться.

Дюк подошел к краю стола и остановился. Не слишком близко. Так, чтобы между ним и складкой оставался край столешницы, прозрачная крышка с каменным кольцом, несколько кабелей и весь его опыт человека, который привык измерять опасность расстоянием.

— Что ты видишь? — спросил Руднев.

Вопрос вылетел раньше, чем он успел украсить его научностью.

Дюк не ответил.

— Дюк, что там?

— Тихо.

— Мне нужно знать.

— Тебе нужно выйти.

Руднев сделал шаг вперед. Анастасия удержала его за рукав. На этот раз он не выдернулся сразу. Возможно, не заметил.

Ланской стоял за ней, почти прижавшись плечом к дверному косяку. Телефон снова был у него в руке. Но теперь экран горел.

Анастасия увидела это боковым зрением: маленький прямоугольник света, направленный вниз, с красной точкой в углу интерфейса. Он снимал. Не высоко, не красиво, почти случайно. Ладонь дрожала так, что кадр должен был плавать. Но запись шла.

Она хотела сказать. Не успела.

Складка над столом дернулась внутрь.

Дернулось не пространство, а все, что привыкло считать себя пространством. Стол на мгновение стал длиннее. Крышка над каменным кольцом вытянулась, как отражение в мокром стекле. Дюк качнулся вперед и тут же перенес вес назад. Он не успел испугаться лицом. Его тело просто приняло новую информацию и попыталось поставить себя иначе.

Край столешницы поехал к нему.

Или Дюк к нему.

Разницы на секунду не было.

Он ухватился за металлическую стойку, на которой крепился датчик. Стойка выдержала. Потом согнулась не в месте крепления, а посередине, хотя так не должна была гнуться. Дюк выругался коротко, без адреса. Руднев рванулся к пульту, но Дюк успел повернуть голову.

— Не трогай!

— Я могу попробовать!

— Ты уже попробовал.

— Дюк, пусти меня к пульту!

— Назад.

Дюк ударил ладонью по столу. Не по прибору, не по пульту — просто по поверхности, чтобы остановить и Руднева, и себя, и весь идиотский разговор о том, что еще можно попробовать. Звук удара вышел глухим. Стол будто на секунду стал тяжелее.

Черно-багровая глубина ответила.

Из нее пришел другой звук. Не цепь. Низкий влажный вдох, слишком большой для любого живого существа и слишком человеческий, чтобы быть просто воздухом. Лампы продолжали гореть. На мониторе, который был выключен, на секунду появилось отражение не комнаты, а вертикального темного ребра, уходящего вверх. Анастасия увидела его и тут же потеряла. Может быть, этого не было. Может быть, экран просто поймал стойку под неправильным углом.

Но Ланской тоже увидел. Его телефон поднялся сам собой на несколько сантиметров.

Дюк больше не смотрел на Руднева. Он смотрел в складку, и в его лице впервые появилось не напряжение, а расчет без подходящих чисел. Он привык понимать, как ломают дверь, как падает человек, откуда приходит удар, чем пахнет пожар до сигнала тревоги. Здесь не было направления удара. Опасность не приближалась. Она меняла условие, при котором можно было стоять.

— Назад, — сказал он.

Анастасия отступила, потянув Руднева за собой.

Руднев пошел на полшага и остановился.

— Камера, — сказал он.

Анастасия не поняла.

— Что?

— Камера. Максим, вы снимаете?

Ланской побледнел.

— Нет.

Это была ложь, произнесенная слишком поздно.

Руднев повернулся к нему не весь, только лицом, и в этом повороте было больше злости, чем страха. У него наконец нашелся понятный враг. Человек с телефоном. Нарушение запрета. Свидетель, которого можно обвинить, если все пойдет не туда.

— Выключите.

— Виктор Сергеевич…

— Выключите сейчас же!

Дюк сделал шаг назад, не сводя взгляда со складки. Даже когда Руднев заговорил о камере, Дюк не повернул головы.

— С камерой потом разберемся.

— Нет, не потом! — Руднев сорвался на голос, и лаборатория сразу стала меньше. — Он не имеет права фиксировать незавершенную процедуру!

— Процедура закончилась, когда оно включилось само, — сказала Анастасия.

Руднев посмотрел на нее так, будто она ударила его при свидетелях.

И в эту секунду Дюк оказался не там, где стоял мгновение назад.

Не полностью. Сначала просто место, где он стоял, оказалось ближе к складке. Анастасия увидела не движение, а результат движения, которого не было. Дюк стоял у стола, держась за согнутую стойку. Потом его плечо оказалось внутри черно-багровой глубины на толщину ладони. Куртка сохранила свою форму, но уже не обводила тело правильно.

Дюк дернулся назад.

На этот раз страх появился у всех одновременно, но не криком. Ланской резко вдохнул. Руднев замолчал. Анастасия шагнула вперед раньше, чем успела решить.

— Дюк!

Он обернулся на ее голос. Не всем лицом — половиной, как в прошлый раз у лабораторного стола, когда еще можно было думать, что все ограничится предупреждениями. Глаза у него были ясные и злые. Не на нее. На ситуацию.

— Стоять! — сказал он.

Это было последнее слово, которое он произнес в комнате.

Это был не героический жест и не прощание, а приказ человека, которому больше нечем было удержать людей за спиной.

Складка потянула его. Его собственный вес будто выбрал другое направление. Пол под ним оставался горизонтальным, резиновым, чистым. Но тело Дюка начало падать туда, где пола не было. Он ударил ботинком по ножке стола, пытаясь найти опору, снес пластиковый зажим, тот отлетел и щелкнул по полу маленьким нелепым звуком. Анастасия бросилась к нему.

Пальцы успели схватить рукав куртки.

Ткань была грубая, теплая, настоящая. Это оказалось самым страшным. Не пелена, не звук, не невозможная глубина, а простая уверенность пальцев: она держит человека. Здесь. В комнате. За рукав, который пахнет мокрой улицей, металлом лифта и чем-то тяжелым, рабочим.

Дюк дернулся.

— Не!..

Слово не закончилось. Может быть, он хотел приказать не держать. Может быть, не подходить. Может быть, не отпускать. Анастасия никогда не узнает.

Руднев тоже схватил его — не за тело, за ремень. Поздно, неловко, с отвращением к собственной неловкости. На одну секунду они втроем стали цепью: Анастасия держала рукав, Руднев ремень, Дюк — согнутую стойку. Ланской стоял у двери с телефоном, поднятым уже открыто, и его лицо за экраном было белым, как у человека, который снимает аварию и понимает, что камера не спасает, но рука не опускается.

Складка углубилась.

Анастасия увидела за Дюком не пространство, а кусок другого порядка. Камень. Вертикальный, мокрый, слишком близкий. Тонкую багровую полоску где-то в глубине. Что-то похожее на цепь, уходящую вверх под невозможным углом. И еще — серое вытянутое движение, слишком плавное для падающей тени. Оно не приблизилось. Просто было там.

Потом рукав пошел из ее пальцев.

Она сжала сильнее. Ногти больно вошли в ладонь через ткань. Руднев вскрикнул — не громко, почти сдавленно. Ремень, за который он держался, лопнул или выскользнул. Дюк ударился плечом о край стола, прозрачная крышка над каменным кольцом треснула тонкой белой линией. Кольцо под ней не сдвинулось.

Дюк исчез не сразу.

Сначала ушло плечо. Потом половина груди. Потом лицо стало плоским, как отражение на согнутом металле. Он не кричал. В этом не было мужества; просто воздух уже не принадлежал ему. Анастасия держала рукав до последнего, пока ткань вдруг не выскользнула из пальцев, продолжая затягиваться маленьким островком в пучину.

Потом не осталось и этого.

Но складка не закрылась.

Она висела над столом, уже не такой глубокой, но все еще открытой. Черно-багровая толща стала тоньше, будто кто-то прикрыл ее изнутри, оставив узкий просвет. Звук цепи ушел дальше, но не оборвался. Он тянулся где-то в глубине, слабый, неровный, как дыхание за стеной.

Некоторое время никто не двигался.

Анастасия стояла у стола, наклонившись вперед, с пустой рукой. Пальцы продолжали держать форму захвата. Большой палец болел у основания. На ладони осталась красная полоса от собственной силы. Она смотрела в складку и никак не могла заставить пальцы разжаться.

Руднев стоял рядом на коленях.

Он, видимо, упал, когда ремень выскользнул из его рук. Очки слетели и лежали возле ножки стола. Без очков лицо у него стало слишком открытым, почти голым. Он смотрел не на место исчезновения Дюка, а на свои руки. На ладонях остались темные ворсинки от ремня и тонкая ссадина у основания пальца.

Ланской опустил телефон первым.

Не выключил. Просто опустил. Экран продолжал смотреть в пол. Красная точка записи мигала внизу, перевернутая, маленькая, упрямая.

— Верните его, — сказал он.

Голос у него был чужой. Не блогерский, не быстрый, не готовый к монтажу. Просто голос человека, у которого наконец отобрали зрителя внутри.

Руднев медленно поднял голову.

— Что?

— Верните его.

Ланской посмотрел на складку над столом. Она еще была там. Узкая, неровная, с темной багровой толщей внутри.

— Она же открыта, — сказал он. — Он только что был здесь. Сделайте что-нибудь.

Руднев нашел очки на полу, взял их, но не надел. Протер стекло пальцем, хотя оно не было грязным.

— Нужно восстановить параметры, — сказал он. — Нужно понять, на каком уровне произошло расхождение. Он стоял слишком близко к области. Дюк сам…

— Не продолжайте, — сказала Анастасия.

Он посмотрел на нее.

— Что?

— Не говорите сейчас, что он сам.

Руднев поднялся с пола. Медленно, неловко, но уже собирая себя обратно. Позвонки возвращались на место один за другим. Голос еще дрожал, но в нем появлялись знакомые крепления.

— Анастасия, вы не понимаете протокол. Вмешательство Дюка Андреевича изменило условия. Если бы он не вошел в зону…

— Зону чего?

Руднев сжал очки в руке.

— Зону проявления.

— Вы только что придумали это название?

Он не ответил.

Ланской шагнул к столу.

— Он там.

Руднев резко повернулся к нему.

— Не подходите.

— Вы слышите? — Ланской показал на складку. Телефон в его руке дернулся вместе с пальцами. — Она еще открыта. Может, он там рядом.

— Отойдите от стола.

— Так верните.

Руднев посмотрел в складку.

И это было первое настоящее действие после исчезновения Дюка: не слово, не термин, не движение к пульту, а взгляд человека, который на секунду понял, чего от него требуют. Не доказать. Не объяснить. Не зафиксировать. Войти туда самому хотя бы настолько, насколько вошел Дюк. Протянуть руку в место, которое открылось при нем и взяло другого.

Черно-багровый просвет дрогнул.

Анастасия увидела, как Руднев сделал почти незаметное движение назад. Даже не шаг. Вес ушел на пятку. Тело решило раньше, чем лицо успело сохранить достоинство.

Складка стала уже.

— Виктор Сергеевич, — сказала она.

Он не ответил. Смотрел в просвет и держал очки в руке так крепко, что дужка чуть выгнулась.

— Делайте что-нибудь, — сказал Ланской.

Руднев поднял руку к пульту, но не дотронулся. Пальцы зависли над клавиатурой. Вся его прежняя точность, все аккуратные паузы, все слова про метод и дисциплину желания собрались в этом маленьком расстоянии между пальцами и кнопками.

Складка сжалась еще сильнее.

Звук цепи стал тонким, почти неслышным.

— Я должен понимать, что делаю, — произнес Руднев.

— Тогда понимайте быстрее, — сказала Анастасия. — Он еще там.

Он резко посмотрел на нее. Взгляд был злой, почти испуганный. Не на ее слова — на то, что они отняли у него последнюю аккуратную паузу.

Ланской сделал еще полшага.

— Он живой?

— Отойдите! — сорвался Руднев.

Голос ударил по лаборатории так резко, что Анастасия вздрогнула. Ланской остановился. В этот же момент черно-багровый просвет дернулся внутрь, будто кто-то с той стороны потянул за край.

Рука Руднева тряслась над пультом. Пальцы на мгновение поднялись выше, дальше от клавиш.

Складка захлопнулась.

Не красиво и не мгновенно. Сначала багровая толща истончилась до грязной линии, потом линия стала серой ошибкой в воздухе, потом обычная лабораторная перспектива вернулась на место: стол, стена, акустическая панель, белая труба под потолком. Звук цепи оборвался последним, с коротким металлическим всхлипом, от которого у Анастасии свело зубы.

Тишина упала не сразу. Она как будто несколько секунд собиралась с краев комнаты.

Руднев стоял у стола с поднятой рукой. Пальцы все еще не касались пульта.

Анастасия смотрела на это расстояние.

На пустоту между его рукой и клавишами.

Ланской тоже смотрел. Потом медленно поднял телефон и посмотрел на экран. Не на запись — на сам факт, что она существует. Нажал кнопку. Экран погас. В темном стекле отразилась лаборатория без Дюка.

— Вы дали ей закрыться, — сказал он.

Руднев повернулся к нему слишком быстро.

— Что?

— Она была открыта.

— Вы мешали.

Слова вышли сразу, как воздух из прокола. В них еще не было стройной версии, только первый голый импульс.

— Что?

— Вы мешали мне работать. Вы ходили по лаборатории с камерой, отвлекали, лезли к столу, нарушали процедуру.

Ланской моргнул.

— Я стоял у двери.

— Вы снимали.

— Дюк исчез не из-за камеры.

— Вы не знаете, из-за чего он исчез! — Руднев наконец надел очки, и стекла сразу вернули его лицу прежнюю рамку. — Никто из вас не знает. А вы, вместо того чтобы соблюдать инструкции, превратили критический момент в съемку.

— Инструкций не было, — сказала Анастасия.

Руднев повернулся к ней.

— Потому что это не должно было произойти.

— Но произошло.

— И именно поэтому сейчас нельзя паниковать.

Он сказал это уже другим голосом. Не спокойным, а собирающим вокруг себя остатки порядка. Лаборатория снова начала получать названия: критический момент, процедура, параметры, паника. Слова ложились поверх пустого места, как сухие листы поверх пятна.

— Я верну его, — сказал Руднев.

Ланской смотрел на него.

— Как?

— Нужно восстановить конфигурацию. Найти точку расхождения. Зафиксировать данные, пока они не потеряны.

— Оно закрылось.

— Значит, можно открыть снова.

— Вы даже сейчас говорите не о нем, — сказала Анастасия.

Руднев побледнел и резко снял очки.

— Не смейте.

— Вы говорите о конфигурации.

— Потому что только через нее можно его вернуть!

Голос сорвался на последнем слове. На секунду в нем действительно прозвучал Дюк — не как человек, а как тяжелый аргумент, которым Руднев пытался закрыться от них обоих.

Он сделал шаг к Ланскому и указал на его карман.

— Запись удалите.

— Нет.

— Максим, подумайте головой. Вам никто не поверит. Никто. На записи будет непонятное искажение, технический сбой, человек, который подошел слишком близко к экспериментальному оборудованию, и вы с телефоном в руке. Вы правда хотите объяснять полиции, почему снимали, когда нужно было помогать?

Ланской не ответил.

Руднев повернулся к Анастасии.

— А вы? Что вы скажете? Что видели портал, трещину в реальности? Что охранника затянуло в другое место? Что я должен был прыгнуть следом? Вы понимаете, как это будет звучать?

Анастасия молчала.

— Все, кто сейчас выйдет отсюда с красивой правдой, — продолжил Руднев, — станут соучастниками несчастного случая, который не смогут объяснить. И тогда Дюка Андреевича уже точно не вернут. Потому что лабораторию закроют, оборудование изымут, запись объявят монтажом, а нас троих разнесут по разным кабинетам, где каждый начнет спасать себя.

Он вдохнул.

— Поэтому никто не выходит с этим наружу, пока я не восстановлю последовательность.

Анастасия посмотрела на место над столом.

Там уже ничего не было.

И именно это ничего теперь занимало место. Воздух снова стал воздухом. Перспектива исправилась. Стена была стеной, панель — панелью, труба — трубой. Но комната не вернулась. Она только приняла прежний вид, как человек после удара принимает нормальное выражение лица и от этого кажется еще более избитым.

Анастасия посмотрела на стол. Прозрачная крышка над каменным кольцом треснула от края к середине. Тонкая белая линия прошла почти точно по окружности отверстия и остановилась там, где камень внутри казался темнее. Само кольцо лежало неподвижно. Черная подкладка под ним чуть смялась. Кабели вокруг сохранили аккуратные изгибы. Один пластиковый зажим валялся на полу возле ее ботинка.

Она подняла его машинально.

Маленькая вещь. Белый пластик. На боку номер маркером. То, за что пальцы могли ухватиться без риска потерять форму мира.

— Надо вызвать помощь, — сказала она.

Руднев резко повернулся.

— Какую?

Вопрос был слишком быстрым.

— Полицию. Скорую. Службу безопасности. Кого угодно.

— И что вы скажете?

— Правду.

Руднев почти улыбнулся. Улыбка не получилась, только дернулся угол рта.

— Какую именно?

Анастасия посмотрела на него. Он уже возвращался. Не весь, не сразу, но возвращался туда, где слова можно ставить между собой и событием. Она видела, как он ищет формулировку, которая не будет полной ложью. Несчастный случай. Сбой оборудования. Самовольное проникновение в зону испытаний. Исчезновение без следов. Паническая реакция свидетелей. Психологический шок.

Ланской убрал телефон в карман. На этот раз застегнул молнию.

— На записи все есть, — сказал он.

Руднев посмотрел на карман.

— На записи нет ничего, что можно предъявить без контекста.

— Там человек исчез.

— Скажут, что на записи человек дергается в каком-то цифровом эффекте. Видео можно сгенерировать за пять минут. Ваше видео уничтожит расследование раньше, чем поможет ему.

Ланской моргнул. Аргумент попал. Не потому, что был честным. Потому что был похож на разумный.

— Тогда что делать? — спросил он.

Руднев вдохнул.

Вот сейчас, подумала Анастасия. Сейчас он должен сказать: закрываем доступ, вызываем людей, фиксируем все как есть, никого не отпускаем, не трогаем предметы. Простая взрослая последовательность действий. Не героическая. Не красивая. Достаточная, чтобы удержать хоть какой-то порядок после невозможного.

Руднев сказал:

— Нужно сначала сохранить данные.

Анастасия почувствовала, как внутри что-то холодно опустилось.

— Виктор Сергеевич.

— Если мы сейчас пустим сюда посторонних, они отключат все, изымут оборудование, нарушат положение объекта, уничтожат возможность понять, куда он…

Он не договорил. Слово «куда» оказалось слишком большим.

— Вы хотите продолжить? — спросила она.

— Я хочу вернуть Дюка Андреевича.

— Нет, — сказала она. — Сейчас вы хотите сохранить момент, в котором были правы.

Руднев побледнел.

На секунду в нем снова мелькнул тот человек с кафедры: очки, стакан воды, гладкий ответ, зал, который можно удержать паузой. Но кафедры не было. Воды не было. Зал исчез. Остались Анастасия, Ланской и пустое место возле стола.

— Вы не имеете права говорить со мной так, — произнес он.

— И это тоже не ответ.

Ланской смотрел то на нее, то на Руднева. В обычной ситуации он бы уже понял, где поворот сцены, где конфликт, кто сейчас даст сильную фразу. Сейчас он не успевал. Слишком многое было без монтажа.

Руднев надел очки.

Это простое движение изменило его лицо сильнее, чем все сказанное. Он снова получил стекло между собой и комнатой.

— Никто не выходит, — сказал он.

— Нет, — сказала Анастасия.

— Нам всем нужно успокоиться.

— Нет.

Руднев посмотрел на дверь. Потом на Ланского.

— Максим, вы понимаете, что если сейчас запись попадет куда-либо, вас первыми обвинят в фальсификации, вмешательстве, незаконной съемке, распространении материалов эксперимента…

— Эксперимента? — спросил Ланской.

Руднев замолчал.

Слово само сдало его. Еще час назад он поправлял Дюка: демонстрация, не эксперимент. Теперь «эксперимент» вернулся, потому что ответственность требовала более серьезного названия, а вина — более надежного укрытия.

Анастасия положила пластиковый зажим на край стола. Очень осторожно. Как будто громкий звук мог вернуть цепь.

— Дюк сказал, что до утра никто не войдет, кроме него, — произнесла она. — Карта у вас есть?

Руднев не ответил.

— Виктор Сергеевич.

— Нет.

— У кого есть доступ?

— У службы.

— Вы только что обошли блокировку и ручной журнал. Дюк это сказал. Кто еще может открыть?

Руднев смотрел на нее, и впервые за вечер она увидела не интеллектуальную защиту, не раздражение, не тщеславие. Простую, почти детскую злость на человека, который задает вопрос, потому что ответ действительно важен.

— Я могу открыть, — сказал он.

— Тогда открывайте дверь и идем наверх.

— Сначала данные.

Ланской тихо сказал:

— Он не будет его возвращать.

Руднев резко повернулся.

— Замолчите.

— Не будет, — повторил Ланской, уже не ему, а Анастасии. — Он будет доказывать, что это можно вернуть.

Руднев сделал к нему шаг. Ланской отступил к двери, но не поднял руки, не улыбнулся, не спрятался за шутку. В нем тоже что-то треснуло, и за привычной легкостью показалась неприятная пустота, еще не опасная, просто открытая.

— Вы вообще понимаете, что сейчас произошло? — сказал Руднев.

— Нет, — ответил Ланской. — Поэтому и не вру, что понимаю.

Руднев остановился.

В комнате стало слышно дыхание. Анастасия поняла, что самое громкое — ее собственное. Не потому, что она дышала часто; наоборот, слишком медленно, с усилием, будто каждое движение грудной клетки нужно было делать вручную.

Над столом ничего не было.

Пустота стала ровной, почти аккуратной. От этого легче не стало. Там, где только что был край, теперь не осталось даже ошибки, за которую можно было бы зацепиться взглядом.