Антон Гаврев Мир Куба

Глава 6. Мир смотрит

Телефон лежал экраном вниз рядом с кроватью. Сумка — у ножки стула, раскрытая, с торчащим краем блокнота и связкой ключей. На спинке висел вчерашний жакет, просохший после ночного дождя, но все еще сохранявший у подкладки слабый запах улицы, университета и металлического лифта. Анастасия увидела эти вещи не сразу как свои. Первые несколько секунд они стояли в комнате отдельно, как предметы, принесенные кем-то другим и оставленные для опознания.

Потом память вернулась не мыслью, а очередью прикосновений: грубая ткань рукава Дюка под пальцами, холодный воздух лаборатории, мокрые ступени у бокового выхода, стеклянная стена, в которой Руднев отражался темнее, чем был. Она резко села, и комната качнулась вокруг нее обычными стенами: шкаф, занавеска, стопка книг на подоконнике, кружка с недопитой водой. Все было на месте. Именно это и показалось неправильным.

Перед пробуждением ей снилось, что она бежит по длинному коридору без дверей. Коридор не был больничным, подвальным или университетским; он не успел стать местом. Он только вытягивался вперед, все время обещая поворот и не давая его. За спиной приближалось что-то тяжелое, высокое, но шагов не было. Только давление, будто воздух сзади становился гуще и подталкивал ее между лопаток. Она пыталась оглянуться и не могла: шея во сне держалась чужой рукой. В конце коридора вдруг открылись глаза — большие, мокрые, слишком внимательные. Они не появлялись из лица. Просто заняли все пространство перед ней, как два окна, за которыми кто-то давно стоял вплотную.

Анастасия проснулась без крика. Хуже: тело еще несколько секунд продолжало бежать. Бедра были напряжены, пальцы вцепились в край простыни, под языком стоял сухой металлический привкус. Она разжала руки, посмотрела на ногти, на белые полосы от ткани на ладонях, и медленно выдохнула. Гипнагогический образ. Остаточная реакция. Тревога. Недосып. Острая стрессовая фиксация после события, которому не нашлось нормальной рамки. Слова вставали одно за другим, как аккуратные папки на полку. В каждую можно было положить часть ночи, кроме самой главной: человек исчез в комнате, а остальные вышли на улицу и разошлись почти сразу, без договоренности, будто после неудачного разговора.

Телефон завибрировал.

Анастасия не взяла его сразу. Сначала посмотрела на экран: номер, который ночью пришлось подписать «Руднев», два сообщения; ниже — Ланской, уже три новых. Она разблокировала телефон и открыла последнее.

«Я не спал. На кадре правда что-то есть. Я не выкладывал».

Следующее:

«Руднев мне писал. Просит не делать глупостей. Нормально, да?»

И еще одно, отправленное двадцать минут назад:

«Ты проснулась?»

Анастасия задержала взгляд на этом «ты» дольше, чем на самом вопросе. Ночью они стояли в одной лаборатории у пустого места, и этого оказалось достаточно, чтобы человек перескочил через расстояние, которое в обычной жизни держалось бы еще неделями. Просто протянул руку через трещину в речи и сделал вид, что так и было. Она представила, как он набирал это сообщение: быстро, большим пальцем, не решаясь написать что-то вроде «вы живы?», потому что это прозвучало бы слишком серьезно даже для него.

Она не ответила. Открыла сообщения от Руднева. Ночных было два. Утром пришло третье.

«Я занимаюсь восстановлением последовательности. Не предпринимайте ничего до моего сообщения. В. С.»

Анастасии вдруг показалось, что сейчас постучат в дверь.

Не позвонят, а именно постучат — костяшками, настойчиво, официально. Потом голос из коридора скажет: «Откройте, полиция», и она встанет посреди комнаты в мятой одежде, с красной полосой на ладони от рукава Дюка, с телефоном в руке, не виноватая ни в чем и уже не способная объяснить, почему это не имеет значения. Она села тише, как будто шум мысли мог донестись до лестничной площадки. Через стену прошла вода по трубам. Где-то выше стукнула дверца шкафа. Все это запоздало оказывалось обычным шумом многоквартирного дома.

Анастасия положила телефон рядом, встала и босиком прошла в ванную. Плитка была холодной, и холод помог. В зеркале лицо выглядело почти обычным: кожа чуть суше, чем вчера, под глазами тени, волосы сбились у висков, две косички-дреды после сна легли неровно, одна выше другой. Она включила воду и несколько секунд смотрела, как струя ударяет в раковину, разбивается, собирается в маленькую воронку у слива. Вода делала все, что должна была делать вода. Падала вниз. Не вбок, не внутрь стены, не в то место, где у комнаты вдруг появляется лишняя глубина.

Она умылась, почистила зубы, взяла полотенце, закрыла глаза и сразу услышала цепь. Не снаружи, не в трубах, не за стеной. Внутри закрытых век. Секунду-другую не могла заставить себя открыть глаза и проверить зеркало сразу после этого. Потом все равно проверила. Глаза были ее. Обычная утренняя физиология, обычное невыспавшееся лицо человека, который слишком поздно лег и слишком рано проснулся. Если бы она сегодня принимала пациента с таким рассказом, то спросила бы не «что это значит», а «что с вами произошло до этого». Дальше — сон, питание, давление, уровень тревоги, наличие поддержки, возможность безопасного разговора. В этом списке не было пункта «куда делся человек, которого потянуло в черно-багровую складку воздуха».

На кухне она открыла окно. Утро уже началось без нее. Машины шли по мокрой улице, дворник в оранжевом жилете двигал по асфальту широкую щетку, у соседнего подъезда женщина застегивала ребенку куртку, ребенок вертелся и пытался наступить в лужу. От этих вещей не становилось легче. Они не утешали. Они просто занимали свои места так уверенно, что рядом с ними вчерашняя лаборатория выглядела не невозможной, а неприличной. Как будто реальность стыдилась не события, а того, что его нечем прикрыть.

Ланской написал еще раз.

«Надо решить, что делать».

Анастасия выключила экран. Решать с Ланским что-либо значило уже стоять в его кадре, даже если камеры рядом не было. Она поставила чайник, потом передумала и выключила. Есть дома не хотелось. Сидеть дома — тоже. Сегодня у нее была запись на одиннадцать, потом перерыв, потом две консультации после обеда. Нужно отменить. Причина может быть любой: внезапное недомогание, семейные обстоятельства, технический сбой. Она долго набирала слова, посмотрела на фразу и добавила: «Извините». Потом стерла извинение. Потом снова написала. Отправила так — с извинением, потому что даже сейчас ей было неловко оставлять людей без объяснения. Люди понимали такие формулировки, потому что они бережно не раскрывали ничего настоящего. Формулировки. Анастасия на секунду задумалась и посмотрела на несуществующую далекую точку. Нет, если она останется в квартире, то весь день будет слушать, как холодильник вздрагивает в углу, как трубы отвечают соседям, как за окном кто-то закрывает дверцу машины. Каждая мелочь получит право быть знаком.

Она оделась медленнее, чем обычно. Каждое действие требовало отдельного разрешения. Деловую одежду с вечера видеть больше не хотелось: жакет, рубашка, брюки — все это принадлежало лаборатории, Рудневу, лестницам университета, чужой уверенности в том, что правильная ткань удерживает правильную форму жизни. Анастасия открыла нижний ящик комода и достала то, что обычно надевала дома или после зала, когда не нужно было никому соответствовать: короткий спортивный топ в полоску, старые джинсовые шорты с жестким краем, плотные полосатые носки ручной вязки, которые смешно смотрелись с тяжелыми ботинками и поэтому нравились ей еще больше. Сверху она натянула длинную темную толстовку с широким капюшоном — теплую, почти грубую, закрывающую бедра и плечи так, будто под ней можно было спрятать не тело, а целое решение.

Погода не подходила к шортам. Люди вчера были в пальто, на улице держался сырой холод, окна дышали серым светом. Но Анастасия не собиралась гулять красиво. Ей нужно было вернуть себе ощущение, что тело принадлежит ей не только тогда, когда оно уместно. Носки легли на кожу мягко и плотно. Ботинки зашнуровывались долго; пальцы дрожали на шнурках, и это раздражало больше, чем хотелось признать. Кулон она надела последним. Кость легла на грудь холодной маленькой точкой. Не защита, не символ. Просто вещь, которую она сама выбрала когда-то до Руднева, до лаборатории, до черно-багровой глубины.

На улице воздух был светлый, почти холодный. После ночного дождя город выглядел вымытым не до чистоты, а до большей четкости: линии бордюров стали резче, листья на низких кустах темнее, стекла машин держали небо плоскими серыми пятнами. Люди шли быстрее, чем ей хотелось. Утро не оставляло места тому, кто еще не договорил с ночью. Оно тащило всех к своим делам: в метро, в офисы, в кофейни, к турникетам, к расписанию, к маленьким ежедневным обязанностям, которые спасали не смыслом, а повторяемостью.

Анастасия пошла к кофейне у метро, не самой любимой, но удобной. Там обычно было много людей и мало поводов задерживаться. Внутри пахло молотым зерном, мокрой шерстью, сладким сиропом и горячей бумагой стаканчиков. Очередь стояла криво: несколько человек у стойки, девушка с ноутбуком у окна, мужчина в пальто, говорящий в наушник слишком тихо, чтобы его разговор стал чужим, но достаточно напряженно, чтобы его напряжение заняло полкомнаты.

Бариста был новый или просто раньше не попадался ей в смену: молодой, узкоплечий, с выцветшими волосами под черной кепкой. Он принимал заказы быстро, не поднимая глаз до конца, только на секунду отмечая лицо клиента и сразу возвращаясь к экрану кассы.

— Большой американо, без сахара, — сказала Анастасия.

— На месте или с собой?

— С собой.

Он кивнул, нажал на экран, взял стакан. На руке у него был пластырь у основания большого пальца. Обычный телесный пластырь, чуть отклеившийся от воды. Анастасия смотрела на него, пока бариста писал имя на стакане.

— Настя, — сказала она, хотя он не спрашивал.

Он поднял глаза и улыбнулся.

Улыбка была неправильной не выражением, а отсутствием. Она появилась как обычная рабочая доброжелательность — короткая, усталая, предназначенная для клиента у стойки, — но не ушла, когда уже должна была исчезнуть. Губы оставались мягко растянутыми, и за ними не оказалось зубов, глаза смотрели прямо на Анастасию и не моргали. Не широко, не безумно, не как в кино про сумасшедших. Просто слишком ровно. Так смотрят не на человека, а на предмет, который наконец нашли в нужном ящике. В черной пустоте между губами шевельнулась слюна.

Анастасия моргнула. Перед ней стоял обычный молодой человек с чуть неровными передними зубами и пластырем на руке.

— Оплата картой? — спросил он.

Она приложила карту к терминалу. Аппарат пискнул слишком громко. За спиной кто-то переступил с ноги на ногу. Мужчина в пальто сказал в наушник: «Нет, до обеда точно не успеем». Девушка у окна засмеялась чему-то на экране. Никакой паузы в мире не произошло. Ничто не подтвердило увиденное и не взяло на себя часть ответственности.

Анастасия отошла к стойке выдачи. Сжала ремень сумки. Посмотрела на меню над кофемашиной: латте, капучино, фильтр, раф с лавандой, сезонный пряный сироп. Буквы держались ровно, цены не расползались, лампа над стойкой чуть гудела. Она медленно назвала про себя четыре предмета, которые видела: кофемашина, стаканы, зеленая наклейка на кассе, трещина на плитке возле мусорного ведра. Потом три звука: пар, шаги, ложечка в стакане. Две телесные опоры: ладонь на ремне, стопы в обуви. Один факт: она стоит в кофейне у метро, сегодня утро, вчера произошло событие, после которого возможны зрительные сбои.

— Настя!

Анастасия неожиданно вздрогнула.

Бариста поставил стакан на стойку. Она подошла, взяла кофе, и он снова улыбнулся — теперь шире, потому что произносил дежурное «холоше-е-ево дня-а-а». Он опять смотрел на нее не моргая, как на головоломку, в которой не хватало одной детали, но он никак не мог понять — какой. Между его зубами на мгновение показалось белое движение. Не пища, не пена, не свет. Маленькие плотные личинки извивались у десен, как будто искали место поглубже и не могли протиснуться. Они двигались будто насосы. Один выскользнул к нижней губе и исчез обратно.

Крышка стакана хрустнула у нее в пальцах.

— Осторожно, горячий, — сказал бариста.

Пластырь на руке отклеился еще сильнее, под ним виднелась красная полоска раздраженной кожи. Он уже смотрел не на нее, а на следующего клиента.

Когда первый шок прошел, Анастасия достала телефон и открыла камеру. Сделала это почти тайно, раздражаясь на себя за сходство с Ланским. Навела не на бариста, а на отражение в окне. Стойка двоилась поверх улицы, будто порождая дополнительное пространство: кофемашина, плитка, рука бариста, бумажные стаканы, серые прохожие за стеклом. Он повернулся к клиентке, улыбнулся. В отражении зубы были. Обычные.

Она опустила телефон.

В сообщениях висел Ланской. «Надо решить, что делать». Ниже — точка его последнего онлайна. Она набрала: «У меня было видение». Стерла. «Ты говорил, на записи слышна цепь?» Стерла и это. Потом открыла чат с Рудневым и написала: «Нужно поговорить». Несколько секунд смотрела на фразу. Она выглядела слишком бедно для того, что уже произошло, но всякая более точная формулировка начинала распадаться в руках. «Бариста без зубов» нельзя было отправить профессору. «Личинки во рту» нельзя было отправить никому.

Она не отправила.

Анастасия вышла на улицу, не сделав глотка. Кофе жег ладонь через картон, и это было хорошо. Боль от температуры была прямой, простой, без подтекста. У входа в метро она остановилась у урны и несколько секунд держала стакан над отверстием, не решаясь выбросить. Потом поставила его на металлический край. Кофе остался там, среди чужих стаканчиков и мятых чеков, маленькая невыпитая попытка нормальности.

Вниз по ступеням метро тянуло теплым железным воздухом. Запах был обычный: пыль, тормозные колодки, мокрая одежда, чьи-то духи, сухая резина эскалатора. В этом запахе было столько ежедневного, что на мгновение ей стало почти стыдно за свой страх. Метро не могло знать про лабораторию. Оно возило людей независимо от их ночей: сонных, злых, влюбленных, простуженных, опаздывающих, слишком громко говорящих, слишком тихо плачущих у стены. В нем всегда было место чужому горю, потому что оно никого не различало.

На платформе она встала ближе к колонне. Не у края. Поезд пришел через две минуты, выкатился из тоннеля с плотным нарастающим шумом, воздух толкнул людей в лица, кто-то рядом поправил шарф. Двери открылись. В вагоне было не переполнено, но сидячих мест не было. Анастасия вошла и осталась у дверей, держась за вертикальный поручень.

Состав дернулся и пошел. В тоннеле все сразу вытянулось в один размытый мазок: кабели, бетон, бегущие лампы, черные промежутки между ними. Отражение вагона дрожало поверх темноты. Лица пассажиров накладывались на пустой тоннель, как плохо совмещенные кадры: девушка с телефоном, мужчина с газетой, старик с букетом каких-то желтых цветов, которые смотрелись в утреннем метро почти вызывающе.

Анастасия заставила себя смотреть прямо в стекло. Не искать. Не проверять каждую тень боковым зрением. Глаз все равно соскальзывал: в черноту, потом на отражение, потом опять в черноту. В какой-то момент за ее плечом будто проявился силуэт высокого человека, стоящего слишком близко. Не лицо, не фигура целиком, только темное уплотнение там, где по отражению никого не должно было быть.

Она резко обернулась.

Никого.

Только пассажиры, поручни, рекламная наклейка на стекле, женщина с влажными волосами, которая поправляла шарф. Анастасия успела почувствовать неловкость собственного движения — маленькую социальную боль человека, который дернулся без причины на глазах у других. Анастасия снова перевела взгляд на стекло.

Все пассажиры стояли без голов.

Плечи, воротники, шеи, обрезанные там, где должно было начинаться лицо. Девушка с телефоном держалась за поручень. Мужчина с газетой встряхнул загибающиеся листы. Старик переминался с ноги на ногу. Тела продолжали свое маленькое вагонное равновесие, как будто головы всегда были лишней деталью, которую только что убрали для удобства.

Анастасию бросило в жар. Шея застыла, будто в нее вставили холодный металлический штифт, а глаза с почти болезненным усилием держались на надписи «не прислоняться», не позволяя себе скользнуть туда, где должен был начинаться срез. Только боковое зрение все равно ловило эти расфокусированные темные провалы — влажные, неровные, слишком близкие.

Один из темных провалов сделал шаг к Анастасии и приблизился к ее спине. Из раскрытого среза поднялся влажный звук. Попытка речи, застрявшая в мясе, которого не должно было быть видно. Он сделал еще один шаг к ней.

Анастасия инстинктивно сделала шаг и ударилась о стекло двери.

— Вы выходите? — спросил мужчина.

Перед ней стоял обычный мужчина в синей куртке. С головой. С усталым лицом, щетиной на подбородке и недовольством человека, которому перекрыли проход. За ее плечом открылись двери вагона. Станция шумела, люди выходили и входили, кто-то протиснулся мимо нее, задев сумкой.

— Вы выходите? — повторил мужчина.

— Да, — сказала Анастасия.

Она вышла на станцию, хотя это была не ее остановка. Двери закрылись за спиной. Поезд ушел, унося обычные головы, обычные сумки, обычную утреннюю тесноту. На платформе люди двигались вокруг нее, обтекая, как вода камень. Никто не смотрел так, как должен был смотреть, если бы только что видел то же самое. Никто не кричал. Никто не снимал на телефон. Мир не оставил свидетелей, кроме нее, и этим сделал увиденное почти непригодным для правды.

Она дошла до скамьи и села. Руки дрожали не заметно, а мелко, внутри кистей. Анастасия положила ладони на колени и прижала пальцы к ногам. Станция была облицована светлым камнем. На стене рекламировали курсы китайского и стоматологию с семейной скидкой. С белого плаката улыбалась женщина с такими ровными зубами, что Анастасия отвернулась слишком резко.

Она попыталась разложить увиденное по знакомым полкам. Острое стрессовое состояние. Дереализация. Краткий зрительный сбой на фоне недосыпа и перегрузки. Мозг после невозможного события ищет форму угрозы и находит ее там, где есть темнота, отражение, чужое лицо, резкий звук. Все это можно было произнести спокойным голосом и даже записать в карту наблюдения, если бы речь шла о другом человеке. Проблема была в том, что ни один термин не отменял простого факта: на несколько секунд вагон был полон тел, которым не хватало голов, и мир после этого продолжил ехать по расписанию.

Она пошла к переходу между станциями. Коридор был длинный, с низким потолком и рекламными щитами через равные промежутки. Свет от них делал лица прохожих плоскими. На щитах мелькали улыбки, руки, чистые халаты, пластиковые овощи, счастливые люди, не знающие, что их счастье напечатано на пленке и подсвечено изнутри.

Навстречу шел человек в капюшоне. Анастасия заметила его не сразу, а когда между ними осталось метров двадцать. Взгляд почему-то именно его выхватил из толпы и приклеился. Какая-то хламида под темной курткой, капюшон натянут низко, в руке пакет из супермаркета. Обычный человек, из тех, кто иногда попадается в метро, которого в переходе не хочется разглядывать. Он кашлянул, отвернувшись к стене. Потом пошел дальше.

Плечи у него были перекошены. Не сильно. Так может быть у человека с больной спиной, тяжелой сумкой, старой травмой. Но перекос не совпадал с шагом. Одна сторона тела будто чуть запаздывала за другой, как плохо прикрученная деталь. Анастасия замедлилась. Сердце ударило в горло, но она заставила себя не останавливаться. После кофе и метро она уже понимала опасность собственного взгляда: если начать проверять каждую неправильность, город превращался в ловушку без дверей.

Человек в капюшоне прошел мимо. От него пахло мокрой тканью, табаком и чем-то кислым. Он не посмотрел на нее. Кашлянул еще раз, глухо, почти внутрь себя. Пакет шуршал в руке. Анастасия прошла еще несколько шагов, потом все-таки обернулась. Человек резко остановился. Спиной к ней, чуть сгорбившись, у рекламного щита с белозубой моделью. Пакет висел в руке. Голова была повернута не назад, а в сторону, к стене, будто он слушал, что происходит за плиткой.

Она не побежала. Бег был бы признанием, а признание требовало решить, что именно она признает: угрозу, галлюцинацию, собственный страх или чужой взгляд, прилипший к затылку. Поэтому она просто ускорила шаг, сохраняя видимость человека, который вспомнил о времени. Так ходят те, кто опаздывает, а не те, за кем кто-то идет. Эта разница вдруг стала важной, почти спасительной. Если снаружи движение еще можно было назвать обычным, значит, внутри тоже оставалась возможность не развалиться сразу.

Переход закончился лестницей. Наверху был вестибюль, турникеты, люди. На последних ступенях она обернулась еще раз. Человек в капюшоне исчез.

Теперь ей казалось, что все бросают на нее взгляды. Женщина у турникета задержала взгляд на ее голых коленях и слишком быстро отвернулась. Мужчина с рюкзаком окинул ее толстовку, ботинки, дреды, будто собирал признаки в неприятный список. У стеклянной двери подросток что-то сказал другу, и оба усмехнулись.

Она вдруг поняла, что хочет позвонить кому-нибудь просто так, без объяснений, чтобы на другом конце сказали обычное: «Да, слушаю». Не помогли, не поверили, не спасли — просто ответили. Она пролистала контакты до буквы «М», остановилась, закрыла список. Ни одно имя не выдерживало того, что ей нужно было сказать.

На улице день потерял глубину. Облака опустились ниже, стекла домов взяли на себя свинцовый цвет неба, и весь город сделался плоским, как снимок, который слишком долго проявляли в плохом растворе.

На секунду город открылся ей не улицами, а рукотворными ущельями. Дома стояли по обе стороны дороги высокими ровными стенами, окна темнели ячейками, люди текли между ними плотной теплой массой, и никто не замедлялся настолько, чтобы заметить в другом человеке беду раньше, чем она станет препятствием на пути. Если она сейчас упадет, поток не остановится. Он разомкнется, обойдет, кто-то наклонится, кто-то достанет телефон, кто-то скажет: «Женщине плохо», — и в этих словах уже будет способ передать ее чужим рукам.

Мысль пришла не фразой, а картинкой: она лежит на мокрой плитке у входа в метро, сумка раскрыта, телефон в стороне, тело вывернуто в некрасивой, стыдной позе, прохожие обходят осторожно, с озабоченными лицами, не желая наступить в чужую беду. Кто-нибудь заметит дреды, татуировки, голые колени под длинной толстовкой и скажет почти шепотом, но так, чтобы услышали рядом: наркоманка. И люди потратят, возможно, последние драгоценные минуты не на ее спасение, а на свои версии происходящего. На право не брать эту ношу.

Анастасия вздрогнула от этой картинки сильнее, чем от бариста и безголовых пассажиров. То еще можно было попытаться объяснить: стресс, недосып, сбой восприятия, испуганный мозг, который достраивает угрозу из любой щели. А в этой картинке не было ничего невозможного. Только очень возможное одиночество.

И сразу, будто из этого одиночества, полезли вопросы. Сделала ли она там, в лаборатории, все, что могла? Правильно ли отступила, когда Руднев начал укладывать невозможное в аккуратные слова? Должна ли была взять ситуацию в свои руки, не ждать, не соглашаться, не позволять ему решать, что теперь считается реальностью? А сейчас — что? Пойти в полицию? Сказать: человек исчез в лаборатории, но тела нет, четкой записи нет, а профессор просит не делать глупостей? Почему она не пошла сразу? Почему дала Рудневу время? Почему вообще позволила ему стать единственным человеком, у которого будто бы есть право объяснять случившееся?

Ответ пришел неприятно ясно: она сама загнала себя в ловушку. Не в лабораторную, не в мистическую, не в ту черно-багровую глубину над столом, а в самую обычную человеческую зависимость — от того, кто говорит спокойнее, знает помещение, владеет ключами и просит подождать.

Анастасия стояла у входа в метро, почти съежившись в маленькую точку, мешая потоку. Кто-то задел ее плечом, пробормотал грубость и пошел дальше.

Она вспомнила, как долго собирала себя после той жизни, где за нее решали даже интонацию. Как заново училась занимать место, не сжиматься от чужого шага за спиной. Как вытаскивала себя из чужой власти почти по сантиметру: возвращала голос, одежду, жесты, право не объясняться. Как потом решила, что из этого можно сделать не только личное спасение, но и профессию — помогать тем, кто тоже ищет выход. Когда-то это казалось серьезным, почти несокрушимым. Теперь — смешным, жалкой потугой удержать кирпич пальцем перед обвалом здания.

Нет. Она же профессиональный психолог. Она знает, как работает испуг. Знает, как тело после удара ищет повторение удара в каждом звуке. Знает, что острое состояние проходит, если не кормить его новыми доказательствами. Пройдет и это. Нет безвыходных ситуаций.