Andromeda 07 В память о тебе

Глава 6. Садовник и тень

Информация о братьях Винер не хотела раскрываться. Я просидела в городском архиве три часа, перерывая пыльные подшивки старых газет, списки предпринимателей, реестры закрытых фабрик. Итан был рядом — листал микрофильмы с такой сосредоточенностью, будто от этого зависела его жизнь. Но к полудню даже он начал потирать переносицу — жест, который я уже выучила как признак усталости.

— Трое, — сказал я, отодвигая очередную папку. — Самуил Винер, старший. Основатель. Умер в 2000 году от сердечного приступа. Его сыновья — Лев, Михаил и Давид. Лев был главным инженером, Михаил — коммерческим директором, Давид — главным бухгалтером.

— И где они сейчас? — спросил Итан.

— Лев умер в 2003-м, есть некролог. Михаил… исчез в 2008 году. Просто вышел из дома и не вернулся. Дело закрыли за отсутствием улик. А Давид… — я ткнула пальцем в выцветшую заметку из местной газеты. — Давид жив. Ему пятьдесят один год. Он проживает в пригороде, на Лимонной улице, двадцать три.

— Жив? — Итан поднял бровь. — И никто его не трогал всё это время?

— Старый, больной, никому не нужный. — Я захлопнула папку. — Едем.

Лимонная улица оказалась тупиком на окраине города, где асфальт переходил в грунтовку, а фонарные столбы торчали как редкие зубы. Дом номер двадцать три стоял в глубине запущенного сада — яблони с кривыми ветвями, кусты смородины, покосившийся забор. Возле калитки сидел рыжий кот — точная копия моего Рыжика, только старше и наглее.

— Вы остаётесь в машине? — спросил Итан, когда я вылезла.

— Нет. Идём вместе. Старики лучше реагируют на женщин.

— Сексизм?

— Опыт.

Мы прошли по гравийной дорожке к дому — старой деревянной даче с облупившейся краской и заколоченным окном на втором этаже. Дверь была приоткрыта. Я постучала — никто не ответил. Позвала — тишина.

— Сзади, — сказал Итан, кивнув в глубь участка.

За домом, под старой грушей, возился в земле старик. Он был маленьким, ссохшимся, как прошлогодний гриб, в застиранной рубахе и резиновых сапогах. Лысая голова блестела на солнце, пальцы, унизанные артритными узлами, перебирали комья земли.

— Мистер Винер? — спросила я, подходя ближе.

Старик поднял голову. Глаза — водянисто-голубые, с красными прожилками — смотрели сквозь меня, как через чистое стекло.

— Ась? — сказал он.

— Давид Винер? Я следователь Юри Грейнджер. Можно с вами поговорить?

— Говори, — он вернулся к земле. — Только я глухой на одно ухо. И на другое тоже плохо.

Я присела на корточки, чтобы быть на уровне его глаз. Итан остался стоять в отдалении — его массивная фигура в чёрной куртке явно нервировала старика.

— Ваша фабрика, мистер Винер. «Братья Винер». Металлическая галантерея.

— Была фабрика, — кивнул он. — Закрыли. Давно.

— Вы знаете, что на фабрике после закрытия что-то происходило? Может быть, её использовали не по назначению?

Старик замер. Медленно повернул голову в мою сторону.

— А вы кто сказали?

— Следователь.

— А по какому делу?

— Я расследую серию убийств. Старых. Пуговицы с вашей фабрики находили на местах преступлений.

Он долго молчал. Так долго, что я начала думать, не оглох ли он окончательно. Потом он выпрямился с трудом — хрустнули позвонки — и уставился на меня своими мутными глазами.

— Лёвка умер, — сказал он. — А Михал… Михал пропал. Я один остался. И я ничего не знаю. Ни про какие убийства. Фабрику закрыли в две тысячи шестом. Всё, что там было после, — не наша вина.

— Кто-то мог использовать помещение без вашего ведома?

— Мог. Я продал здание городу в двадцать четвертом году. После этого — не моё дело.

— У вас есть документы? Кому продали? Какие-нибудь бумаги?

Старик махнул рукой в сторону дома.

— Всё в коробках на чердаке. Ищите. Мне всё равно. — Он снова нагнулся к земле. — Вы мешаете, мисс. У меня морковь, если не выдернуть сегодня, перезреет.

Я поняла: больше он ничего не скажет. Мы с Итаном обыскали чердак — пыльный, забитый паутиной и мышиным помётом. Коробки с документами оказались частично съедены, частично рассыпались в труху. Единственное, что удалось найти — копию договора купли-продажи здания городу. И больше ничего.

— Бесполезно, — сказал Итан, когда мы вышли на воздух. — Старик либо ничего не знает, либо боится.

— Либо и то, и другое. — Я убрала договор в папку. — Нужно искать Михаила. Пропавшего брата.

— Он пропал восемнадцать лет назад. Мёртв, скорее всего.

— А вдруг нет? — я посмотрела на Итана. — Вдруг он живёт под другим именем? Вдруг это он?

— Вы думаете, сорока восьмилетний мужик убивает девушек и наряжает их в свадебные платья?

— Маньяки бывают разного возраста.

Итан не ответил. Но я видела: он не верит. И, честно говоря, я сама не верила. Но других зацепок не было.

Поиски Михаила Винера оказались адовым трудом. Я перерыла архивы бюро записей, больницы, даже морги — ничего. Словно человек растворился. Я потратила на это два дня — после работы и в обеденные перерывы, пока Итан ворчал, что я игнорирую текущие дела.

А потом я решилась на отчаянный шаг.

Секретный архив городского управления — место, куда имели доступ только начальник отдела и его заместители. Там хранились дела, которые не подлежали публичной огласке: закрытые расследования, личные дела высокопоставленных лиц, материалы по особо опасным преступникам. И, по слухам, копии старых отчётов по пропавшим людям, включая дело Веры.

Я задержалась в участке после смены. Ричард ушёл домой, Валенсия — тоже. Джейк и Мэгги поехали на вызов. Остался только Итан, который работал в своём кабинете, и дежурный у входа.

Я прошла в коридор, где висела табличка «Архив. Посторонним вход воспрещён». Дверь была закрыта на электронный замок — мой пропуск его не открывал. Но я заметила, что техничка оставила окно в туалете приоткрытым. А туалет примыкал к архиву.

Не горжусь тем, что сделала. Но я влезла. Через окно, измазавшись в побелке, чуть не сломав каблук и проклиная себя за идиотизм. В архиве было темно и холодно. Я включила фонарик, нашла стеллаж с буквой «Г» — Грейнджер. Дело Веры было там. Тоненькое, как и в обычном архиве. Но рядом лежала другая папка — «Фабрика братьев Винер». Я протянула к ней руку…

— Юри, что вы здесь делаете?

Голос Ричарда за спиной ударил током. Я обернулась. Он стоял в дверях — его пропуск открыл замок бесшумно. В руке — термос с кофе. И лицо — такое, каким я его никогда не видела: не усталое, не мудрое, а твёрдое и холодное.

— Сэр, я могу объяснить…

— Вы проникли в закрытый архив без разрешения. — Он подошёл ближе. — Это нарушение всех мыслимых инструкций.

— Я ищу информацию, которая может помочь раскрыть серию убийств.

— Какую информацию? Ту, что не дали вам по официальному запросу? — Ричард взял папку «Фабрика братьев Винер» из моих рук. — Здесь нет ничего, что помогло бы вам, Юри. Это коммерческая тайна старого дела, не имеющая отношения к вашей сестре.

— Откуда вы знаете?

— Потому что я просматривал эти документы двадцать лет назад. И вынес вердикт: они не относятся к исчезновению Веры Грейнджер.

Я замерла.

— Вы знали? Вы знали об «Фабрике братьев Винер» и о «Атлас Трейдинг»? О связи моего отца с фабрикой?

Ричард вздохнул. В его глазах что-то дрогнуло — сожаление? Усталость?

— Я знал. И я думал, что, закрыв это дело, защищаю вас. Вы были ребёнком, Юри. А теперь вы — мой подчинённый, который лезет туда, куда не следует.

— Вы не имели права скрывать от меня это!

— Я имел право как ваш начальник и как человек, который отвечает за безопасность этого города. — Он сунул папку обратно на полку. — Вы отстранены от работы на четыре дня. Сдайте оружие и жетон дежурному.

— Вы не можете!

— Могу. И делаю это ради вашего же блага. — Он посмотрел мне прямо в глаза. — Остыньте, Юри. Займитесь собой. А когда вернётесь — мы поговорим. Но без самодеятельности.

Я сдала оружие и жетон в полной тишине. Итан вышел в коридор, увидел моё лицо и всё понял без слов.

— Четыре дня? — спросил он.

— Четыре.

— Я поговорю с ним.

— Не надо. Он прав — я нарушила инструкцию.

— Но вы искали правду.

— Правда не оправдывает незаконное проникновение. — Я взяла свою сумку. — Увидимся через четыре дня.

— Юри, — Итан остановил меня у выхода. Впервые назвал по имени. — Вы не сдадитесь?

Я обернулась.

— Нет.

— Хорошо. Потому что я бы на вашем месте не сдался.

Эти четыре дня я не сидела сложа руки. Я обзвонила все морги и больницы в радиусе ста километров — никаких следов Михаила Винера. Написала запросы в архивы соседних городов — ответы должны были прийти через неделю. Перерыла старые газеты в электронной библиотеке — ничего.

К концу третьего дня я чувствовала себя выжатой, как лимон. Рыжик ходил за мной хвостом, жалобно мяукал и требовал внимания. Я сидела на кухне в пижаме, с кружкой кофе, передо мной лежали фотографии, документы, распечатки — весь этот мусор, который должен был сложиться в картину, но не складывался.

В дверь позвонили.

На пороге стояла Агата. Моя лучшая подруга со школьных времён, единственный человек, который знал про моё прошлое всё и никогда не жалел меня. Агата была высокой, худощавой, с копной рыжих кудрей, которые она вечно закалывала в небрежный пучок. Веснушки рассыпались по всему лицу, зелёные глаза смотрели насмешливо и ласково одновременно. Сейчас на ней был поношенный джинсовый комбинезон и кеды — её униформа официантки в кафе «У Мэри», которое посещало ровно три клиента в день.

— Ты выглядишь как зомби, — сказала она, входя без приглашения. — Я принесла вино. И пирог. И приказ.

— Какой приказ? — я посторонилась, пропуская её.

— Ты идёшь со мной развлекаться. Хватит сидеть в этих четырёх стенах и пялиться на бумажки. У тебя глаза краснее, чем у Рыжика.

— Меня отстранили от работы, — сказала я, закрывая дверь. — Я должна найти зацепку.

— Ты должна отдохнуть, чтобы голова работала. — Агата поставила вино на стол, сунула пирог в холодильник. — Собирайся. Идём в кино, потом в парк, потом — куда глаза глядят.

Я хотела отказаться. Но Рыжик уже тёрся о ноги Агаты, а она смотрела на меня так, что спорить было бесполезно.

— Ладно, — сдалась я. — Но только потому, что ты принесла пирог.

— О, моя тактика безотказна.

Мы сходили на дурацкую комедию, где смеялись только мы вдвоём (остальные зрители молчали). Потом гуляли по городскому парку — Агата заставила меня съесть сахарную вату и покататься на колесе обозрения, хотя я панически боялась высоты.

— Ты побледнела, — заметила Агата, когда мы поднялись на самую верхнюю точку.

— Я ненавижу высоту.

— Это потому что ты упала с обрыва в детстве. Надо преодолевать страхи.

— Преодолевать — не значит лезть на чёртово колесо!

Она рассмеялась. Я тоже — невольно, сквозь зубы. Ветер трепал её рыжие кудри, и на секунду я забыла о пуговицах, убийствах, пропавших братьях и отстранении.

Вечером мы посидели в баре, выпили по бокалу вина, вспоминали школьные годы, как я провалила вступительный тест по истории, а Агата — как разбила тарелку в ресторане и убежала. К одиннадцати я вернулась домой — уставшая, но чуть более живая, чем утром.

Агата ушла, пообещав завтра заскочить снова. Рыжик встретил меня у порога, требовательно мяукая — видимо, обиделся, что его не взяли в кино.

— Извини, малыш, — я подхватила его на руки. — В следующий раз возьму.

Я прошла в комнату и остановилась.

На полу, среди разбросанных бумаг, лежала фотография. Та самая, которую мать сунула мне в папку — старый семейный снимок. Мне пять лет, Вере десять. Мы стоим на крыльце родительского дома, лето, мы в одинаковых платьях. Вера улыбается, я смотрю в камеру исподлобья. Обычная детская фотография.

Но Рыжик тёрся именно об эту фотографию. Он ластился к ней, будто чувствовал что-то родное.

Я опустилась на колени, взяла снимок. Перевернула — на обороте маминым почерком: «Юри и Вера, 2008». Всё как обычно.

И тут я заметила.

За нашими спинами, в глубине кадра, у крыльца стоял мужчина. Наверное, садовник или сосед — я не помнила его. Он был в тени, лицо почти неразличимо. Но одежда… серая рубаха. И что-то в его позе — как он стоял, опустив руки, чуть ссутулившись — показалось мне чудовищно знакомым.

Я поднесла фотографию к лампе.

Это был не сосед. Я узнала его. Не лицо — лицо оставалось размытым. Но фигура, осанка, то, как он держал левую руку чуть согнутой…

Человек с пустым лицом. Тот самый. С топором.

Он стоял на крыльце моего дома за два года до того, как убил Веру.

Я выронила фотографию. Рыжик мяукнул и ткнулся носом в мою ладонь.

— Боже мой, — прошептала я. — Он знал нас. Он всё это время был рядом.

Я схватила телефон и набрала Итана. Гудок, второй, третий.

— Грейнджер? — его голос был сонным. — Четыре часа утра. Вы в курсе?

— Итан, — я едва дышала. — Я знаю, кто он. Точнее, я знаю, что он был на фотографии с моей семьёй. За два года до убийства Веры. Он стоял на крыльце моего дома.

Тишина. Потом резкий шорох — он сел в кровати.

— Вы уверены?

— Рыжик показал. Он тёрся о фотографию. А я присмотрелась.

— Рыжик показал? — в его голосе прорезалось сомнение.

— Итан, не важно кто. Важно — что. Мне нужно найти этого человека. Он — связь между фабрикой, моей семьёй и убийствами.

— Завтра утром я приеду. А сейчас — спите.

— Я не усну.

— Попробуйте. Завтра будет тяжёлый день.

Я сбросила звонок. Посмотрела на фотографию, на кота, на разбросанные по полу документы

Человек с пустым лицом был где-то там. Живой. Всё эти годы. Он стоял на моём крыльце, смотрел, как мы играем, знал, где мы живём, где ходим за ягодами.

И он убил Веру.

Я взяла Рыжика на руки, прижала к груди.

— Мы найдём его, — сказала я коту. — Я обещаю.

Кот мяукнул. Будто поверил.

Глава 7. Ревность и красное вино

Утро после звонка Итану выдалось тяжёлым. Я почти не спала — всё смотрела на фотографию, на размытую фигуру в серой рубахе, на Веру, которая улыбалась, не зная, что через два года её убьют. Рыжик спал у меня на коленях и мурлыкал — единственный, кто в эту ночь чувствовал себя спокойно.

К девяти утра я приняла решение. Нужно ехать к матери. Одна. Итан, конечно, обидится, но он и так слишком много для меня сделал. А мать может знать больше, чем говорит. Особенно если показать ей фотографию.

Я надела джинсы и свитер, сунула снимок в карман, поцеловала Рыжика в пушистую голову и вышла. Дождь кончился, город блестел мокрым асфальтом, и пахло свободой — четыре дня отстранения подходили к концу, но сегодня я ещё была сама себе хозяйка.

Такси до родительского дома заняло полчаса. Я попросила водителя подождать — не была уверена, что задержусь надолго.

Мать открыла дверь почти сразу, будто стояла у окна и ждала. На ней был старенький халат, волосы не уложены — я редко видела её такой домашней, без маски идеальной хозяйки.

— Юри? — она моргнула. — Ты одна? Что-то случилось?

— Ничего. Просто… хотела поговорить.

Она посторонилась. В доме пахло корицей и яблоками — мать снова пекла. Я прошла на кухню, села за стол. Мать налила чай, поставила тарелку с пирогом.

— Папа на работе? — спросила я.

— Уехал со Стефаном на фабрику. Какие-то проблемы с поставками. Вернутся только к вечеру. — Она села напротив, сложила руки на столе. — Ты поэтому приехала? Чтобы его не застать?

— И поэтому тоже. — Я отпила чай. — Мам, я хотела спросить про фотографии, которые ты мне дала.

Мать напряглась. Я заметила, как дёрнулся её палец на чашке.

— Что с ними?

— Я нашла кое-что. — Я достала снимок из кармана, положила на стол. — Посмотри. Вон там, за нами. У крыльца. Мужчина в серой рубахе.

Мать взяла фотографию, поднесла к свету. Долго всматривалась. Потом покачала головой.

— Не помню. Может, садовник? Или сосед? Их тогда много ходило по участку — стройка была, ремонт…

— Посмотри внимательнее. Он стоял там, когда нас фотографировали. Не подошёл, не поздоровался. Просто стоял и смотрел.

Мать надела очки — я и не знала, что она уже пользуется очками для чтения. Наклонилась к снимку.

— Нет, Юля. Прости. Лица почти не видно, тень. И рубаха… у половины мужчин в посёлке были такие.

— А через два года, когда убили Веру, — я старалась говорить спокойно, — участковый нашёл такую же пуговицу. От рубахи. Но он её выбросил.

Мать побледнела. Положила фотографию на стол, как будто та обжигала пальцы.

— Ты хочешь сказать, что этот человек… что он убил Веру?

— Я не знаю. Но он был рядом. За два года до того, как Вера пропала. Он знал нас, знал, где мы живём, где собираем ягоды. — Я убрала снимок обратно в карман. — Ты правда его не помнишь?

— Правда. — В голосе матери прозвучала такая усталость, что мне стало стыдно. — Прости, дочка. Я бы хотела помочь. Но я не помню.

Мы допили чай в тишине. Я съела кусок пирога — он оказался очень вкусным, и от этого почему-то стало ещё грустнее. Мать смотрела на меня, и в её глазах я читала то, что она не решалась сказать.

— Юри, — начала она, когда я встала мыть чашку. — Послушай… Ты живёшь одна, в маленькой квартире, работаешь на опасной работе. Может быть, переедешь обратно? Комната твоя стоит пустая. Стефан бы обрадовался.

Я поставила чашку в сушилку.

— Мам, я не могу.

— Почему?

— Потому что мне двадцать три года. Потому что у меня своя жизнь. Потому что… — я запнулась, — потому что если я вернусь сюда, я никогда не найду того, кто убил Веру. Я буду сидеть в этой красивой, чистой комнате, пить чай с пирогом и делать вид, что ничего не случилось. А я не могу делать вид.

Мать опустила глаза. Я подошла, поцеловала её в щёку.

— Я позвоню. Обещаю.

Она кивнула, не поднимая головы. Я вышла, и дверь закрылась за мной с тихим щелчком.

Водитель такси всё ещё ждал. Я назвала адрес Джереми — антикварный магазин «Эпоха». Не то чтобы я планировала туда ехать. Просто ноги сами принесли.

Магазин был уже закрыт — на двери висела табличка «Closed». Но за витриной горел свет, и я увидела Джереми. Он стоял у прилавка, протирал старую лампу и напевал что-то себе под нос. Я постучала.

Он поднял голову, увидел меня, улыбнулся. Отложил лампу, подошёл к двери, отпер замок.

— Юри! Какими судьбами? Я думал, ты на работе.

— Меня отстранили на четыре дня. Сегодня последний.

— Ну, тогда тем более. — Он распахнул дверь шире. — Заходи. Я как раз закрываюсь, но для тебя всегда открыто.

В лавке пахло старым деревом, воском и ещё чем-то неуловимо приятным — может быть, тем самым ладаном, который я почувствовала в прошлый раз. Джереми снял очки, протёр их.

— Голодная?

— Вроде того.

— Тогда бросай сумку. Я знаю одно место. Не пафосное, но кормят там божественно.

Я согласилась. Мы вышли, он запер лавку, и мы пошли по вечерним улицам. Ресторан оказался маленьким итальянским местечком в подвале старого дома — свечи, красные скатерти, пахло чесноком и розмарином. Джереми заказал пасту и бутылку кьянти.

— За встречу старых друзей, — поднял он бокал.

— За встречу, — ответила я.

Мы вспоминали школу. Как он подарил мне шоколадку, а я подумала, что он флиртует, а он просто хотел задобрить меня перед экзаменом по математике. Как я пролила кофе на его конспекты, а он не рассердился, а переписал всё заново своей рукой. Как мы ночью сидели в кафе и гадали, кем станем через десять лет.