Антон Гаврев Мир Куба

Здесь не было ничего похожего на тайный кабинет. Никаких тяжелых штор, свечей, черных шкафов с латунными ручками, старых книг в пыли. Белые столы на металлических ножках. Кабель-каналы вдоль стен. Мониторы, закрытые серыми чехлами. Акустические панели, похожие на соты. Шкафы с прозрачными дверцами. Пластиковые контейнеры с маркировкой. На стене — план эвакуации, рядом инструкция по пожарной безопасности, написанная тем сухим языком, который одинаково подходит и для чайника в офисе, и для места, где человек решает потрогать невозможное.

И все же помещение не выглядело нормальным.

На центральном столе стояли стеклянные боксы. В них лежали старые предметы: каменные кольца с неровными внутренними краями, пластина с едва видимой насечкой, темный обломок, похожий то ли на кусок обожженной кости, то ли на минерал, который слишком долго держали в земле. Под каждым — белая карточка: номер, дата поступления, место находки, состав материала, степень сохранности. Подписи делали вещи безопаснее только на расстоянии. Когда Анастасия подошла ближе, безопасность исчезла. Карточки не объясняли, зачем это лежит рядом с усилителями, датчиками и экраном частотного анализа.

Ланской остановился у порога.

— Вот это уже сильнее холла, — сказал он.

Руднев не обернулся.

— Телефон.

— Он убран.

— Выключен?

Ланской помедлил ровно столько, чтобы это стало ответом.

— Сейчас.

Он достал телефон, показал экран, нажал кнопку. Экран погас. В темном стекле на секунду отразились лампы лаборатории и его лицо — слишком спокойное для человека, которого попросили убрать главный орган чувств. Он сунул телефон во внутренний карман куртки. Карман не застегнул.

Руднев заметил. Ничего не сказал.

Анастасия вошла глубже. Под подошвами пол был не каменный, как в коридоре, а плотный резиновый, чуть пружинящий. Это меняло звук шагов. В обычной комнате шаг сообщает: я здесь. В этой шаг поглощался почти сразу, будто помещение заранее не хотело лишнего свидетельства о присутствии людей.

— Вы здесь работаете один? — спросила она.

— Нет.

Руднев снял папку со стола и положил ее на край боковой тумбы. Потом открыл шкаф с маркированными ящиками, проверил что-то внутри, закрыл.

— Но сегодня — без группы.

— Почему?

— Потому что группа требует протокола, а протокол требует предварительной заявки.

— А предварительная заявка требует объяснить, что именно вы собираетесь делать.

Он посмотрел на нее через плечо.

— Не всегда.

— Но сегодня — да.

Руднев задержал взгляд. Не раздраженно. Скорее как человек, который слышит слабый сбой в хорошо знакомом приборе и пока не знает, чинить его или отключить.

— Сегодня я собираюсь показать вам процедуру на минимальных параметрах. Демонстрацию.

— После лекции.

— После удачной лекции, — сказал Ланской.

Руднев повернулся к нему.

— Максим.

— Я молчу.

— Нет.

— Хорошо. Я уменьшаюсь в значении.

— Попробуйте.

Ланской поднял руки на уровне груди, будто физически сдавал пространство, и отошел к стене. Но глаза у него остались живыми. Он уже выбирал, где бы стоял кадр, если бы ему разрешили снимать: от входа — слишком плоско; от шкафа — хорошо виден Руднев; от стола — можно поймать предметы; из угла — глубина, провода, лицо Анастасии, если повернуть чуть вправо.

Анастасия видела, как он не снимает. Это было почти так же заметно, как съемка.

Руднев снял чехлы с двух мониторов. Один показал серое окно программы с графиками и числовыми полями. Второй — изображение с камеры над столом: центральная поверхность, стеклянные боксы, край акустического излучателя, его собственные руки, слишком белые под верхним светом. На экране лаборатория выглядела чище, проще и бессовестнее. Камера не чувствовала несовместимости. Для нее древний предмет и кабель были просто объектами разной формы.

— Вы говорили на лекции о формах, — сказала Анастасия. — А здесь работаете со звуком?

— Со звуком, ритмом, зрительным паттерном и состоянием наблюдателя.

— Наблюдателя или участника?

— Хороший вопрос.

— Не ответ.

Руднев чуть улыбнулся, но улыбка была рабочей, не живой.

— Сначала наблюдатель. Потом, если процедура достигает определенного порога, различие становится менее удобным.

— Опасная фраза.

— Научная.

— Это не всегда разные вещи.

Ланской у стены тихо хмыкнул. Не из желания поддержать ее, а потому что фраза легла удобно. Руднев не дал ему войти в разговор. Он открыл один из стеклянных боксов, достал тонкие перчатки, надел их медленно, палец за пальцем. Потом снял верхнюю крышку с контейнера, где лежало каменное кольцо с неровным отверстием.

Предмет был меньше, чем казался на слайде. От этого он стал неприятнее. На экране лекции он был частью гипотезы, архивной фотографией, иллюстрацией к словам. Здесь он помещался на ладони. Серый, шероховатый, с мелкими темными точками в углублениях. По внешнему краю шла насечка: не орнамент в обычном смысле, скорее повторение мелкого повреждения, которое слишком много раз сделали намеренно.

Руднев положил кольцо на мягкую черную подкладку в центре стола.

— Это оригинал? — спросил Ланской.

— Нет. Оригинал в фондах.

— Реплика?

— Функциональная реконструкция.

— То есть реплика с амбициями.

Руднев поправил положение кольца пинцетом.

— То есть объект, параметры которого воспроизведены по доступным данным.

— Звучит почти так же.

— Только если не слушать.

Анастасия подошла ближе. Кольцо лежало под камерой, ровно, как мишень. Внутреннее отверстие было не круглым. Оно чуть вытягивалось в одну сторону, и глаз постоянно пытался исправить его до правильной формы. Не получалось. В этом было что-то похожее на неточную фразу, которую хочется поправить за другого человека.

— Его использовали в ритуалах? — спросила она.

— Мы не знаем, — сказал Руднев.

Он сказал это быстро. Слишком быстро для человека, который любил оговорки.

Анастасия посмотрела на него.

— Но предполагаете.

— Предполагаем, что подобные объекты могли участвовать в процедурах сенсорной синхронизации. Звук, жест, повтор, свет, дыхание группы. Не магия. Не вера как объяснение. Скорее способ привести участников к общему состоянию.

— К какому?

Руднев нажал несколько клавиш. На мониторе побежали линии.

— К состоянию, в котором внешняя форма начинает восприниматься как носитель внутреннего давления.

— Вы опять говорите красиво.

— Я говорю точно.

— Тогда проще.

Он посмотрел на нее. Пауза вышла длиннее, чем требовалось.

— Человеку показывают форму, дают ритм, звук и ожидание. Через некоторое время он начинает чувствовать, что форма не изображает угрозу, а содержит ее.

— А если человек заранее знает, чего от него ждут?

— Поэтому нужны контрольные группы.

— Здесь их нет.

— Здесь нет исследования. Здесь демонстрация.

Ланской поднял палец, но не успел вставить слово. За дверью раздался короткий стук — не костяшками, а чем-то тяжелым, скорее кольцом ключей или суставом человека, который привык проверять дверь не на вежливость, а на прочность.

Руднев не удивился.

— Войдите.

Дверь открылась, и в лабораторию вошел мужчина в темной служебной куртке без лишних знаков. Крупный, но не расплывшийся. Он занимал проем не плечами даже, а способом стоять: будто дверь была временной уступкой, а не границей. Волосы короткие, лицо широкое, с плотной нижней челюстью. Нос, когда-то, возможно, сломанный. Взгляд не тяжелый нарочно, а просто не привыкший отступать первым. На поясе — связка ключей, пластиковая карта, фонарь, складной мультитул. Никакой демонстрации силы. Только предметы, которые должны быть под рукой, если что-то перестанет вести себя как положено.

Он посмотрел сначала на Руднева, потом на Ланского, потом на Анастасию. На ней взгляд не задержался дольше, чем надо, и этим отличался от большинства взглядов, которые приходилось замечать. Не оценил. Не примерил. Просто внес в карту помещения.

— Сергеич, — сказал он. — У нас опять грузовой лифт заедает. Если ты своих гостей через него гонял, мог бы предупредить.

Голос был низкий, не грубый, но не предназначенный для мягких комнат.

— Он доехал, — сказал Руднев.

— Он всегда доезжает. Вопрос — с какой верой в жизнь.

Ланской оживился.

— Вы местный специалист по вере в жизнь?

Мужчина повернул к нему голову. Медленно. Не угрожающе. Просто теперь Ланской оказался в центре его внимания, и стало заметно, что это место не всем подходит.

— Я местный специалист по тому, чтобы люди не совали руки туда, где их отрежет, — сказал он.

Ланской чуть улыбнулся, но улыбка вышла меньше обычной.

— Максим Ланской.

— Я знаю.

— Хорошо или плохо?

— Просто знаю.

Мужчина снял с пояса карту, приложил ее к считывателю у внутренней двери лаборатории. Замок щелкнул, хотя дверь никто не собирался открывать. Он проверил индикатор, нахмурился.

— Сергеич, ты опять обошел блокировку?

— Я перевел систему в ручной режим.

— Это называется обошел блокировку.

— Это называется временный доступ к оборудованию без удаленного журнала.

— Ага. То есть провел людей мимо журнала и сделал так, чтобы потом это выглядело умнее.

Руднев не ответил сразу. Перчатки на его руках слегка блеснули под лампами. Он снял их, положил рядом с боксом, словно разговор с охранником требовал другой степени телесного присутствия.

— Дюк Андреич, у нас демонстрация.

Теперь имя стало на место. Дюк. Анастасия услышала в нем странную тяжесть: не прозвище и не украшение, а что-то данное человеку заранее, к чему тело потом вынуждено было дорасти.

— Я вижу, — сказал Дюк. — Поэтому и спрашиваю.

— О чем?

— Кто отвечает, если кто-то полезет носом в стол.

Ланской на всякий случай убрал руки в карманы.

Дюк заметил. Глаза на секунду стали суше.

— Не в карманы. Из карманов всякая ерунда достается быстрее.

Ланской вынул руки.

— Я понял.

— Не похоже.

Анастасия наблюдала за ними обоими. Ланской впервые за вечер потерял удобный темп. Дюк не вступал в игру, и поэтому привычные маленькие крючки не цеплялись. С ним нельзя было обмениваться репликами, как рапирами. Он не фехтовал. Он просто стоял, и пространство возле него становилось уже.

До Анастасии дошел запах плотного мужского быта — такой однажды накрыл ее на улице, когда мимо прошла рота молодых курсантов: выстиранная, но уже нагретая ткань, кожаные ремни, металлические пряжки, гуталин, чужое плечо слишком близко. Запах не был неприятным. Он просто занимал дополнительное место, как будто этот воздух уже был занят Дюком.

Руднев подошел к нему ближе.

— Мне нужно двадцать минут на малом акустическом контуре.

— Поздно.

— Я знаю.

— После двадцати двух лабораторный блок закрывается.

— Мы успеем.

— Ты всегда успеваешь как раз до того места, где потом надо вызывать меня.

Руднев слегка выдохнул. Не вздохнул — именно выдохнул, сдержав движение раньше, чем оно стало эмоцией.

— Дюк, это демонстрация на минимальной мощности.

— Для кого?

— Для коллег.

Дюк посмотрел на Ланского. Потом на Анастасию.

— Коллеги разные бывают.

— Не начинай.

— Я еще не начинал.

Они стояли друг напротив друга слишком привычно. Не друзья, не равные, не начальник и подчиненный в чистом виде. Между ними была усталость людей, которые уже много раз проходили один и тот же коридор: Руднев делал что-то за пределом разрешенного; Дюк приходил, чтобы это не стало пожаром, протоколом или трупом. И каждый считал свою роль единственной взрослой.

Анастасия поймала себя на слове «труп» и внутренне отодвинула его. Рано. Нечестно. В помещении было слишком много приборов и слишком мало причин для таких слов.

— Я могу выйти, — сказала она.

Руднев посмотрел на нее резко.

— Не нужно.

Дюк тоже посмотрел, но иначе.

— Можете, — сказал он. — Дверь пока открывается.

Руднев сжал пальцы на краю стола.

— Дюк Андреевич.

— Что?

— Не пугай гостей.

— Я не пугаю. Я объясняю устройство двери.

Анастасия неожиданно для себя почти улыбнулась. Не потому, что было смешно. Потому что его фраза разрезала лабораторную гладкость простым предметом: дверь открывается или нет. Иногда этого было достаточно, чтобы человек вспомнил, где стоит.

Руднев заметил ее реакцию. Что-то в его лице стало холоднее.

— Вам необязательно оставаться, — сказал он ей уже ровнее. — Но вы сами хотели увидеть, как выглядит процедура до того, как она становится словами.

— Хотела, — сказала Анастасия.

Дюк перевел взгляд на нее. В этот раз задержался чуть дольше. Не оценивая, а проверяя, сказала ли она это сама.

— Тогда не подходите к центральному столу без команды, — произнес он. — Не трогайте кабели. Если станет плохо — говорите сразу. Если Сергеич скажет «еще минуту», не слушайте. Говорите мне.

Руднев резко повернул голову.

— Ты здесь не руководитель эксперимента.

— А эксперимента здесь нет. Ты сам сказал: демонстрация.

Ланской тихо сказал:

— Мне нравится этот человек.

— Мне все равно, — сказал Дюк.

И в этом не было грубости. Он действительно сообщил ненужность чужой симпатии как факт.

Руднев вернулся к пульту. Движения его стали чуть быстрее. Не суетливее, но плотнее, как будто присутствие Дюка заставило его доказывать не только гостям, но и помещению, что оно принадлежит ему. Он включил малый акустический контур. В углах лаборатории загорелись маленькие синие индикаторы. На экране появилась схема комнаты: стол, четыре излучателя, камера, датчики давления, линия контрольного микрофона.

— Процедура короткая, — сказал Руднев. — Я не буду давать полный режим. Только базовую последовательность. Реконструированный объект помещается в центр. Звук подается не как музыка и не как частота в чистом виде, а как повторяющийся ритмический рисунок, построенный на соотношениях насечки. Свет — минимальный. Визуальный контур — через проекцию на внутреннюю поверхность кольца.

— На внутреннюю поверхность чего? — спросил Ланской.

— Отверстия.

— То есть вы светите внутрь дырки.

Дюк посмотрел на него.

— Лучше молчать.

— Согласен, формулировка неудачная.

Анастасия подошла к боковой отметке на полу. Черная линия ограничивала зону вокруг центрального стола. Она не была похожа на запрет. Скорее на вежливую просьбу помещения не путать себя с обычной комнатой. Дюк стал чуть ближе к двери, но так, чтобы видеть стол, Руднева и гостей одновременно. Он не смотрел на предметы с интересом. Для него важнее были руки людей. Рука Руднева на пульте. Рука Ланского возле куртки. Ее собственная рука, которая снова потянулась к кулону и остановилась на полпути.

Она опустила пальцы.

Руднев это заметил. Или ей показалось.

— Вы можете воспринимать это как психологический тест, — сказал он. — Никакой внушенной реакции от вас не требуется. Более того, любая сильная реакция будет означать, что параметры завышены.

— Удобно, — сказала Анастасия.

— Что именно?

— Если ничего не происходит — параметры малые. Если происходит — реакция наблюдателя.

Руднев не сразу нашел ответ. Дюк посмотрел на него с выражением человека, которому эта мысль давно была понятна без слов.

— Именно поэтому здесь есть приборы, — сказал Руднев наконец.

— Приборы тоже показывают только то, что вы решили измерять.

— А вы видите только то, что привыкли подозревать.

Ответ вышел быстрее, чем его обычные фразы. В нем был скол. Небольшой, но видимый. Анастасия почувствовала странное удовлетворение и тут же ей стало неприятно от этого удовлетворения. Она не пришла сюда побеждать в разговоре. По крайней мере, так она хотела думать.

Ланской медленно поднял руку, как школьник на занятии, где уже началось что-то интересное.

— Можно вопрос до того, как мы все станем данными?

— Нет, — сказал Дюк.

— Я не у вас спрашивал.

— А надо было.

Руднев закрыл окно настроек и открыл другое. На экране побежали колонки цифр.

— Спрашивайте.

— Что будет считаться успехом?

Вопрос повис спокойно. Слишком спокойно. Анастасия повернулась к Ланскому. Он смотрел на Руднева без улыбки. Иногда за привычкой вытаскивать заголовок у него все-таки появлялась точность. Или это тоже была часть привычки.

Руднев стоял у пульта. Свет монитора ложился ему на лицо снизу, делая его старше.

— Стабильная корреляция между звуковым рисунком, реакцией среды и состоянием наблюдателя.

— Это ответ для заявки на грант, — сказал Ланской. — А для себя?

Дюк чуть двинул головой в сторону Ланского. Не предупреждая — признавая, что вопрос попал.

Руднев посмотрел на каменное кольцо в центре стола. На мониторе оно было черным овалом внутри серой рамки.

— Для себя, — сказал он медленно, — я хотел бы увидеть, что древние формы не были суеверным мусором.

— А если точнее? — спросила Анастасия.

Руднев поднял глаза.

— Что человек веками повторял не пустой жест.

— А если еще точнее?

В лаборатории стало тихо. Не совсем — вентиляция работала, где-то гудел блок питания, монитор тихо потрескивал пластиком от нагрева. Но человеческая часть звука ушла.

Руднев положил ладонь на край пульта.

— Что за повторением стоит реальность, — сказал он.

Это была первая фраза за вечер, в которой он не закрылся полностью. Она прозвучала не как доказательство для них, а как то, что он давно повторял без свидетелей, только другими словами.

Анастасия не стала продолжать. Вопросы дальше стали бы не точнее, а грубее.

Дюк отвел взгляд первым. Ему, кажется, не нравились разговоры, в которых человек сам подводит себя к краю и просит остальных заметить, как ровно он стоит.

— Запускай уже, Сергеич, — сказал он. — Пока система не передумала.

Руднев нажал клавишу.

Сначала ничего не произошло.

Это «ничего» было почти неловким. В комнате с людьми, приборами, древним предметом под камерой и сказанными фразами ожидалась хотя бы маленькая перемена. Вместо нее — лаборатория осталась лабораторией. Белые столы. Шкафы. Провода. Резиновый пол. Ланской у стены. Дюк у двери. Анастасия за черной линией. Руднев у пульта.

Потом появился звук.

Не громкий. Не музыка. Скорее низкое повторение на границе слуха, которое сначала казалось работой вентиляции. Через несколько секунд стало понятно, что вентиляция слишком ровная для такого рисунка. Звук шел толчками, но без ударов: короткое давление, пауза, более длинное давление, две паузы, снова короткое. Он не просился в уши. Он находил тело. В грудной клетке что-то начало отвечать раньше, чем слух успел дать этому название.

Ланской нахмурился.

— Это должно быть слышно?

— Частично, — сказал Руднев.

— А остальное?

— Остальное ощущается.

Дюк стоял неподвижно, но Анастасия увидела, как он чуть перенес вес с одной ноги на другую. Не от тревоги. От проверки пола.

На кольцо упал тонкий луч. Не сверху, а сбоку, из маленького проектора, закрепленного на стойке. Свет попал во внутренний край отверстия, скользнул по неровной поверхности, разбился на несколько тусклых пятен. На первый взгляд — ничего особенного. Просто свет на камне. Потом пятна начали повторять звук: становиться чуть ярче в момент давления, гаснуть в паузе, снова проступать. Кольцо не светилось. Скорее показывало, где свет не может удержаться.

Анастасия смотрела на внутренний край отверстия и ловила раздражающее желание исправить его глазами. Сделать ровнее. Собрать круг. Закрыть вытянутую сторону. Неровность не давалась. Чем дольше она смотрела, тем сильнее казалось, что это не дефект предмета, а дефект ее восприятия. Как будто круг был правильным, а она не могла увидеть его без искажения.

Она перевела взгляд на монитор. Там были графики. Графики выглядели успокаивающе: линия идет вверх, линия идет вниз, числа меняются, мир еще можно положить в окно программы. Руднев следил за ними слишком внимательно. Его лицо стало почти молодым от напряжения. Не от радости — от ожидания радости.

Звук изменился.

Он не стал громче. Просто в нем появилась глубина, которой не должно было быть у малого акустического контура. Раньше звук шел из углов комнаты. Теперь он как будто возвращался из места под центральным столом. Или за стеной. Или из самих предметов, которым наконец дали возможность говорить на языке, для которого они были сделаны.

— Сергеич, — сказал Дюк.

Руднев не ответил.

— Виктор Сергеевич, — сказала Анастасия.

Он поднял руку, не отрывая взгляда от экрана.

— Нормально. Это ожидаемое усиление.

— Кем ожидаемое? — спросил Ланской.

Руднев не посмотрел на него.

— Мной.

Дюк сделал шаг вперед. Не к столу — к Рудневу.

— На минимальных параметрах такого не было.

Руднев теперь был вынужден повернуться.

— Было.

— Я здесь был.

— Ты был при другом объекте.

— При трех других объектах.

— Этот точнее.

— Или нет.

Анастасия снова посмотрела на кольцо. Свет внутри отверстия двигался не по поверхности, а будто чуть глубже. Это было невозможно как оптическое явление и слишком слабое, чтобы назвать невозможным уверенно. Анастасия моргнула. Пятна вернулись на камень. Потом снова оказались глубже.

Она почувствовала, что ладони стали влажными.

Не страх. Еще нет. Страх приходит с именем, с причиной, с картинкой будущего. А это было раньше имени.

Сначала ноги стали чужими — тяжелыми и непослушными. Потом в горле появилась тонкая сухая нитка, будто кто-то протянул ее изнутри и слегка натянул. Дыхание не сбилось, но сделалось заметным: вдох пришлось брать отдельно, как предмет со стола.

Комната не изменилась. Те же приборы, стол, провода, лица. Только все вдруг оказалось расставлено не для работы, а для неудобного бегства: дверь стала дальше, Руднев — ближе, углы столов выпирающими, воздух — плотнее у самого лица.

Анастасия знала такие первые секунды. Пока еще можно решить, что ничего не происходит. Но тело уже реагирует.

— Надо остановить, — сказала она.

Руднев услышал. Пальцы его легли на ручку регулятора. Он мог повернуть ее вниз. Движение было простым, почти смешным в своей доступности: два сантиметра пластика, ребристый край, усилие большого и указательного пальцев.

Он не повернул.

— Еще двадцать секунд.

Дюк двинулся быстрее, чем Анастасия успела понять. Он оказался рядом с пультом и положил ладонь на край панели, не касаясь руки Руднева.

— Сейчас.

— Дюк, убери руку.

— Останови.

— Ты не понимаешь, что видишь.

— Я вижу, что тебе нравится.

Фраза попала жестко. Не грубо, а точно настолько, насколько Дюк вообще позволял себе точность в словах. Руднев побледнел не сразу. Сначала у него исчезло выражение хозяина. Потом — выражение ученого. Осталось лицо человека, которого поймали не на ошибке, а на удовольствии от нее.

Ланской молчал у стены. Рука у него была возле внутреннего кармана. Дюк не смотрел, но сказал:

— Не доставай.

— Я не…

— Не доставай.

Ланской убрал руку. Медленно.

Звук стал тяжелее еще на одну ступень. В лаборатории ничего не упало, не мигнул свет, не зазвенело стекло. Наоборот, все стало слишком устойчивым. Кабели на полу лежали как линии на чертеже. Стеклянные боксы стояли ровно. Чехол, сброшенный с монитора, висел на спинке стула и не шевелился. Но тень от стойки проектора легла не туда.

Анастасия увидела это случайно.

Стойка стояла слева от стола. Свет падал сверху и немного сзади. Тень должна была уходить вперед, к ней. Вместо этого тонкая черная линия вытянулась вбок, к шкафу, как если бы где-то в комнате появился второй источник света, невидимый и более властный. Она посмотрела на лампы. Потом на тень. Потом снова на лампы.

— Тень, — сказала она.

Руднев резко повернулся.

— Что?

— От стойки. Она не туда.

Дюк уже смотрел. В отличие от Руднева, он не стал искать объяснение на потолке. Он сразу принял тень как новую опасность, еще не зная ее устройства. Это было почти пугающе: как быстро его тело соглашалось с тем, что мир может нарушить правило, если нарушение нужно пережить.

Ланской шепотом произнес:

— Боже мой.

— Телефон, — сказал Дюк.

— Я не достал.

— И не достанешь.

Руднев, наоборот, подошел ближе к столу. Один шаг. Потом второй. Не в зону черной линии — пока рядом. Он смотрел не на тень, а на кольцо. Внутреннее отверстие теперь не казалось отверстием в камне. Оно выглядело как маленькое место, за которым есть глубина, но глубина не темная и не светлая. Просто не принадлежащая поверхности.

— Виктор Сергеевич, — сказала Анастасия. — Остановите.